Месть Королеве. Воздаяние.

      Школьный двор гудел как улей, из которого только что вынули рамки. Дети вылетали из дверей, рюкзаки хлопали по спинам, кто-то заливисто смеялся, кто-то уже тянул родителей к машинам, нетерпеливо дёргая за рукав. Воздух был свежим, морозным, с нотками хвои от ближайшей ёлки у ворот.       У ограды, прислонившись плечом к холодному металлическому столбу, стояла Зелена. На ней было обычное зелёное пальто. Волосы были собраны в низкий хвост, несколько прядей выбились и мягко касались шеи, где ещё едва угадывался след от чужих зубов. В руках — бумажный стакан кофе навынос, уже почти остывший.       — Ты уверена, что тебе вообще сюда можно? — голос Крюка раздался сбоку с привычной насмешливой интонацией.       Он появился почти бесшумно — чёрная кожаная куртка, короткая щетина, лёгкая улыбка, которая всегда балансировала на грани обаяния и провокации. Зелена даже не повернула голову.       — Если ты намекаешь на запрет приближения к детям, — ответила она холодно, — советую начать с себя, небритый мужчина средних лет в кожаных штанах.       Крюк усмехнулся — коротко, но искренне.       — Я, по крайней мере, не накладывал на людей никаких заклятий.       — Ты до сих пор об этом? Боже, Киллиан. Я лишилась магии. Ты лишился возможности драматично страдать. Смирись.       — Смириться? — он шагнул ближе, понизив голос. — Ты заколдовала меня.       — Не тебя, а твои губы, — Зелена наконец отставила стакан на край ограды, движение вышло небрежным. — Это большая разница.       Он фыркнул, но в глазах мелькнула искра раздражения.       — Я не могу поцеловать Эмму, не рискуя лишить её сил.       — Во-первых, — она скрестила руки на груди, — ты можешь. Просто последствия тебе не нравятся. Во-вторых, я теперь обычный человек, если ты вдруг пропустил этот захватывающий поворот сюжета. Так что снять заклятие — не ко мне.       Крюк сжал челюсть.       — Ты сделала это из злости.       — Конечно, — Зелена пожала плечами — легко, почти равнодушно. — Я вообще почти всё делаю из злости. Ты только сейчас заметил?       В его взгляде вспыхнуло что-то острое.       — Это не смешно.       — А я и не смеюсь, — ответила она тихо, но уголок её губ всё-таки предательски дрогнул.       Крюк наклонился ближе, голос стал почти шёпотом:       — Ты понимаешь, что это разрушает наши отношения?       Зелена с удивлением приподняла бровь.       — А ты ртом только целоваться умеешь? Тогда ничего удивительного, что ваши отношения трещат по швам.       Он начал что-то говорить, но в этот момент Зелена впервые заметила движение сбоку. Реджина.       Она стояла у края тротуара, чуть в стороне от толпы родителей — прямая, собранная, в тёмном пальто, руки спрятаны в карманы. Она пришла за сыном. Не знала, что Эмма уже внутри. Не знала, что увидит именно это — Зелену, которая стоит у ограды, спорит, существует, дышит полной грудью, без тени ожидания или боли в глазах.       Зелена не изменилась в лице, не замолчала, не стала задерживать взгляд. Просто повернулась к Киллиану с той же холодной насмешкой.       В этот момент из дверей школы вылетел Генри — вихрь энергии, рюкзак болтается на одном плече. За последние недели он проводил с Эммой больше времени, чем обычно, и та часто брала его с собой, когда заезжала к Зелене.       Сначала Генри просто сидел на кухне, делал уроки, слушал их разговоры. Потом начал вставлять свои замечания. А потом вдруг перестал называть её «Зелена» и сказал «тётя». Она тогда не подала виду, но внутри что-то дрогнуло — непривычное, тёплое, от чего защищаться было бесполезно. С тех пор он так и звал её, и каждый раз это звучало всё естественнее.       — Тётя Зелена!       Она мгновенно повернулась к нему, её взгляд сразу потеплел.       — Если ты опять провалил физику, я сделаю вид, что это наследственность.       — Я всё сдал! — возмутился он.       — Отлично. Значит, генов Свон в тебе не слишком много.       Крюк тихо пробормотал:       — Тебе бы стоило быть мягче с племянником.       Зелена даже не посмотрела на него.       — А тебе бы стоило научиться молчать, когда тебя не спрашивают.       — Я просто переживаю. Вдруг ты снова кого-нибудь случайно заколдуешь.       — О, поверь, — она холодно усмехнулась, — если бы я могла, ты бы уже не смог произнести ни слова.       — Ты и так постаралась, — буркнул он. — Некоторые из нас до сих пор расплачиваются за твоё чувство юмора.       Генри переводил взгляд с одного на другого с откровенным восторгом — как будто смотрел любимое реалити-шоу.       Крюк сделал ещё шаг к ведьме, наклонился ближе:       — Если из-за тебя я больше никогда не смогу нормально поцеловать Эмму…       Зелена резко толкнула его локтем в бок — точно, без замаха.       — Не приближайся ко мне так близко, когда говоришь о своих губах. Меня начинает подташнивать.       Он отступил на шаг, потирая место удара.       — Ты невозможна.       — А ты всё ещё здесь.       — Я уже не уверен, что вы не поубиваете друг друга, пока мы будем идти за мороженым, — неожиданно вставил Генри.       Зелена повернулась — и в этот момент их взгляды с Реджиной наконец встретились.       Между ними было всего несколько метров. И целая история.       Взгляд Зелены был живым. Спокойным. Чуть насмешливым, если присмотреться. Ни следа слёз и ни попытки произвести впечатление. Она не играла. Она просто была собой — язвительной, яркой, невыносимой, свободной.       Реджина не могла отвести от неё взгляд.       И поняла: эта женщина всегда будет такой. Всегда будет спорить. Всегда будет бросать слова, как искры. Всегда будет идти вперёд — даже если никто не держит её за руку. И мир вокруг неё не рушится. Он продолжается — шумный, живой, равнодушный к её выбору.       Генри заметил маму, помахал ей рукой. Реджина поспешно собралась и помахала в ответ — движение вышло чуть резче, чем обычно.       Из дверей школы вышла Эмма и направилась прямиком к Реджине.       — Прости, — сказала она тихо, уже без привычной иронии. — Я забыла тебе написать. Мы с Генри договорились, что я его сегодня заберу. У нас запланирован… — она кивнула в сторону сына, — захват лавки с мороженым.       Реджина коротко кивнула.       — Всё в порядке.       Она не смотрела в сторону Зелены. И именно это выглядело крайне неестественно — как будто ей требовались усилия, чтобы не повернуться.       Эмма заметила это.       — Всё ещё в ссоре? — спросила она буднично, как умела говорить о самых острых вещах, притворяясь, что речь идёт о погоде.       Реджина медленно вдохнула — воздух вошёл холодный, колючий. Внутри всё сжалось от одного только слова «ссора». Если бы это была ссора, если бы можно было просто крикнуть, обвинить, разбить что-нибудь и разойтись по разным углам. Всё было сложнее. Гораздо сложнее.       — С чего ты взяла, что мы вообще ссорились? — Её голос прозвучал ровно, даже слишком. Она сама не верила в то, что говорила, но маска уже привычно легла на лицо.       Эмма слегка прищурилась. Не поверила, конечно.       — Я не глупая. И не слепая. Она съехала из твоего особняка за один день. Без скандала. Без фейерверков. Для неё это… нетипично.       Реджина сжала перчатки в ладонях так сильно, что швы врезались в кожу. Эмма была права. Зелена никогда не уходила тихо. Зелена всегда била посуду, кричала, проклинала, возвращалась, чтобы добить. А теперь просто собрала вещи и переехала к себе.       — Это наше дело, — тихо сказала Реджина, но в голосе не было прежней твёрдости. Только усталость и нежелание объяснять то, что сама не понимала до конца.       Эмма кивнула — принимая границу, но не отступая полностью. Она всегда такой была: не лезла, но и не отходила далеко.       — Ладно. Тогда скажи хотя бы: мне нужно волноваться?       Вопрос прозвучал иначе — без любопытства. Почти по-дружески. В нём была забота, которую Реджина не заслуживала, но которую принимала, потому что сил отказываться не было.       Реджина наконец вернула взгляд к сестре. Та смеялась над чем-то, что сказал Генри, слегка запрокинув голову. Свет упал на её волосы, играя бликами. Она выглядела почти счастливой. Или делала вид. Реджина уже не разбирала. Она видела только, как эта женщина — её сестра, её проклятие, её единственное спасение — стояла в нескольких шагах, и между ними была целая пропасть, которую она создала.       — Тёмный с ней ещё не закончил, — произнесла она, не скрывая беспокойства.       Эмма перестала улыбаться. Кивнула. Она знала. Все знали.       — Я знаю, — тихо сказала она.       — Присмотри за ней.       Эти слова дались труднее, чем она ожидала. Голос дрогнул на последнем слоге, и Реджина ненавидела себя за эту дрожь. Она должна быть сильной. Она всегда была сильной. Но сейчас, глядя на отблески рыжих волос, хотелось завыть.       Эмма изучала её несколько долгих секунд. В её взгляде не было жалости — только понимание. И, кажется, лёгкое, едва заметное сожаление.       — Ты могла бы сделать это сама.       Внутри что-то болезненно качнулось — как будто кто-то тронул старую рану, которая никогда не заживала до конца. Реджина закрыла глаза на долю секунды.       — Сейчас — нет.       Это было самое честное, что она сказала за весь день. Сейчас не могла. Потому, что если подойдёт ближе, если позволит себе коснуться, если увидит эти голубые глаза вблизи — она сломается. И тогда уже не будет ни правильного выбора, ни стабильности, ни Робина, ни иллюзий. Останется только она и Зелена. И пропасть, которую они обе не умеют преодолевать.       Эмма не стала уточнять почему. Кивнула — коротко, принимая.       — Ладно, — сказала она просто. — Я присмотрю.       Реджина выдохнула, даже не заметив, что задерживала дыхание.       В этот момент Генри подошёл к матери, поправил лямку рюкзака, перекинутую через плечо.       — Мам, я с Эммой до семи. — Он говорил буднично, без восторга, но в голосе чувствовалась лёгкая улыбка. — Договорились, что больше трёх шариков мороженного я не съем.       — Четырёх, — невозмутимо поправила Зелена, подходя к ним.       Генри усмехнулся, но спорить не стал. Реджина наклонилась, поправила ему шарф — движение было быстрым, но в нём читалась привычная забота. Она не пыталась задавить его заботой, просто делала то, что делала всегда.       — Ладно, — сказала она. — Без геройств, понял?       — Понял, — Генри чуть закатил глаза, но без раздражения, скорее по привычке. — Ты мне это говоришь каждый раз, когда я выхожу из дома.       — И каждый раз ты не слушаешься.       — Ну, — он пожал плечами, — зато не скучно.       Зелена усмехнулась — тихо, почти мягко.       — Твоя мать обожает скуку. — Зелена произнесла это с лёгкой усмешкой, но в голосе скользнуло нечто большее: намёк, который Реджина не могла не уловить. Скука. Робин. Та самая правильная, безопасная, предсказуемая жизнь, которую она выбрала. Зелена не сказала этого прямо — её формулировка была тоньше. Но обе знали: шутка о материнской заботе была лишь прикрытием. Настоящий удар пришёлся туда, где всё ещё болело.       — Ладно, я пошёл, — мальчик кивнул Крюку, который ждал у машины, и, не прощаясь, направился к нему. Уверенно, без оглядки. Почти как взрослый.       Реджина выпрямилась. Их с Зеленой взгляды встретились ещё раз — на долю секунды дольше, чем нужно.       Ни упрёка, ни просьбы. Без «вернись», без «останься».       Расстояние между ними было почти невыносимым.       Зелена пошла следом за Эммой и Генри — лёгкой, уверенной походкой, будто мир не рухнул ни вчера, ни сегодня. Ни разу не оглянулась.       Реджина осталась на тротуаре одна — в кольце шума, детских голосов и чужих жизней, которые продолжались дальше. Она простояла у школьной ограды ещё несколько минут. Шум постепенно стихал — родители расходились, машины выезжали одна за другой, хлопали двери, чьи-то дети смеялись уже на ходу.       Она повернулась к своей машине медленно, как будто каждый шаг давался с усилием. Перчатки всё ещё были на руках, но пальцы под кожей онемели от напряжения.       Дверь автомобиля закрылась с тихим, герметичным щелчком. Шумный мир остался снаружи. Она не заводила двигатель сразу. Просто сидела, глядя на руль, на отражение собственных глаз в тёмном стекле приборной панели. Взгляд был пустым, но у неё внутри всё кипело.       Зелена больше не ждала.       Просто факт. Холодный, как лезвие.       Телефон зазвонил внезапно, резким звуком в замкнутом пространстве. Реджина вздрогнула. На экране высветилось имя: Робин. Она смотрела на него несколько долгих секунд, не двигаясь. Сердце не ускорилось. Не дрогнуло. Ничего внутри не оборвалось. Только пустота — такая же, как в салоне машины.       Она ответила.       — Да.       Голос прозвучал ровно, даже слишком. Словно она говорила с незнакомцем, а не с мужчиной, который ещё недавно был её попыткой спастись.       — Я подумал, почему бы нам не увидеться сегодня? — спросил он. — Я могу заехать. Или ты ко мне.       Реджина перевела взгляд на двор школы. Пустой. Спокойный. Ничего драматичного, ничего срочного. Дети разошлись, машины разъехались, только ветер гонял по асфальту редкие снежинки. И вдруг ей стало кристально ясно: если она сейчас скажет «да», всё продолжится по инерции. Дом. Ужин. Правильные слова. Правильные прикосновения. И ни одного честного.       — Нет, — сказала она.       Слово прозвучало неожиданно твёрдо. Она сама не ожидала от себя такой решительности.       На том конце повисла короткая пауза. Робин, видимо, пытался понять.       — Нет? — переспросил он мягко. В его голосе не было обиды — только удивление.       — Сегодня нет, — уточнила она, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом, но отступать уже некуда. — И… возможно, не только сегодня.       Молчание стало плотнее. Она слышала его дыхание, чувствовала, как он собирает мысли, как взвешивает слова, которые не хочет произносить.       — Что изменилось? — спросил он наконец.       Она закрыла глаза на секунду. Внутри не было паники, не было огня. Только желание вырваться из этой проклятой и чужой повседневности.       — Ничего не изменилось, — ответила она тихо. — В этом и проблема.       — Я что-то сделал не так? — Голос его стал осторожным, будто он прощупывал почву, боясь задеть что-то, что не следовало трогать.       — Нет, — ответила она сразу. И это было правдой. — Ты всё делал правильно.       Слова прозвучали странно, будто она впервые позволила себе говорить честно, не заботясь вообще ни о ком, кроме себя. Это было непривычно. Она сжала пальцы на руле, потом медленно разжала. Кожа перчаток скрипнула.       — Тогда в чём дело? — спросил он.       Реджина помолчала, глядя сквозь лобовое стекло на опустевшую школьную парковку. На серое небо, на снег, который всё падал и падал.       — В том, что я пытаюсь вписать себя в жизнь, которая мне не подходит.       Он шумно выдохнул. Даже через телефон Реджина могла почувствовать его разочарование, настолько сильным оно было.       — Это окончательно?       Она снова закрыла глаза. Всего на секунду.       — Это честно по отношению к тебе и ко мне.       Молчание растянулось, будто каждый из них обдумывал что-то своё. Сейчас Реджина на секунду допустила мысль, как же жестоко было расставаться по телефону, но она бы не вынесла больше ни одного его поцелуя.       — Я не хочу, чтобы ты оставалась рядом только из чувства долга, — сказал он наконец. В его голосе уже отчётливо слышалась боль, которую он не смог скрыть.       Она сглотнула. Подумала ещё мгновение. Она правда делает это сейчас?       — Я тоже.       Ещё несколько секунд тишины. Реджина слышала, как бьётся её сердце — ровно, спокойно, без паники. Странно: она только что отказалась от человека, который был её якорем, а внутри не дрогнуло ничего. Только очень странная, пугающая свобода.       — Хорошо, — произнёс он тихо. — Спасибо, что сказала.       — Спасибо, что понял.       Связь оборвалась без резкости. Просто щелчок — и снова тишина.       Реджина опустила телефон на сиденье рядом и долго смотрела в лобовое стекло, не заводя двигатель. Она не чувствовала боли, не чувствовала потери. Лишь освобождение от того, что давило ей на горло.       Она повернула ключ зажигания. Двигатель ожил с ровным рыком.       Пора было ехать домой. Не к Робину, не к иллюзиям. Домой — к себе.

***

      Реджина вошла в особняк, скинула сумку на консоль в прихожей — та глухо стукнула о дерево, и звук показался слишком громким в пустом доме. Пальто полетело на вешалку, не попав на плечики, но она даже не заметила. Прошла в гостиную, включила свет. Всё было на своих местах, но без Зелены дом казался чужим.       Она постояла посреди комнаты, огляделась, потом решительно направилась к лестнице. Надо было подняться наверх. В спальню Зелены. Чтобы... чтобы просто убедиться.       Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы свет из холла падал тонкой полосой на паркет.       Реджина вошла без колебаний.       Комната сохранила форму чужого присутствия — почти осязаемую, как след ладони на стекле. Лёгкий аромат духов всё ещё цеплялся за тяжёлые складки штор. На тумбочке лежали две забытые серебряные серёжки. Реджина подошла к кровати и, не раздумывая, схватила край покрывала. Рывок — и ткань сползла на пол. Она не стала вглядываться. Сорвала наволочки, скомкала их вместе с простынёй, бросила в кучу у двери. Из шкафа достала новое бельё и расстелила заново: ровно, быстро, без единой складки.       Мадам мэр отступила на шаг, оглядывая результат своей работы. Всё было идеально. Никто бы не сказал, что здесь кто-то жил последние недели. Что здесь пахло розами. Что здесь плакали по ночам. Она смотрела на эту стерильную чистоту и чувствовала только одно: пустоту. Ту, что кричит о том, что так больше нельзя.       Она вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь без хлопка. Спустилась вниз. Остановилась посреди гостиной, огляделась. Всё было на своих местах, но она чувствовала — если сейчас ничего не изменит, то утром проснётся с той же тяжестью в груди, с тем же ощущением потери.       Решение пришло не как вспышка и даже не как озарение. Оно просто вызрело. Она не стала произносить его вслух, просто выдохнула и начала с мелочей.       Смахнула пыль с каминной полки — длинными, ровными движениями. Зажгла новые свечи — старые давно пора было заменить. Выбросила увядший букет — стебли уже потемнели, лепестки осыпались на стол. Открыла окна в гостиной на несколько минут — впустить свежий воздух с запахом мороза. Он прошёл по комнатам, как незваный гость, вымел застоявшееся, оставил после себя лёгкую дрожь в занавесках.       Она не металась. Не вычищала углы с яростной одержимостью, не швыряла вещи. Она просто возвращала дому форму — ту, в которой он когда-то был живым, а не музеем её собственных страхов. Каждое движение было выверенным, почти медитативным: протереть пыль, поправить салфетку, зажечь свечи.       На кухне она надела фартук как броню. Ей предстояло приготовить не просто ужин, а блюдо, на которое соблазнился бы любой, лишь учуяв запах. Реджина открыла холодильник, достала утиную грудку, сельдерей, вишню. Она нарезала мясо крест-накрест, и нож двигался ровно, без лишних усилий, словно руки жили своей, отдельной жизнью. Замешала соус — густой, сладковато-пряный, с ноткой вишнёвой кислинки. Положила мясо в духовку. Запах начал медленно распространяться по кухне.       Она накрыла стол на двоих. Две тарелки, два прибора, два бокала. Всё на своих местах, аккуратно, без излишней торжественности. Остановилась посреди кухни, оглядывая результат. Вроде бы всё правильно. Всё как надо. Но внутри всё равно что-то ныло, как напряжение перед прыжком.       Телефон лежал на столешнице экраном вверх. Она взяла его в руки. Пальцы были тёплыми — впервые за весь день, словно тело наконец поверило, что она делает правильный шаг.       Реджина открыла чат с Эммой. Несколько секунд смотрела на пустую строку, потом начала печатать.       «После мороженого забери Генри к себе. На ночь. Пожалуйста.»       Каждое слово давалось легко — потому что решение было принято, и отступать было некуда.       Ответ пришёл почти мгновенно.       «Уверена?»       Реджина смотрела на это сообщение дольше, чем следовало. Внутри не дрогнуло. Ни страха, ни паники. Только ясность. Она ответила:       «Да.»       Три точки замигали — Эмма размышляла. Пауза. Потом:       «Хорошо.»       Реджина выдохнула — ровно, без дрожи, как будто только что перешагнула невидимую черту. Убрала телефон в карман, сняла фартук и поднялась наверх, в свою спальню.       Там она небрежно сняла блузку и бросила её на кресло. Открыла шкаф, пробежала взглядом по вешалкам. Остановилась на простом тёмном платье. Оно не кричало, не провоцировало.       Она надела его, поправила рукава, одёрнула подол. Подошла к зеркалу — и заставила себя не отводить взгляд. Лицо было спокойным, но в глазах горело что-то, чему она не могла дать название. Волосы поправила привычным движением, заправляя выбившиеся пряди. Не хотела выглядеть как на приёме. Хотела казаться искренней.       Пальцы едва заметно дрожали, когда она снова взяла телефон. Пролистала список контактов — имя Зелены было где-то в середине, не первое, как раньше. За эти дни они не разговаривали. Реджина задержала на нём взгляд, потом нажала.       Гудок. Длинный, ровный. Второй. Третий.       — Да? — Голос в трубке прозвучал спокойно.       Реджина вдохнула — глубоко, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие, как быстро забилось сердце. Потом сказала:       — Ты не забрала часть своих вещей.       Пауза. Та самая, когда в голове успевает пронестись всё: насмешка, отказ, равнодушное «выброси». Но Зелена не бросила трубку. Молчала.       — Я думала, ты всё собрала, — ответила она наконец без интонаций.       — Нет. Не всё.       Ещё одна пауза. Секунды тянулись медленно, будто кто-то намеренно растягивал время, проверяя, хватит ли у неё смелости.       — Я дома, — сказала Реджина. Голос не сорвался. — Если хочешь… можешь зайти.       Слово «поговорить» она так и не произнесла. Не потому что боялась, а потому что оно было лишним. Они обе знали, зачем этот звонок.       Зелена молчала. Тишина в трубке ударила сильнее любого ответа. В ней отчётливо прослеживалось рассуждение. Честное, тяжёлое. Реджине казалось, что это молчание её убивает, что она сейчас не выдержит и скажет что-то лишнее, что-то, что всё испортит.       — Хорошо, — наконец произнесла Зелена, — Я зайду.       И бросила трубку.       Реджина не сразу опустила телефон. Держала его в ладони, чувствуя, как тепло пальцев передаётся стеклу, как сердце успокаивается, замедляя бешеный ритм. Дом вокруг неё был чистым, тихим, подготовленным. Ужин почти готов. Свечи ждали. Оставалось только дождаться виновницу своих душевных терзаний.

***

      Звонок в дверь прозвучал ровно в тот момент, когда духовка щёлкнула, оповещая о готовности. Реджина уже стояла в холле — не подслушивала шаги, просто ждала. Она знала, что Зелена придёт и поспешила открыть дверь, чтобы не заставлять свою гостью ждать.       На пороге возникла старшая сестра — в том же зелёном пальто, что и у школы. Снежинки таяли на плечах, оставляя влажные пятна на ткани. Шарф наброшен небрежно — как у человека, зашедшего на минуту и не собирающегося задерживаться. Волосы распущены, тяжелыми прядями падают на плечи, чуть влажные от снега, и в отсветах уличного фонаря отливают медью.       Реджина молча отступила, пропуская её внутрь.       Зелена переступила порог, и её взгляд быстро скользнул по холлу. Там было даже чище, чем обычно. Свечи над камином горели низким, ровным пламенем. Из кухни тянуло вишней и подрумяненным мясом — что-то изысканное, с ноткой сладости, приготовленное с расчётом и терпением.       — Ты что-то празднуешь? — спросила Зелена, закрывая за собой дверь.       — Нет. — Реджина держала осанку, но без привычной королевской выправки. Тёмное платье облегало фигуру без вызова — простое, почти домашнее, но в нём чувствовалась нарочитая небрежность. Волосы распущены, касаются плеч, и в этом была какая-то непривычная уязвимость, которую она редко кому показывала.       — Я думала, речь о вещах, — Зелена прошла дальше, не снимая пальто. — Не о кулинарных экспериментах.       — Пройдём на кухню. — Это не было приказом, но звучало так, словно отказаться было нельзя.       На кухне свет оказался ещё мягче. Лампа над столом отбрасывала янтарные блики на столешницу, выхватывая из полумрака идеально выровненные приборы. Стол был накрыт со вкусом и вниманием.       Зелена остановилась у входа, не переступая невидимую черту.       — Я действительно пришла за вещами, — произнесла она ровно. — Не за ужином.       — Я знаю. — Реджина подошла к столу, положила ладони на спинку стула. Пальцы слегка сжались на дереве, обтянутом тканью, но движение было почти незаметным — выдавало только напряжение, которое она не могла скрыть.       — Генри у Эммы, — добавила она уже тише.       Это прозвучало как признание: она готовилась. Убрала дом, приготовила ужин, отослала сына. Всё для того, чтобы этот разговор состоялся. Зелена скрестила руки на груди. Поза была расслабленной, но взгляд как у хищника, который оценивает, стоит ли доверять.       — Значит, разговор, — констатировала она.       — Сядь.       Зелена подчинилась не сразу. Несколько секунд она вглядывалась в лицо Реджины — словно проверяла, нет ли в нём привычной маски. Той самой, холодной и непроницаемой, за которой она пряталась, когда становилось неудобно. Маски не было. Только усталость и что-то ещё, чему Зелена боялась дать имя. Потом она всё же подошла к столу, сняла пальто, разместив его на спинке стула и села, ожидая сложного разговора. Спина прямая, подбородок чуть приподнят. Пальцы спокойно легли на столешницу, но в этом спокойствии чувствовалась готовность к чему угодно.       — Я слушаю.       Реджина села напротив. Руки сложила перед собой на столе, переплела пальцы, просто чтобы занять их, чтобы не теребить край скатерти. Вдохнула глубоко, собираясь с мыслями.       — Я не могу так больше, — начала она.       — Как? — В голосе Зелены послышалось напряжение, хотя лицо оставалось невозмутимым.       — Я устала просыпаться и думать о том, что я всё сделала правильно, но на душе паршиво. Устала от того, что правильное убивает, а неправильное — единственное, что чувствуется.       Зелена смотрела внимательно. Без улыбки. Без привычной насмешки, которую она обычно нацепляла, как броню. Просто смотрела не отводя взгляда.       — А что ты предлагаешь? — спросила она.       Реджина опустила взгляд на идеально выровненные приборы, провела пальцем по краю тарелки — машинально, неосознанно, словно искала опору в этом простом, бытовом жесте.       — Я не знаю, — признала она. — Но я хочу попробовать… не бояться. Тебя. Меня. Нас.       Повисла недолгая пауза.       — Помнишь, — Реджина подняла взгляд, и голос её стал тише, почти шёпотом, словно она боялась спугнуть то хрупкое доверие, что возникло между ними, — тот бал в Зачарованном Лесу? Ты была в изумрудном платье. Маска лисы. Я не знала, кто ты, но когда ты протянула руку…       — Ты хотела отказать, — закончила Зелена. — Но не отказала.       — Знаешь почему? — поинтересовалась брюнетка.       — Потому, что ты была упёртой, и я делала на это ставку.       — Потому, что у тебя были самые наглые глаза из всех, кого я встречала. — В уголках губ Реджины мелькнуло что-то, отдалённо похожее на улыбку.       Зелена ответила на эту улыбку чем-то более мягким, почти благодарным. Она приняла слова о наглости за комплимент.       — А потом сад, — продолжила Реджина. — Яблоня. Ты сняла маску. И я подумала, что ты невероятно красива. Не той холодной, статуарной красотой, а такой, от которой хочется бежать и остаться одновременно. Красивой, как пламя. И такой же непредсказуемой.       — И не ошиблась.       — И не ошиблась, — повторила брюнетка с горькой усмешкой.       Они замолчали. Между ними горели воспоминания, проносились перед глазами случайные касания, опасные взгляды и жгучие слёзы. Словно время свернулось в спираль, и они снова были там — в Зачарованном Лесу, где всё начиналось, и где ни одна из них не знала, чем это кончится.       — Я столько лет грезила о мести, — вздохнула Зелена, решая ответить на откровение сестры. — Строила планы. Плела интриги. Думала, что если уничтожу тебя, если заберу у тебя самое дорогое — тогда пустота внутри наконец заполнится. Тогда я перестану чувствовать эту дыру.       Её пальцы сжались на мгновение.       — Я не знала, что когда-то создала её своими руками. И что я пыталась закрыть её местью, сама не понимая, что на самом деле лишь приближалась к тебе. Даже когда не помнила — я всё равно шла к тебе. Каждым проклятием. Каждым днём, когда придумывала новый способ сделать тебе больно.       Она подняла взгляд. В глазах не было слёз — только странная, почти пугающая ясность.       — Это не нормально. — Зелена произнесла эти слова не с упрёком — скорее с запоздалым удивлением собственной слепоте.       Реджина покачала головой. Горло пересохло, но она заставила себя выдохнуть.       — Нет, — ответила она. — Но это — мы. И я, кажется, начинаю с этим мириться.       Она наконец подняла взгляд. Встретилась с голубыми глазами напротив.       — Я не обещаю, что всё будет гладко, — теперь в голосе Реджины не было ни капли прежней холодности, лишь обречённое упрямство. — Я буду срываться. Бояться. Иногда, наверное, ненавидеть тебя за то, что ты делаешь со мной.       — Я тоже, — ответила Зелена с горьким согласием, — Буду ревновать к каждому столбу. Устраивать скандалы. Уходить посреди ночи.       — И возвращаться? — Реджина смотрела на неё в упор, не моргая, и в этом взгляде читалось то, что она не решалась произнести вслух.       Зелена помолчала. Пальцы её, лежавшие на столе, чуть дрогнули — едва заметно, только для того, кто знал, как много это движение значит. Но ответить она не успела. Реджина встала, обогнула стол и подошла к ней. Рыжеволосая осталась сидеть, запрокинув голову, чтобы видеть её лицо.       — И возвращаться, — сказала наконец Зелена.       И только после этих слов поднялась.       Теперь их разделяло только дыхание.       Реджина подняла руку и кончиками пальцев коснулась её подбородка — осторожно, как будто боялась, что та исчезнет. Зелена не отстранилась, позволяя. В её глазах было лишь тихое ожидание — как у человека, который уже принял решение и больше не торгуется.       — Ты всё ещё можешь уйти, — произнесла Реджина. — Пока не поздно.       Зелена усмехнулась — уголком губ, без привычного яда. В этой усмешке сквозила усталость и что-то похожее на нежность.       — Не провоцируй меня на здравые решения.       Она не отвела взгляда. Молчала несколько секунд — достаточно, чтобы воздух между ними стал плотным, почти невыносимым, чтобы каждая клетка тела застыла в ожидании. Потом медленно, словно озвучивая решение, которое уже было принято раньше, произнесла:       — Поцелуй меня. — Это прозвучало не как просьба — как требование, под которым пряталась мольба. — Не так, как тогда — в гостиной, когда ты хотела наказать. Просто…       Реджина не дала ей договорить. Коснулась её губ — осторожно, будто впервые. Поцелуй был медленным, без той дикой, жёсткой страсти, что была между ними раньше. В нём таилась усталость. И надежда. И знание, что они обречены сломать друг друга — но выбора нет.       Зелена ответила, просто принимая — всем телом, всей кожей, каждым нервом, который ещё не онемел. Её пальцы легли на плечи Реджины — жест хрупкой отдачи, без требования чего-то большего, без привычной собственнической хватки.       — Это безумие, — прошептала Реджина.       — Полное, — голос Зелены сорвался. — Но я никуда не уйду. Хотя бы сегодня.       Реджина тяжело выдохнула. Её пальцы всё ещё лежали на щеке Зелены, и она не спешила разрывать контакт.       Зелена не стала ждать. Она взяла Реджину за руку — не спрашивая, просто переплетая пальцы так, как делала это много лет назад в Зачарованном Лесу, когда вела её по тёмным коридорам замка, не зная ещё, что эта женщина станет чем-то большим, чем цель. Сейчас она вела её к дивану перед камином, туда, где догорали поленья, отбрасывая последние тёплые отсветы.       Реджина позволила себя увести. Не сопротивлялась, просто шла следом, чувствуя, как пальцы сестры сжимают её ладонь, и в этом жесте было что-то до боли знакомое — та самая уверенность, которую она когда-то приняла за наглость, а теперь узнавала как нежность.       Диван встретил их мягко, прогибаясь под тяжестью двух тел. Зелена опустилась первой, потянув Реджину за собой, и та оказалась сверху.       Брюнетка смотрела на неё сверху вниз, и внутри неё больше не было сомнений. Только огонь, отражающийся в тёмных зрачках, и желание, что разгоралось всё сильнее.       Зелена подняла руку и бережно провела по её волосам, убирая прядь, которая упала на лицо. Жест был тёплым, совсем не похожим на те театральные касания, которыми она когда-то проверяла границы.       Их губы встретились снова. Поцелуй был долгим, томительным, без торопливости, словно теперь всё время мира принадлежит лишь им двоим.       Реджина почувствовала, как руки сестры опустились к краю платья. Ведьма потянула его вверх, и ткань скользнула по телу. Реджина послушно подняла руки, помогая снять платье через голову, и оно упало на пол, оставляя её в одном белье. Свет от камина ложился на открытую кожу, выхватывая из полумрака линии ключиц, изгиб талии, тени под рёбрами.       Брюнетка медленно склонилась к ней.       На этот раз не за поцелуем.       Её губы невесомо коснулись виска, как будто она боялась спугнуть момент. Задержались у линии волос, и она почувствовала тот самый запах, который преследовал её все эти дни, — розы и что-то неуловимо своё. Она зажмурилась на секунду, просто вбирая его в себя, давая себе возможность запомнить.       Зелена закрыла глаза.       Тихий выдох сорвался с её губ. Слишком долго она мечтала именно об этой нежности. Мечтала о том, чтобы её касались так, будто она имеет значение. Без спешки. Без попытки взять верх.       Реджина потянулась к вороту блузки Зелены, заставляя ведьму распахнуть глаза. Пуговицы поддавались одна за другой, неторопливо, словно вместе с каждой из них исчезало ещё одно препятствие, выстроенное за долгие годы. Ткань медленно разошлась, но Зелена не шелохнулась. Она лишь смотрела на Реджину тем взглядом, каким смотрят люди, слишком долго мечтавшие быть любимыми именно этим человеком.       Блузка упала на пол бесшумно куда-то туда, где уже лежало собственное платье.       Кончики пальцев Реджины осторожно скользнули вдоль обнажённого плеча. Следом губы мягко коснулись ключиц.       Реджина не спешила. Она позволяла себе запоминать каждую деталь, словно боялась, что стоит отвернуться — и всё снова исчезнет. В этом золотом полумраке не было ничего, кроме тех чувств, которые она боялась признать слишком долго.       — Ты такая... — начала она, но запнулась, потому что слова казались слишком простыми.       Зелена посмотрела на неё снизу вверх, во взгляде читалось любопытсво.       — Какая? — игриво спросила она.       — Не знаю, — честно ответила Реджина. — Я не могу подобрать слово. Ты просто... ты.       Зелена едва заметно улыбнулась, но в этой улыбке не было ни привычного сарказма, ни защиты.       — Это самое красивое, что ты мне говорила.       Реджина вновь наклонилась, касаясь её губ. Поцелуй был долгим, с паузами, в которых можно было вдохнуть друг друга, почувствовать, как бьётся сердце под ладонью. Она чувствовала, как пальцы Зелены скользят по её спине, находят застёжку бюстгальтера и расстёгивают её.       Ладони неспешно исследовали знакомое, но после стольких лет казавшееся чужим тело. Не завоёвывали. Запоминали. Каждое прикосновение становилось ответом на годы, прожитые порознь. Каждый поцелуй словно стирал ещё одну старую рану.       Когда её ладонь плавно опустилась ниже, Зелена судорожно выдохнула и невольно выгнулась навстречу прикосновению. Пальцы сами нашли волосы Реджины, крепче вплетаясь в них, притягивая её ещё ближе.       Камин потрескивал, отбрасывая отблески на их тела, и в этом свете они двигались медленно, как в танце, который длился вечность.       За окнами продолжал падать снег. К утру он укроет весь сад, скроет старые следы, будто сама зима решила подарить им право начать сначала.       Ветер качал ветви старых деревьев. На дальней стене танцевали две тени. Иногда одна склонялась к другой. Иногда они менялись местами. Порой одна исчезала в объятиях второй так, что силуэты превращались в единое целое.       В эту ночь никто из них не победил.       Впервые за долгие годы они обе позволили себе проиграть.       Друг другу.