Адмиралтейский блюз

Понедельник в Адмиралтейском районе всегда пах сыростью, старой бумагой и дешёвым табаком, пропитавшим стены бесконечных коридоров. Аня Селезнёва поправила на плече тяжёлую сумку, в которой сиротливо бились друг о друга папка с пустыми бланками актов и «мыльница». В обеих руках она держала по пластиковому стаканчику — обжигающий «три в одном» из автомата в вестибюле приятно согревал ладони, защищая от сквозняков, гуляющих по зданию Управления МВД на канале Грибоедова. Она чувствовала себя здесь чужой. Её мир — это светлый кабинет в администрации на Садовой, где на окнах стояли фиалки, а в воздухе витал аромат парфюма коллег. Здесь же всё было серым: от линолеума до лиц дежурных. Глядя в мутное зеркало в вестибюле, Аня мимоходом поправила свой «пилот» тёмно-зелёного цвета. Её длинные, тёмно-русые волосы, забранные в небрежный пучок, сегодня пушились от петербургской влажности. Она всегда не выглядела на свой возраст — скорее студенткой, чем специалистом администрации. — Кабинет триста двенадцать, — пробормотала она под нос, сверяясь с бумажкой. — Майор Вера Николаевна Брагина. Аня толкнула тяжёлую дверь плечом и замерла на пороге. Кабинет был завален папками-скоросшивателями так, что, казалось, стены вот-вот схлопнутся. За столом сидела женщина, чей облик никак не вязался с образом сурового майора. Светлые кудри химической завивки обрамляли лицо мягким облаком, а аккуратно подведённые карие глаза смотрели на Аню с усталым любопытством. Несмотря на ранний час, майор была при полном макияже: безупречный тон кожи и спокойная помада делали её черты мягкими, если бы не жёсткий взгляд и погоны. Женщина яростно била по клавишам высокой серой клавиатуры, и этот стук сливался с шумом работающего системного блока под столом. — Здравствуйте, — голос Ани прозвучал тонко. — Я Анна Селезнёва из отдела районного хозяйства. По поводу совместных рейдов... Стук прекратился. Вера Николаевна Брагина подняла голову, окинув девушку взглядом, задержавшись на пластиковых стаканчиках. — Селезнёва? Прислали всё-таки. Я надеялась, в администрации решат, что это плохая затея — таскать гражданских по адресам, откуда даже участковые стараются уйти поскорее. Вера встала и подошла к окну, за которым серое небо сливалось с водой канала.— Значит так, Анна. Правило первое: в Коломне твой кофе остынет через три минуты. Мы ид ём работать. Правило второе: за меня не прятаться, но и вперёд не лезть. Пиши свои акты и не вступай в дискуссии. У нас сегодня три затопленные коммуналки и подвал. Радужного мало. Аня сделала шаг вперед и поставила стакан на край стола, рядом с пепельницей.— Это американо. Без сахара. По вашему лицу видно, что он вам нужнее лекций. Я живу в Питере с десяти лет и знаю, что в подвалах на Галерной крысы размером с кошку. Удивить меня будет сложно. Вера замерла, посмотрела на стакан, потом на Аню.— Без сахара? — чуть смягчилась она. — Без сахара. Вера сделала глоток и кивнула.— Ладно, Селезнёва. Допивай и выдвигаемся. У нас сегодня длинный день. Служебная «Лада» пахла бензином и пылью. Вера вела уверенно, резко перестраиваясь на набережных. Аня сидела рядом, прижимая сумку, и смотрела, как дворники смахивают морось. — Куда сначала? — спросила Вера.— Набережная Пряжки, семь. Жалоба на обрушение розетки и подозрение на незаконный хостел. Вера хмыкнула.— Пряжка. Начинаем с классики. Там в каждом втором окне либо поэт, либо покойник. Когда они вышли, ветер с реки ударил в лицо. Аня зарылась в шарф. Вера же стояла неподвижно, её светлые кудри даже не шелохнулись. Парадная встретила их запахом кислятины. Лифт, разумеется, не работал. На третьем пролете Аня споткнулась о старый сундук, и Вера перехватила её за локоть.— Смотри под ноги. Здесь ступени помнят царя-гороха. В квартире №34 потолок действительно шёл трещинами. Пока Аня доставала блокнот и ручку, Вера медленно шла по коридору, подмечая лишние электросчётчики и запах дешёвого табака.— Селезнёва, зафиксируй пятую комнату. Там «резиновая» точка. Потолок — это только верхушка. Через час они вышли на воздух. Аня чувствовала себя выжатой.— Вы всегда так быстро ориентируетесь?— Это опыт, Анна. Если не научишься видеть структуру за мусором, тебя этот город пережует. Поехали в отдел, надо писать рапорты. *** В кабинете №312 было прохладно. Вера первым делом подошла к старому чугунному радиатору и приложила к нему ладонь.— Еле т ёплые. Опять в котельной экономят, — буркнула она. Майор скинула тяжёлый китель, оставшись в строгой белой блузке. Аня заметила, как расслабились её плечи, лишившись груза погон. Вера устало опустилась в скрипучее кресло и кивнула на свободный стул напротив.— Садись, Селезнёва. Доставай свои черновики. Будем превращать твои «ужасы» в официальные рапорты. Аня выложила на стол блокнот и ту самую «мыльницу». Отчётность требовала времени: фотографии еще нужно было проявить и отпечатать, поэтому пока всё держалось на описаниях. — Пиши чётко, — наставляла Вера, закуривая очередную сигарету. Сизый дым медленно поплыл к высокому потолку. — Никаких эпитетов. Не «несчастная старушка», а «ответственный квартиросъемщик». Не «вонь и разруха», а «несоблюдение санитарных норм и износ несущих конструкций». Понимаешь? — Понимаю, — Аня усердно скрипела ручкой по бумаге. — Но там же действительно... страшно. Вера подняла взгляд. В свете настольной лампы с зелёным абажуром её карие глаза казались почти черными, а тени от ресниц ложились на скулы резкими полосами.— В этом городе, Анна, за парадными фасадами всегда скрывается гниль. Это его естественное состояние с самого основания. Если будешь принимать каждую коммуналку близко к сердцу — сгоришь через месяц. Станешь либо циником, либо алкоголичкой. Выбирай. Аня подняла голову от бумаг.— А вы? Что выбрали? Вера замерла с сигаретой у губ. В кабинете стало так тихо, что было слышно, как гудит старый холодильник «Саратов» в углу. Она медленно выдохнула дым и едва заметно усмехнулась — не зло, а скорее с какой-то горькой нежностью.— А я выбрала работу. Дописывай. Кофе остыл. Она встала, подошла к шкафу и достала оттуда электрическую плитку с одной конфоркой и старую джезву.— У меня есть нормальный кофе. Настоящий. Друг из Финляндии привез. Посиди пять минут, сейчас сделаем по-человечески. Запах свежемолотых зерен — густой, пряный, абсолютно невозможный в этом пропахшем хлоркой здании — начал заполнять комнату. Аня смотрела, как Вера сосредоточенно следит за поднимающейся пенкой. Когда Вера протянула ей чашку, их пальцы на мгновение соприкоснулись. Кожа Веры была прохладной, а у Ани — лихорадочно горячей от волнения. Это было мимолетное, случайное касание, но в тишине 312-го кабинета оно отозвалось странным резонансом. — Спасибо, — прошептала Аня.— Пей, — Вера снова села на сво ё место, прихлёбывая горячий напиток. — Завтра нам на Обводный. Улицу Розенштейна знаешь?— Конечно. Говорят, там дома под снос.— Вот там и посмотрим, на сколько тебя хватит, — Вера посмотрела в окно на т ёмную воду канала. — Там даже крысы другие. Злее. Аня сделала глоток. Кофе был горьким и крепким — точь-в-точь как сама Вера Брагина. ***

Вечер застал Аню в её комнате, которую она снимала в коммуналке на Васильевском. Она включила старый телевизор для фона и размотала шарф. Расчёсывая тёмно-русые волосы, она смотрела в зеркало, пытаясь смыть из памяти Пряжку. Она думала: была ли Вера когда-нибудь другой? Или форма — это всё, что осталось?

В это же время у Московских ворот Вера смывала макияж. Без стрелок её карие глаза казались беззащитными. Она провела рукой по светлым кудрям и вышла на балкон с бокалом вина.«Слишком много тепла в этом реб ёнке, — подумала она. — Остынет. В этом городе остывает всё».

*** Вторник начался с пронзительного ветра, который гнал по Загородному проспекту обрывки старых газет и пустые пластиковые бутылки. Аня стояла у входа в метро «Пушкинская», кутаясь в свой шарф непонятного цвета. Ряды разношерстных ларьков с кассетами, запальчивые крики зазывал и вечный запах дешёвой уличной еды. Она то и дело поглядывала на свои наручные часы. Вера назначила встречу на девять утра прямо здесь, у памятника Пушкину. Синяя «девятка» Веры затормозила у тротуара ровно в 09:00, обдав Аню облаком сизого выхлопа. Майор была в гражданском — длинное чёрное пальто с поднятым воротником и кожаные перчатки. Светлые кудри были спрятаны под шёлковым платком, повязанным на манер кинодивы прошлых лет, что в сочетании с её карими глазами и безупречными стрелками делало её пугающе красивой. — Запрыгивай, Селезнёва. Нечего тут морозиться, — Вера кивнула на пассажирское сиденье. В машине было накурено, а из магнитолы тихо доносился хриплый голос Розенбаума. — Доброе утро, — Аня попыталась улыбнуться, устраиваясь на холодном сиденье. — Куда сегодня?— Сегодня у нас Коломна, — Вера резко вырулила в поток, направляясь в сторону Фонтанки. — Улица Союза Печатников. Жалоба от жильцов на незаконный притон в бывшей дворницкой. И ещ ё пара адресов по списку твоего отдела. Готова к эстетике разрухи? Аня кивнула, доставая из сумки блокнот и ту самую «мыльницу».— Я когда то читала про этот квартал. Там же жили Блок, Чайковский...— Блок здесь больше не живет , — отрезала Вера, прикуривая сигарету от прикуривателя. — Там сейчас живут те, кто Чайковского только на этикетках дешёвого вина видел. Смотри в оба. Коломна — это лабиринт. Там парадные такие, что, если один раз зайдёшь не туда, можно и не выйти. Они припарковались в одном из дворов-колодцев, где небо казалось узкой серой полоской где-то бесконечно высоко. Парадная встретила их тишиной, которая была куда страшнее вчерашнего кашля на Пряжке. — Здесь тридцать вторая квартира, — сказала Аня, сверяясь со списком. — Пишут, что там выбиты окна и постоянно ходят посторонние. Вера молча достала из кармана фонарик и направила луч на лестницу. Ступени были завалены мусором и шприцами . — Иди за мной шаг в шаг, — Вера положила руку на плечо Ани, чуть подтолкнув её себе за спину. — И ничего не трогай руками. На четвёртом этаже дверь нужной квартиры оказалась просто приоткрыта. Из темноты тянуло холодом и чем-то сладковато-гнилым. Вера медленно толкнула дверь носком сапога. — Полиция! Всем оставаться на местах! — её голос, обычно спокойный, сейчас прозвучал, как удар хлыста. Аня замерла за её спиной, вцепившись в ремень сумки. В луче фонаря она увидела обрывки старинных газет на стенах, пустые бутылки и тени, которые метнулись вглубь коридора. Это был второй день их совместной работы, и Аня вдруг поняла: вчерашняя Пряжка была лишь лёгкой разминкой перед настоящим адмиралтейским блюзом. Вера обернулась на секунду, её карие глаза блеснули в темноте.— Акт готовь, Селезнёва. Фотографировать будешь, когда я скажу, что чисто. В этот момент Аня почувствовала, как её страх странным образом смешивается с восхищением перед этой женщиной, которая в свои тридцать пять не боялась ни этих теней, ни этого города. *** «Стекляшка» на углу Садовой и переулка Бринько встретила их дребезжанием холодильников и густым паром от титана. На подоконниках, засиженных мухами ещё с прошлого лета, стояли пыльные фикусы, а сквозь огромные, мутные от конденсата витрины был виден серый поток людей, спешащих к Сенному рынку. Вера уверенно подошла к стойке, за которой скучала женщина в высоком накрахмаленном колпаке.— Два двойных кофе в пластик. И четыре беляша. Свежие? — Только из печки, Николаевна, — женщина заулыбалась, узнавая постоянную клиентку. — Вам как обычно, погорячее? Вера кивнула и жестом указала Ане на свободный столик в самом углу, подальше от входа, где сквозило из разбитого стекла. Аня осторожно присела на шаткий стул. После ледяной и мрачной коммуналки на Союзе Печатников здесь казалось почти уютно, несмотря на липкую клеёнку на столе. Вера принесла поднос. Пластиковые стаканчики прогибались под тяжестью кипятка, а беляши лоснились от масла на кусках серой обёрточной бумаги. — Ешь, Селезнёва. Это тебе не круассаны в «Идеальной чашке», но на этом районе — лучшая калорийная бомба, чтобы не протянуть ноги к вечеру, — Вера решительно взяла беляш, игнорируя салфетки. Аня сделала глоток. Кофе «три в одном» был приторно сладким, но горячим. Она смотрела на Веру — в этом дешёвом кафе, в своем чёрном пальто и с безупречными стрелками, майор выглядела как заграничная актриса, случайно попавшая в декорации производственной драмы. — Вера Николаевна... — Аня замялась, разламывая тесто. — А почему вы здесь? Ну, в смысле, в ОБЭПе, на этом районе? Вы же... вы могли бы в главке сидеть, в красивом кабинете. Вера остановилась, медленно прожевала и посмотрела в окно. Там, через дорогу, у входа в метро, двое милиционеров проверяли документы у прохожего. — В главке скучно, Анна. Там паркет и интриги. А здесь — жизнь. Гнилая, тяжёлая, но настоящая, — она усмехнулась, и в её карих глазах отразился тусклый свет уличного фонаря. — Я здесь с девяносто четвёртого. Начинала, когда по этим улицам стреляли чаще, чем здоровались. Думала, порядок наведу. — И как? Навели? Вера посмотрела на свои руки в кожаных перчатках, которые она так и не сняла.— Порядок в Петербурге — это иллюзия, которую мы поддерживаем, чтобы окончательно не сойти с ума. Видела сегодня ангелов на потолке? Им сто лет. И они всё это время смотрят, как люди внизу грызут друг другу глотки за лишний метр в коммуналке. Она вдруг замолчала и внимательно посмотрела на Аню.— Ты вот зачем сюда полезла? В администрацию, в эти рейды? Шла бы в частную фирму, сейчас юристы и экономисты на каждом углу требуются. — Я... я Питер люблю, — тихо ответила Аня, глядя в свой стакан. — С десяти лет, как мы сюда переехали. Мне всегда казалось, что если хоть одну дверь покрасить или одну розетку починить, город станет чуть добрее. Вера неопределённо хмыкнула, но в этом звуке не было прежней издевки. Она достала из пачки сигарету, повертела её в пальцах, но прикуривать не стала — в «стекляшке» и так было нечем дышать. — Добрая ты, Селезнёва. Это твой главный минус. Доброта — это товар, на который нет спроса. Она встала, поправляя пальто.— Всё, допивай . Нас Обводный ждет. Там на Розенштейна дом расселяют, застройщик лютует, жильцы забаррикадировались. Будет весело. Аня быстро допила кофе, чувствуя, как внутри разливается приятная тяжесть. Вера уже была у двери, когда Аня догнала её.— Вера Николаевна! — Что еще? — Спасибо за беляши. Вера обернулась, её карие глаза на секунду потеплели, а уголок губ дрогнул в той самой едва заметной усмешке.— Работай давай, «спасибо» в рапорт не подколешь. Они вышли на Садовую, и холодный ветер тут же выдул из головы остатки уюта, возвращая их в жёсткий ритм адмиралтейского блюза. После «стекляшки» на Садовой город окончательно накрыло свинцовым небом. Синяя «девятка» Веры подпрыгивала на выбоинах набережной Обводного канала. Здесь Петербург менял лицо: вместо имперского величия — закопчённые стены заводов, бесконечные заборы и остовы старых складов. — Нам на Розенштейна, — Вера крутанула руль, сворачивая в узкий проезд. — Там дом номер тридцать пять. Официально он признан аварийным еще в прошлом году, но там застряли три семьи. И ещё какие-то дельцы пытаются устроить там склад конфиската. Аня смотрела в окно. Улица выглядела как декорация к фильму о войне: облупившиеся фасады, заколоченные досками окна первых этажей и горы строительного мусора. — Вера Николаевна, а если они откажутся открывать? — Аня поправила на коленях папку. — У меня в предписании сказано: «провести визуальный осмотр несущих конструкций». Но как я их осмотрю, если нас не пустят? Вера припарковала машину у покосившегося забора и заглушила мотор. В салоне стало тихо, только слышно было, как остывает двигатель.— Если не пустят — будем стучать громче, Селезнёва. В этом районе вежливость понимают как слабость. Иди за мной и старайся не дышать глубоко — там в подвалах канализацию прорвало ещ ё при Андропове. Они вышли из машины. Ветер с Обводного, пахнущий мазутом и застоявшейся водой, тут же пробрал до костей. Парадная дома №35 встретила их тьмой. Лампочки были выкручены или разбиты. Вера достала свой тяжёлый фонарь, и его луч разрезал густую, почти осязаемую пыль.— Второй этаж. Держись правой стороны, там перила еще крепкие. На лестнице их встретил мужчина в засаленном ватнике. Он преградил путь, щурясь от света фонаря.— Чё надо? Нету тут никого. Сказали же — съехали все. Вера сделала шаг вперед, не опуская фонарь. В его луче её светлые кудри и безупречный макияж смотрелись вызывающе инородно. — Майор Брагина, ОБЭП. А ты кто такой, чтобы мне дорогу загораживать? Квартиросъемщик? Или из «охраны», которую сюда застройщик прислал? Мужчина замялся, глядя на удостоверение, которое Вера раскрыла перед его носом.— Да мы это... просто смотрим, чтоб не растащили ничего... — Вот и смотри в другую сторону, — отрезала Вера. — Селезнёва, за мной. Они вошли в квартиру №4. Это была классическая коммуналка-«гребёнка»: длинный коридор и двери, двери, двери. В конце коридора, в кухне, горела тусклая лампа. Там, за столом, сидела пожилая женщина в пуховом платке, прижимая к себе маленького ребенка. — Опять вы? — голос женщины дрожал. — Мы не съедем! Нам в маневренном фонде комнату в общежитии дали, а у нас тут тридцать метров! Аня почувствовала, как внутри всё сжалось. Она подошла ближе, стараясь говорить как можно мягче.— Мы из администрации. Мы пришли зафиксировать, что дом действительно опасен для жизни. Посмотрите на эти трещины... — Да плевать мне на трещины! — выкрикнула женщина. — Нас на улицу выкинуть хотят, чтоб тут бизнес-центр построить! Вера стояла в дверях, прислонившись к косяку. Она не вмешивалась, давая Ане возможность вести диалог, но её взгляд постоянно перемещался с женщины на окна, на трещины в потолке и на того самого мужчину, который остался на лестнице. — Анна Юрьевна, пишите акт, — негромко сказала Вера. — Фиксируйте: «проживание в условиях, угрожающих жизни». И добавьте про незаконное присутствие посторонних лиц в пустующих комнатах. Аня начала писать, её рука дрожала от холода и нервного напряжения. Она видела, как Вера подошла к окну и провела пальцем по раме.— Тут рамы подпилены, Селезнёва, — вдруг сказала Вера. — Специально сделали, чтоб сквозило и люди сами бежали. Это самое настоящее выдавливание. В этот момент в коридоре послышались тяжёлые шаги. Не один человек — двое или трое. Вера мгновенно выпрямилась, её рука снова легла на кобуру. — Селезнёва, за спину, — скомандовала она тоном, не терпящим возражений. В квартиру вошли крепкие парни в кожаных куртках — типичный вид «силового сопровождения» сделок начала нулевых.— О, товарищ майор, и вы тут? — один из них, с коротким ёжиком волос, криво усмехнулся. — Чего вы в этой гнили забыли? Дом под снос, документы подписаны. Не мешайте людям работать. Вера не отвела взгляда. Её карие глаза сузились.— «Люди работают» — это когда по закону, Николай Владимирович. А когда вы старух пугаете — это уже другая статья. У меня предписание на проверку. Так что-либо вы сейчас выходите курить на улицу, либо я вызываю наряд, и мы едем оформлять незаконное воспрепятствование. Напряжение в тесном коридоре стало почти физическим. Аня чувствовала спиной тепло Веры и слышала её ровное, спокойное дыхание. Парни переглянулись.— Ладно, майор. Мы люди мирные. Но жильцам скажи — до конца недели чтоб духу их тут не было. Когда они ушли, в квартире воцарилась тишина. Женщина на кухне тихо заплакала. — Дописывай, Анна, — голос Веры был сухим. — Нам нужно вывезти их отсюда, пока эти уроды что-нибудь не подожгли. Это был их второй день. И Аня поняла: адмиралтейский блюз — это не только про красивые виды, это про войну, которая идет в каждой парадной. И в этой войне ей очень не хотелось бы оказаться без Веры. Когда «девятка» Веры выехала с разбитой Розенштейна на набережную Обводного, в салоне долго стояла тишина. Аня смотрела на свои руки, испачканные в извёстке и пыли заброшенного дома. Её мелко трясло — не столько от холода, сколько от адреналина. Вера вела машину молча, сосредоточенно глядя на дорогу. Она свернула к обочине у заброшенного газетного киоска и заглушила мотор. — Всё, выдыхай, Селезнёва, — Вера достала пачку сигарет, но на этот раз не стала спрашивать разрешения и закурила. Дым заполнил салон, смешиваясь с запахом старой кожи. — Ты молодец. Не пискнула, когда тот начал быковать. Другие бы на твоем месте уже в администрацию звонили, мамочку звали. — Я просто знала, что вы рядом, — тихо ответила Аня, поправляя сбившийся шарф. — Но что будет с той женщиной и ребёнком? Мы ведь уехали, а те люди остались. Вера выпустила струю дыма в приоткрытое окно.— Я передала адрес дежурному. Ночью там будет патруль присматривать. А завтра я сама зайду к их застройщику, пообщаюсь в неофициальной обстановке. У этого «Лёхи» на меня аллергия ещ ё с девяностых. Аня посмотрела на Веру. Свет уличного фонаря падал на её лицо, подчеркивая безупречные кудри и строгую линию губ. В этот момент Аня почувствовала странный импульс — ей захотелось сократить это расстояние между сиденьями, просто коснуться её руки, чтобы убедиться, что Вера — живая, а не стальная. — Вера Николаевна... — начала было Аня, но Вера перебила её, мягко, но решительно. — Поехали. Я тебя до метро довезу. Хватит на сегодня. Тебе нужно выспаться. — Мне надо к себе в офис на Садовой заскочить…бумаги передать. — Бумаги подождут, — Вера бросила короткий взгляд на часы на приборной панели. Время перевалило за семь. — В твоём отделе сейчас только мыши шуршат. А у тебя руки дрожат так, что ты ни одной внятной буквы не выведешь. Аня хотела возразить, сказать, что отчёт нужно сдать «вчера», но посмотрела на свои пальцы, испачканные в меловой крошке и действительно мелко подрагивающие, — и промолчала. — Куда тебя? — Вера включила первую передачу, и «девятка» плавно тронулась, оставляя позади мрачные остовы домов на Розенштейна. — К метро? Или ты на Васильевском живешь, если не путаю? — На Васильевском, — глухо ответила Аня. — Линия десять. — Далеко. В это время на мостах пробки такие, что проще пешком через Неву, — Вера прибавила газу, выруливая на набережную. — Знаешь что, Селезнёва... Она замолчала на мгновение, сосредоточенно глядя на дорогу, где в свете фар поблёскивал мокрый асфальт. — Заедем ко мне. Это тут рядом, у Московских ворот. Умоешься, выпьешь чаю, придешь в себя. А бумаги... — Вера кивнула на папку, лежащую на коленях Ани. - Допишешь у меня на кухне. Там стол большой, никто над душой не стоит. А потом я тебя на такси отправлю. Аня замерла. Предложение было настолько неожиданным и выбивающимся из образа строгого майора Брагиной, что она не сразу нашлась с ответом. — Хорошо, — согласилась Аня. — Спасибо, Вера Николаевна. Вера ничего не ответила, лишь крепче сжала руль. Через пятнадцать минут они уже парковались во дворе монументальной сталинки. Квартира Веры встретила их тишиной и запахом дорогого табака, смешанным с тонким ароматом кофе. Здесь всё было не так, как в кабинете на Грибоедова: высокие потолки, старый паркет, который не скрипел, а солидно вздыхал под ногами, и минимум лишних вещей. — Ванная там, — Вера указала на тяжёлую дверь в коридоре. — Полотенце чистое на полке. Иди, смывай с себя этот Обводный. Аня зашла в ванную и долго смотрела на своё отражение в зеркале: лицо бледное, глаза огромные, на щеке — побелка. Она включила горячую воду, и пар мгновенно заполнил комнату. Смывая грязь Розенштейна, она чувствовала, как вместе с водой уходит какое-то оцепенение. Когда она вышла, Вера уже была на кухне. Она сняла пальто, оставшись в строгой белой блузке с закатанными рукавами. На столе стояли две кружки и тарелка с нарезанным сыром. — Садись, — Вера кивнула на стул. — Чай крепкий, как ты любишь.