Месть Королеве. Воздаяние.

      Реджина поднялась из-за стола первой. Робин задержался у стойки — расплачивался, перекидывался парой слов с Руби. Она сказала только: «Я пойду» — и вышла на улицу, не дожидаясь ответа. Колокольчик над дверью звякнул в почти пустом кафе особенно громко.       Ночной город притих — фонари горели тускло, отбрасывая длинные тени. Реджина шла медленно, каблуки проваливались в свежий слой снега, каждый шаг отзывался глухим хрустом. Пальто было застёгнуто до подбородка, но всё равно всё тело покрылось мурашками, но не от холода, а от погасшего внутри огонька.       Робин догнал её. Мягко коснулся локтя в попытке остановить.       — Я провожу.       Она не отказалась, просто кивнула.       Они шли молча. Робин говорил о завтрашнем дне — о том, как всё наладится, как Генри будет рад. Она слушала и не слышала. Его голос не доходил до неё, терялся где-то в воздухе. У машины он остановился. Во взгляде Робина было столько тепла и доверия, что Реджина снова почувствовала себя виноватой.       — Всё хорошо?       — Да.       Ответ был слишком быстрым.       Мужчина наклонился и поцеловал её в щёку — легко, привычно, без вожделения и без сомнений. Она позволила, но на секунду закрыла глаза.       — Завтра?       Реджина кивнула.       — Завтра.       Он отступил. Не стал настаивать. Не стал требовать большего. Просто смотрел, как она садится в машину, как закрывает дверь, как включает фары.       Эта простота делала всё сложнее.       Машина плавно тронулась. Город за стеклом двигался лениво, огни расплывались в снегу. Реджина ехала осторожно, будто боялась кого-то не заметить. Её взгляд скользил по тротуарам, по переулкам, по редким фигурам прохожих.       Она искала. Не сознательно. Но искала.       Зеленое платье. Распущенные рыжие волосы. Мысль о том, что Зелена могла идти одна, без магии, без защиты, под этим небом, вдруг стала почти физически болезненной.       Особняк встретил её тьмой. Ни одного огня в окнах. Она замерла на мгновение у ворот, прежде чем открыть их. Дверь скрипнула едва слышно. Внутри было тихо — слишком тихо. Дом не отвечал.       — Зелена?       Голос Реджины прозвучал чужим — слишком резким в этой ватной тишине. Он разрезал пространство, повис на секунду и растворился, не встретив ответа. Ничего. Ни шороха, ни шагов наверху, ни язвительной реплики из темноты.       Она включила свет в холле. Люстра под потолком зажглась, и лестница отбросила длинную, изломанную тень на паркет. Всё выглядело так же, как всегда: та же мебель, те же картины, тот же порядок, который она поддерживала годами. И в то же время всё было совершенно иначе. Как будто кто-то вынул из дома душу, оставив только декорации.       Она поднялась наверх почти нехотя, потому что каждый шаг отдавался в груди глухим, болезненным эхом. Ступеньки скрипели под её весом, и эти звуки казались непозволительно громкими в доме, который затаил дыхание.       Дверь гостевой комнаты была закрыта. Реджина остановилась перед ней, положила ладонь на деревянную створку. Та была холодной — как и всё в этом доме. Она толкнула дверь, не думая зачем. Просто вошла.       Комната была пустой. Кровать аккуратно застелена.       Реджина остановилась посреди комнаты, чувствуя, как стены смыкаются вокруг неё, хотя они оставались на своих местах. Взгляд упал на тумбочку. Там стояла полупустая чашка чая. Рядом — серебряные серьги, те самые, тонкие змейки, которые Зелена примеряла перед выходом. Реджина подошла ближе, протянула руку и подняла одну. Холодный металл лёг на ладонь.       Она не заметила, как опустилась на край кровати. Не осознанно, просто ноги подкосились. Потом она легла — лицом в подушку Зелены, не снимая пальто, не разуваясь. Просто рухнула, как будто тело само решило, что наконец-то можно сдаться.       Знакомый запах ударил в нос. Розы. Не из флакона, а живой, настоящий, въевшийся в кожу, в волосы, в саму суть. Тот самый, который остаётся после долгого дня, когда духи уже выветрились, а своё, родное — нет. Реджина вдохнула глубоко. Ещё раз. Ещё. Она вдруг подумала: почему Зелена всегда так пахнет? Будто розы — это не аромат, а её природа, то, что нельзя смыть, перебить или забыть. Как и всё остальное в ней.       Дыхание сбивалось в своей глубине. Каждый новый вдох требовал усилия, будто воздух превратился в густой сироп, который не хотел проходить дальше горла. Во рту появился металлический привкус — тонкий и неприятный. Она провела языком по губе и поняла, что прикусила её слишком сильно, даже не заметив.       Маска сорвалась. Просто упала — как лист, который больше не держался за ветку дерева. Она лежала неподвижно, чувствуя, как правильный выбор — стабильность, Робин, переплетённые пальцы, улыбки за столом — медленно душат её изнутри.       Слёзы пришли позже, тихие и без всхлипов. Они просто текли, впитывались в подушку и оставляя мокрые следы.       Она не думала «я ошиблась». Она думала «я выбрала правильно — и это убивает меня».       Рука нащупала телефон в кармане пальто. Она вытащила его, экран вспыхнул холодным светом в полумраке комнаты. Имя Зелены не нужно было искать — оно стояло первым в списке последних вызовов.       Если сейчас встать. Если поехать. Если сказать хоть что-то, что исправило бы ситуацию. А… что могло бы исправить это?       Палец завис над экраном. Прошла секунда. Вторая. Она медленно погасила дисплей и убрала телефон обратно, будто вместе с ним спрятала возможность передумать.       Реджина лежала так, лицом в подушку, вдыхая запах, который становился всё тоньше, неуловимее, будто дом выветривал его намеренно, стирая следы чужого присутствия. Пальцы вцепились в ткань наволочки, удерживая её, как будто можно было замедлить исчезновение, если держаться достаточно крепко.       Она так и не встала. Не разделась, не сняла пальто. Просто лежала, глядя в стену, пока веки не отяжелели, а время не перестало иметь значение. Сон пришёл не как избавление — как провал в беспамятство. Тяжёлый, глухой и без сновидений. И это, наверное, было лучшим, что могло с ней случиться этой ночью.

***

      Зелена проснулась от тяжести на своём теле. Чья-то рука уверенно лежала поперёк её талии и это было настолько неправильно, что она замерла, не открывая глаз. В её постели вообще не должно было быть посторонних. Она хоть и была женщиной не самых строгих правил, но оргий не устраивала, лунатизмом не страдала и ключи от дома даже лучшим любовникам не доверяла. Но рука была здесь. Наглая, тёплая.       Следом пришёл запах — тяжёлый, терпкий, с нотками дыма и хмеля. Виски. И что-то ещё, чужое, не её. Духи. Травянистые, с лёгкой горчинкой. Зелена перебирала в памяти знакомые ароматы, пытаясь определить, кого могло занести в её постель. Духи были смутно знакомыми.       Память возвращалась кусками и без хронологии. Полбутылки виски на журнальном столике. Разговоры — не весёлые, не трагические, а просто… настоящие. Такие, после которых обычно молчат. Диван, на который Эмма упрямо пыталась улечься. Глухой удар тела о паркет. Недовольное бурчание: «Я в порядке». И собственный раздражённый смешок, после которого она, схватив Свон за ворот кожаной куртки, повела её по коридору в спальню, то и дело поправляя траекторию и ворча что-то про «полицейских без пространственного мышления и чувства самосохранения».       И только тогда открыла глаза. Знакомый потолок. Та самая тонкая, почти незаметная трещина в левом углу, которую она каждый раз обещала себе исправить, но так и не находила времени. Взгляд скользнул ниже — на смятое одеяло, чужую руку поверх её талии, светлые волосы, рассыпавшиеся по подушке. И посреди всего этого — Эмма Свон, раскинувшаяся на её кровати с таким видом, будто она здесь родилась, жила и собиралась умереть в позе победителя территориального спора.       Зелена осторожно, миллиметр за миллиметром, высвободилась из-под тяжёлой руки и села. Голова глухо гудела, как старый трансформатор где-то вдалеке. Во рту сухо. Она провела ладонью по волосам — от причёски ничего не осталось.       Эмма пошевелилась. Нахмурилась, явно просыпаясь. Не открывая глаз, пробормотала хрипловато:       — Судя по головной боли, у меня есть причины не открывать глаза?       Зелена почти беззвучно выдохнула смешок.       — Свон, — протянула она с хрипловатым смешком, — если ты ждёшь неловкого утра после бурной ночи, спешу разочаровать.       Эмма сначала открыла один глаз. Потом второй. Медленно перевела взгляд на Зелену, потом на себя, на смятое одеяло, на кровать.       — И ты сейчас не скрываешь от меня очень важную часть вечера? — в её голосе проскальзывали нотки недоверия.       — Ты не помещалась на диване, — сухо, но без злобы ответила Зелена. — Навернуться с дивана так быстро, это, знаешь ли, талант.       Эмма шумно выдохнула — тот самый выдох, которым обычно сопровождают попытку собрать себя заново, — и перевернулась на спину. Уставилась в потолок, будто надеялась, что там кто-то уже написал для неё инструкцию: что делать дальше, куда бежать и как не выглядеть при этом полной дурой.       — Мой мозг всё ещё загружает реальность, — пробормотала она хрипловато, не отрывая взгляда от трещины в штукатурке. — Процесс… идёт медленно. Но он идёт. Кажется.       Зелена позволила себе тонкую улыбку без привычного яда. Просто улыбку. Это было странно — чувствовать, как мышцы лица складываются в такой простой, незащищённый жест. И непривычно легко.       Свон медленно повернула голову. Сначала лениво, потом её взгляд сфокусировался, замер и спустился ниже — с лица на шею. Не оценивающе, подмечая.       Рыжеволосая физически ощутила это прикосновение взгляда: внимательное, цепкое, но без осуждения. Свет из окна падал косо, высвечивая неровные остатки тонального крема у линии челюсти и яркий след на шее — уже не до конца скрытый, расплывшийся после сна.       Эмма моргнула, окончательно просыпаясь. Её взгляд задержался на отметине ещё на пару секунд, потом брови едва заметно приподнялись.       — Ого. Кто-то очень старался.       Зелена машинально коснулась шеи. При мысли о том, чьи губы оставили этот след, внутри коротко и болезненно сжалось что-то тёплое, ещё не успевшее остыть.       Она встала с кровати. Подошла к зеркалу. Отражение посмотрело на неё безо всякой жалости: от помады не осталось и следа, тушь слегка осыпалась, глаза чуть красноватые, а след… след кричал.       Зелена раздражённо провела ладонью по шее, стирая остатки попытки в маскировку. Прятать след теперь было поздно. Да и играть в стыдливую невинность, будучи Злой Ведьмой Запада, — откровенно бессмысленно.       Эмма приподнялась на локте, и её взгляд, до этого сонный, стал вдруг очень острым.       — Это… — она замялась, но быстро взяла себя в руки, — то есть ты всё-таки сходила ещё раз? Ну, в бар? После того раза, когда мы… когда я тебя отговаривала?       Зелена не ответила. Только замерла, чувствуя, как кожа под этим взглядом начинает гореть.       — Я же тебя, кажется, просила не делать глупостей, — Эмма говорила ровно, без осуждения, но с ноткой странного, почти ревнивого удивления. — Или я была недостаточно убедительна? Может, надо было не просто ворчать, а приковать тебя к батарее?       Зелена беззлобно усмехнулась.       — Ты бы не справилась. У меня есть опыт побегов.       — И что, помогло? — Эмма кивнула на засос. — Выглядит как трофей.       — Это не трофей. И не из бара.       Рыжеволосая отвела взгляд к зеркалу и потянулась к косметичке скорее машинально, чем осознанно. Стерла под глазами размазанную тушь, поправила волосы. Пальцы двигались быстро, привычно — будто, приводя лицо в порядок, она пыталась заодно собрать обратно и собственные эмоции.       Эмма молчала, наблюдая за её отражением.       — А откуда же? — спросила она наконец, без иронии, скорее осторожно.       Зелена могла бы сказать правду. Могла бы выпалить: «Это Реджина, моя сестра, оставила мне это клеймо, пока ты в кафе радовалась её примирению с Робином». Но слова застряли в горле, как ком сухой земли. Предать Реджину — значило разрушить её жизнь. А Зелена, при всей своей любви к хаосу, никогда не была доносчицей.       — Это… личное, — её пальцы, только что расправляющие пряди огненных волос, замерли. — И я не хочу говорить об этом.       Эмма чуть нахмурилась, но не стала копать глубже — только скользнула взглядом по лицу Зелены, по её сжатым губам, по пальцам, которые выдавали её эмоции с головой.       — Ладно, — протянула она, — не хочешь — не рассказывай. Но, судя по тому, как ты себя вела вчера, этот «личный момент» не доставил тебе особой радости.       — А кто сказал, что радость — единственная цель? — Зелена подняла на неё глаза в отражении, и в них мелькнула знакомая искра колючей защиты. — Иногда просто хочется убедиться, что ты ещё живая.       Эмма хмыкнула, но не стала развивать тему.       — Что ж, способ у тебя специфический, — сказала она, поднимаясь с кровати. — На будущее: если захочешь «убедиться» ещё раз, хотя бы позвони. Чтобы я знала, где искать тело.       — Чьё тело? Моё или интрижки? — Зелена приподняла бровь, усмехаясь.       — Без разницы, — пожала плечами Эмма. — Работы у шерифа всегда много, а ты умеешь удивлять.       Зелена не ответила. Отвернулась к окну.       — Кофе, — сказала она. — Тебе с сахаром?       — Ты меняешь тему.       — Это моя суперсила.       Эмма покачала головой, но улыбнулась, и в этой улыбке было что-то дружеское.       — Ладно, — она потянулась. — Давай кофе. Но потом мы поговорим о твоём выборе партнёров, — усмехнулась Эмма, кивая на шею Зелены. — Потому что тот, кто оставил тебе эту метку, явно дикий зверь.       — С такими, как я, только такие и водятся, — усмехнулась Зелена и, не дожидаясь ответа, направилась к двери.       — О, нет-нет. — Она тут же поднялась следом. — Теперь мне уже интересно. Ты не можешь просто выдать загадочную фразу и уйти варить кофе, как злодейка из дешёвого сериала.       — Могу. — Зелена взяла турку, засыпала кофе, залила водой. — Я практикую это годами.       Пламя лизнуло дно, и в тишине кухни застрекотал газ. Запах обжаренных зёрен пополз по комнате, тяжёлый, горьковатый, обещающий бодрость, хотя внутри у Зелены всё ещё было вязко и беспокойно. Она смотрела на поднимающуюся пенку, не оборачиваясь. Руки двигались ровно, но слишком сосредоточенно — будто от того, ровно ли улягутся зёрна, зависело сейчас всё. Может, и зависело. Может, если сделать кофе идеально, то и утро перестанет быть таким паршивым.       Эмма опустилась на табурет, поджав под себя босую ногу и сонно упершись локтем в стол. Утренний свет пробивался через зелёные занавески, цеплялся за взъерошенные светлые волосы, за помятый край футболки, за усталое лицо человека, который явно проснулся слишком рано для собственного организма.       Зелена разлила кофе по двум простым чашкам, поставила одну перед Эммой, а свою поднесла к губам. Сделала глоток, поморщилась — напиток обжёг нёбо, а голова всё ещё неприятно гудела. Только после этого она подняла взгляд на гостью, задержавшись на растрёпанных волосах, припухших после сна глазах и выражении абсолютного похмельного недоверия к жизни.       — Свон, ты выглядишь так, будто алкоголь победил, — заметила она, глядя на Эмму поверх чашки. — Причём с разгромным счётом.       — Зато я хотя бы не начинаю утро с реставрации собственного лица, — парировала Эмма без злости. — А ты, между прочим, вчера тоже была не особо трезвая. Просто у тебя даже алкоголизм выглядит высокомерно.       — Конечно. — Зелена села напротив, отпила кофе. — Кто-то же должен поддерживать стандарты.       Эмма тихо фыркнула в кружку, пряча улыбку за краем чашки. Потом снова скользнула взглядом по её шее — уже не так осторожно, как раньше.       — Только не говори, что тебе правда нравятся такие… сумасшедшие.       Зелена лениво повела плечом, будто вопрос её совершенно не задел. Солнечный свет скользнул по краю чашки в её пальцах.       — Спокойные люди быстро начинают меня раздражать.       — То есть тебе нужен кто-то, кто потенциально может устроить пожар, эмоциональный кризис и убийство в один вечер?       — Желательно до десерта.       Эмма рассмеялась — хрипло после сна и слишком громко для человека с похмельем. Сразу поморщилась и потёрла висок.       — Господи. И я ещё думала, что у меня проблемы с выбором партнёров.       — О, у тебя ужасный вкус, Свон.       — Сказала женщина с укусом на шее.       Зелена невозмутимо отпила кофе, хотя уголок губ всё-таки дрогнул.       — По крайней мере, мои партнёры не выглядят как актёры из театра юного зрителя.       — Не трогай пирата.       — Свон, твой мужчина носит кожаные штаны, подводку и крюк.       Эмма закатила глаза так театрально, что сама тихо рассмеялась.       — И всё равно он менее пугающий, чем твои свидания.       Зелена усмехнулась, но внутри что-то кольнуло. Пожар, эмоциональный кризис и убийство в одном флаконе. Слова Эммы застряли в мыслях. Она вдруг подумала, что никогда не умела иначе. Её всегда тянуло к тем, кто пахнет грозой и обещает катастрофу. К тем, от кого невозможно отвести взгляд, кто ломает привычный порядок и заставляет сердце биться с перебоями.       А Реджина выбрала Робина. Тихого, надёжного лесника с ребёнком от первого брака. Зелена почувствовала, как внутри царапает глухая, злая тоска. Она бы никогда не смогла бы жить со скучным человеком. Не смогла бы спокойно завтракать, зная, что вечером не будет ни спора, ни вспышки, ни этого безумного танца, от которого перехватывает дыхание. И в этом, наверное, была её беда — она путала опасность с жизнью, а пожар — с теплом. Но хуже всего было другое: даже понимая это, она не хотела меняться. Не умела.       А Реджина — смогла бы выбрать скуку. Или только думает, что смогла.       — Знаешь, — сказала Эмма, допивая кофе, — я бы на твоём месте остерегалась таких зверей. Они обычно кусаются больнее, чем кажется.       — Уже заметила, — тихо ответила Зелена, глядя в чашку.       — И что, даже имени не скажешь?       — А зачем? Чтобы ты потом устроила этому человеку допрос с пристрастием?       — Просто хочу знать, кому ставить памятник за самопожертвование.       Зелена фыркнула, поднялась, отнесла чашки в раковину.       — Не дождёшься.       Эмма вздохнула, потянулась.       — Ладно, храни свои секреты. Но если этот безрассудный человек ещё раз оставит след, скажи ему, что шериф Свон не одобряет граффити на чужой шее.       — Обязательно.       Эмма встала, накинула куртку. Уже у порога обернулась.       — Выздоравливай, Миллс. И в следующий раз, когда соберёшься искать приключений, зови меня. Хотя бы для компании.       — Постараюсь.       Дверь закрылась. Шаги затихли.       Зелена осталась наедине со своими мыслями, больше некому было её спасать.       Вчера она думала, что выиграла.       Сегодня понимала: игры кончились.       Жёлтый «жук» Эммы исчез за поворотом больше часа назад, растворившись в снежной дымке и оставив после себя только следы шин на подъездной дорожке. Зелена ещё какое-то время стояла у окна, машинально придерживая ладонью тёплую кружку. Потом всё-таки заставила себя сдвинуться с места.       Горячая вода в душе обжигала кожу почти до боли. Она долго стояла неподвижно, упершись ладонями в прохладный кафель, пока струи смывали остатки туши, запах чужих духов и вязкое ощущение вчерашнего вечера, застрявшее где-то под рёбрами. Тональный крем окончательно исчез с шеи, но тёмный след под ним стал только заметнее.       Зелена отвела взгляд от зеркала раньше, чем успела надолго задержаться на собственном отражении.       Когда она вернулась на кухню уже в чистой тёмной рубашке с закатанными до локтей рукавами, дом выглядел тихим и почти собранным. Почти. На кухонном столе всё ещё стояли два стакана с засохшими следами виски на дне. Плед, которым Эмма укрывалась ночью на диване, был небрежно сброшен на спинку стула, а одна из подушек так и сохранила лёгкую вмятину от головы. Никакого разгрома. Просто следы чужого присутствия, которое не пряталось и не пыталось оставить после себя пустоту.       Зелена остановилась у раковины, открыла воду и взялась за стаканы. Медленно. Слишком тщательно. Пальцы скользили по стеклу, будто она пыталась оттереть не пятна от виски, а сами воспоминания о вчерашнем вечере.       Ночью она не плакала. В этом была и заслуга Эммы, разумеется, но все же даже алкоголь не смог заставить ее вновь зарыдать.       Это было новым. Раньше слёзы приходили сразу — горячие, ядовитые, те, что потом превращались в планы, в заклинания, в месть. Если её не выбирали — она разрушала. Если её отвергали — она придумывала способ сделать так, чтобы отвергнувший пожалел. Каждый раз победа оказывалась пустой, а триумф — одиноким эхом в огромном зале. В этот раз она ничего не строила. Не искала слабых мест и не рассчитывала ходы. Она просто… отпустила. Не из великодушия. Из усталости от бесконечных собственных поражений.       Когда в дверь постучали — коротко, требовательно, — Зелена не вздрогнула. Только вытерла руки кухонным полотенцем, сложила его аккуратно и пошла открывать.       На пороге стояла Реджина.       Собранная мадам мэр. Макияж безупречный, даже в утреннем сером свете. Губы сжаты в тонкую линию, глаза — тёмные, внимательные.       Зелена встретила её взгляд спокойно, без вызова.       — Ты рано, — произнесла она ровно.       — Можно войти? — спросила Реджина, хотя уже шагнула через порог.       — Милости прошу.       Реджина прошла внутрь. Дом встретил её неожиданной чистотой: ни разбросанных вещей, ни следов ночной драмы. Только мягкий свет из небольшого окна, запах кофе и сверкающая кухонная поверхность.       Это сбивало с толку сильнее, чем если бы она увидела перевёрнутый стол и разбитую посуду.       Реджина ожидала хаоса. Ожидала холодной иронии, язвительного «ну наконец-то соизволила явиться». Хотя бы ледяного приёма, который позволил бы ей сразу перейти в наступление.       Но Зелена выглядела… устойчивой. Как человек, который больше не боится упасть.       — Чай? — спросила ведьма, уже ставя чайник.       Брюнетка коротко кивнула.       Реджина молча наблюдала за ней. За тем, как Зелена достаёт вторую чашку — спокойно, без лишних движений, будто ничего не случилось. Как пальцы её остаются расслабленными, без привычной дрожи, без той показной нервности, которую раньше она так любила демонстрировать в нужный момент — когда хотела напугать, спровоцировать или просто дать понять, что ей не всё равно. Сейчас не было ничего. Ни игры, ни вызова. Только эта странная, почти пугающая устойчивость.       Почему она не нападает, не требует объяснений, не кричит? Реджина ловила себя на том, что ждёт привычного взрыва — но Зелена молчала. И это молчание оказалось страшнее любого крика.       Внутри у Реджины, наоборот, всё кипело.       Ночь в особняке не прошла — она мучила Реджину, как тупой нож между рёбер. Ни крови, ни раны, только глухая, ноющая боль, которая не давала вздохнуть. Мысли метались, сталкивались, рвали друг друга: Робин, Зелена, поцелуй в щеку, засос на чужой шее, собственное бессилие и эта дурацкая, правильная улыбка, которую она выдавила из себя за ужином. Она прокручивала вечер снова и снова, пытаясь понять, где сделала не тот шаг. Но шагов было слишком много, и каждый отдалял её от того, к кому, возможно, стоило вернуться.       Но сейчас, стоя посреди чужой кухни и глядя на Зелену, Реджина не чувствовала облегчения от того, что скандала не случилось. Страх — вот что разрасталось внутри неё. Не перед взрывом, не перед проклятиями. Нет. Она боялась другого: Зелена не нападала. Не требовала, не кричала. Она стояла спокойная, ровная, собранная — и в этой тишине, в этом отсутствии привычного хаоса проступало нечто пугающее. И Реджина вдруг поняла: раньше она могла оправдывать свой выбор тем, что Зелена опасна, непредсказуема, что от неё можно ждать всего. Но сейчас, без магии, без армии, без прежней дикой ярости, та казалась сильнее, чем когда-либо.       — Ты могла хотя бы сказать, что не вернёшься, — произнесла брюнетка, и голос вышел жёстче, чем она хотела. В нём сквозила обида, которую она тут же попыталась замаскировать холодом.       Зелена не отвела взгляд.       Одного слова хватило бы, чтобы снова превратить всё в игру — в тонкую, изящную партию, где Реджина снова оправдывается, снова защищается, снова остаётся. Она знала, куда бить. Всегда знала. Но впервые ей было страшно не проиграть, а снова оказаться той, кто разрушает всё только потому, что её не выбрали.       — Могла, — спокойно ответила она.       — Тогда почему не сказала? — спросила Реджина тише, почти против воли.       Ведьма посмотрела на неё внимательно, без тени насмешки.       — Потому что ты не спрашивала.       Без уколов и провокаций, только голый факт, произнесённый без эмоций.       Реджина вдруг осознала, что могла бы спросить — прямо, без обиняков, потребовать ответа. Но слова не шли. Они застревали в горле, и чем больше она хотела их вытолкнуть, тем тяжелее становилось дышать.       — Ты напугала меня, — выдохнула она наконец почти шёпотом.       И это была правда. Только не та, которую можно выдать за обычную сестринскую тревогу. Она испугалась не только за благополучие и безопасность Зелены. Она испугалась за себя. За то, как остро, как беспощадно пустота этой ночи мучила её. За то, что часы, проведённые без рыжих волос и язвительных реплик, вдруг стали длиннее, чем все годы одиночества до них. И за то, что где-то внутри, под слоями «правильно», «стабильно», «ради сына», уже пульсировала страшная мысль: отсутствие Зелены оказалось громче любого крика, любой ссоры, любой боли, которую они причиняли друг другу раньше.       Рыжеволосая чуть склонила голову, словно размышляя.       — Я не обещала быть безопасной, — ответила она без упрёка.       Реджина вскинула взгляд — резко, как от пощёчины.       Она ждала обвинения. Ждала «ты предала меня», «после всего, что было между нами». Ждала хоть чего-то, что позволило бы ей защищаться.       Но Зелена не играла. Не пыталась вывести на эмоции, просто говорила прямо и от души.       — Всё не так просто, — сказала Реджина, и голос дрогнул.       Внутри неё бушевал шторм: если я сделаю шаг к тебе — я потеряю всё, что выстроила с таким трудом. Если останусь там, где я сейчас — я потеряю себя. И оба варианта казались невыносимыми.       Зелена кивнула, на её лице не было осуждения.       — Я знаю.       И замолчала.       Не тянула. Не дожимала. Не пыталась заполнить тишину словами.       Реджина вдруг почувствовала, как воздух в комнате становится слишком густым.       — Ты так спокойно это принимаешь? — вырвалось у неё почти с отчаянием.       Зелена посмотрела ей прямо в глаза. Устало, честно, без малейшей тени торжества.       — Я никогда не держала тебя силой.       Она сказала это слишком спокойно. Без привычной насмешки, без желания задеть, без попытки вывернуть разговор в свою пользу. И именно поэтому слова врезались так глубоко. Потому что со злостью можно спорить. От ярости — защищаться. А такая тихая правда оставляла Реджину наедине с самой собой.       Реджина вдруг осознала — отчётливо, до ломоты в висках, — что Зелена впервые не мстит. Не просчитывает ходы, не выжидает, когда можно нанести удар. Она отпускает. Просто отпускает.       Раньше та всегда пыталась удержать — любой ценой, любыми средствами, — и каждый раз проигрывала. А теперь, в этом тихом, спокойном решении отпустить, оказалось столько силы, что Реджина почувствовала себя пустой. Слабой. Беззащитной.       Потому что если Зелена отпустит по-настоящему, Реджина останется одна со своим выбором. Без оправданий. Без врага, на которого можно списать вину.       — Я не хочу быть ещё одной войной в твоей жизни, — сказала Зелена тихо, но не теряя твёрдости в голосе, — Если ты выбираешь его — выбирай.       Никакой сцены. Никакой истерики. Никакого «докажи, что я важнее». Просто разрешение.       — И всё? — спросила она хрипло, почти не веря.       — Разве этого мало?       Чайник тихо щёлкнул, сообщая о закипевшей воде. Хозяйка дома поспешила повернуться к нему, снимая его с подставки и заваривая чай для себя и сестры.       Реджина смотрела на её спину — прямую, спокойную, — и где-то там, где она привыкла не слушать, шевельнулась мысль: если сейчас сядет за стол, возьмёт чашку, вдохнёт пар, если позволит этой тишине стать бытовой… она останется.       А она уже приняла решение.       — Мне нужно идти, — сказала она слишком быстро.       Рыжеволосая замерла на долю секунды, чайник застыл в руке. Потом просто поставила его на стол, не оборачиваясь.       — Конечно.       Ни «куда?». Ни «к нему?».       Реджина сделала шаг к двери. Потом второй. Рука легла на ручку. Она ждала — сама не зная чего. Остановки. Слова. Хотя бы холодной реплики, за которую можно было бы зацепиться.       Ничего.       Она вышла, не оглянувшись.       Но на пороге замерла. Короткий взмах руки, едва слышный шёпот — и по косяку побежала, угасая, золотистая рябь. Защитное заклинание. Она не смогла бы оставить Зелену здесь без небольшой подстраховки.       Воздух на улице был колким, морозным. Снег хрустел под каблуками, будто подчёркивал каждое её движение. Машина завелась не сразу — двигатель глухо рыкнул, словно тоже сомневался.       Пальцы на руле побелели от напряжения.       Она не позволила себе думать о том, что оставила за спиной. Не позволила вспомнить, как Зелена сказала это — спокойно, без борьбы.       Я никогда не держала тебя силой.       Эта фраза звучала в голове глухо, как эхо в пустом зале.

***

      Дом Робина показался впереди быстрее, чем она ожидала. Свет в окнах был тёплым, устойчивым. Никаких теней. Никаких вспышек.       Она выключила двигатель, но ещё несколько секунд сидела неподвижно.       Сейчас она могла развернуться.       Могла.       Вместо этого Реджина вышла из машины и направилась к крыльцу.       Она вошла без стука, стряхнув с воротника пальто невидимые хлопья снега — хотя снег давно перестал идти. Робин встретил её в дверях кухни — без напряжения в плечах, без вопросов в глазах.       Дом Робина пах деревом и чем-то тёплым — корицей, запечёнными яблоками, простым ужином, который не требовал ни усилий, ни демонстрации мастерства. Здесь стояли низкие торшеры с белыми абажурами, на спинке дивана лежали аккуратно сложенные пледы в клетку, а на полках — книги, которые действительно читали, а не выставляли напоказ. Всё было устроено для жизни.       — Я подумал, что тебе сегодня не захочется готовить, — сказал он спокойно, подходя к ней, наклоняясь и касаясь губами её виска.       Поцелуй был лёгким. Домашним. Правильным. Она позволила себе на секунду закрыть глаза — ровно настолько, чтобы почувствовать тепло его дыхания, но не настолько, чтобы утонуть в нём.       За столом он говорил живо — о Генри, о Роланде, о том, что весной можно было бы съездить за город — просто так, без повода, в домик у озера, который он присматривал уже пару недель. Не как предложение, требующее немедленного ответа, а как обычное обсуждение.       С ним не нужно было бороться. Не нужно было доказывать. Не нужно было держать спину прямо, чтобы не показаться слабой.       Он протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Тёплой. Уверенной. С сухой кожей, чуть шершавой от работы на воздухе. Она машинально сжала пальцы в ответ. И вдруг заметила, что её собственная ладонь остаётся холодной. Как будто кровь не доходит до кончиков пальцев.       Она улыбнулась — той улыбкой, которую оттачивала годами для светских приёмов. Разговор тек ровно, как ручей. Только без всплеска, глубины и риска утонуть.       После трапезы он подошёл ближе. Его ладони легли ей на талию так, будто это было самым естественным движением в мире.       — Останься, — прошептал он ей на ухо.       Обычная просьба.       Реджина осталась.       Он требовательно поцеловал её с явным намерением, которое не оставляло сомнений. Его руки притянули ближе, и в этом жесте была уверенность: она его. Она ответила. Слишком гладко, слишком грамотно, как ученица, выучившая урок наизусть. Её руки сами поднялись к его плечам, будто тело знало, как двигаться: когда склонить голову, когда приоткрыть губы, когда вдохнуть его запах — и не задохнуться от чужеродности. Всё было правильно. До последнего жеста. И именно эта безупречная, отрепетированная правильность пугала больше, чем если бы она оттолкнула его или заплакала.       Он шепнул что-то — тёплое, интимное. Она не разобрала слов, только интонацию. И вдруг внутри не вспыхнуло ничего.       Ни жара.       Ни отвращения.       Ни тоски.       Просто отсутствие пульса. Как будто кто-то выключил звук в комнате, где раньше всегда играла музыка — даже если она была резкой, даже если она резала слух.       Она поймала себя на том, что в какой-то момент смотрит на них как со стороны — оценивает линию их тел, правильность жестов, собственную улыбку — будто репетирует сцену, которую кто-то должен одобрить. Она пыталась сосредоточиться на Робине. На его руках, на тепле его тела, на запахе кожи и древесного дыма. Но вместо этого в голове снова всплывал тёмный след на шее Зелены, тихая усталость в её взгляде и та невозможная лёгкость, с которой она её отпустила.       Реджина снова услышала: «Если выбираешь его — выбирай». Без угроз. Без попытки удержать. И от этого вдруг стало тяжело дышать.       Тогда Реджина поняла: её тело не отказывается от Робина. Оно просто не горит.       Она открыла глаза.       Робин смотрел на неё с мягким, доверительным теплом, и в его глазах читалась тихая, ничем не омрачённая уверенность: всё идёт так, как и должно идти. Взгляд его был добрым, спокойным — таким, в котором хочется раствориться, если есть желание. Реджина не хотела.       Она взяла его за запястье, аккуратно, без резкости, и опустила его руку. Без лишних слов, без объяснений. Просто убрала.       — Мне нужно домой, — сказала она тихо.       Он замер от удивления, не сразу сообразив, что сказать.       — Всё в порядке?       — Да.       Снова это слово. Она сама услышала, как фальшиво оно прозвучало, но было уже поздно.       Он не стал удерживать. Только кивнул чуть растерянно, но без упрёка.       — Я провожу тебя до машины.       — Не нужно.       Она вышла на крыльцо. День был серым, холодным, без солнца — обычный полдень, когда небо давит свинцом, а воздух кажется слишком плотным. Лужи на асфальте затянуло тонкой коркой льда, машины стояли вдоль тротуаров, припорошённые снегом.       Снег глухо хрустел под ногами, приглушая каждый шаг, будто город сам укутывал её в свою тяжёлую, безразличную тишину. Внутри не было облегчения — только тяжесть.       Дело никогда не было в Робине. Она поняла это сейчас — с каждым фонарём, остававшимся позади, с каждой машиной, медленно проплывавшей мимо. Не в том, насколько он хорош. Не в той тихой гавани, которую он предлагал так естественно. Робин был просто мужчиной. Надёжным. Спокойным. Без катастроф. Но дело было не в нём.       Она не боялась потерять его. Она боялась однажды окончательно разучиться чувствовать. То самое — жаркое, опасное, живое, от которого перехватывало горло и становилось невозможно дышать спокойно. Рядом с Зеленой мир был невыносимым. Но без неё — пустым.       Этот страх оказался сильнее любых попыток убежать от себя.       Рука сама скользнула в карман пальто. Пальцы нащупали знакомые острые грани броши.       Реджина закрыла глаза на секунду.       А потом слабо улыбнулась.