"Рубеж"
Аня стояла в парадной на Розенштейна, глядя на пятно сырости на потолке, и вдруг провалилась в девяносто второй. Ей одиннадцать, на ней колючий свитер, который мама перешила из старого отцовского, и она изо всех сил зажимает уши ладонями.
В их комнате — той самой, в коммуналке на Пряжке — снова гремело. Сначала — глухой удар тела о шкаф, потом — звон разбитого стекла. Отец опять пришел «никакой», и его ярость, подогретая дешёвым спиртом «Рояль», искала выхода.
— Юра, не надо, Аня же смотрит! — донёсся сквозь пальцы отчаянный, надрывный голос мамы.
Дверь в комнату распахнулась так, что ручка впечаталась в стену. Отец, огромный, с налитыми кровью глазами, вывалился в коридор, таща маму за предплечье. Аня видела, как на её бледной коже мгновенно расцветают багровые пятна.
— Пошла вон! Обе пошли! — орал он, замахиваясь для удара.
Но удар не случился. Из соседней комнаты, пахнущей лекарствами и старой бумагой, вышел дядя Боря — ветеран-блокадник, который обычно не покидал своего кресла. В руках он держал тяжёлую чугунную сковородку.
— А ну осади, Юрка, — тихо, но так, что отец замер, произнес старик. — Ещё раз руку поднимешь — я тебе её сам в трёх местах поправлю. А ну, девочки, ко мне в комнату. Живо!
Из кухни выскочила тётя Люся в бигудях, преграждая отцу путь шваброй. В этой гнилой коммуналке, где каждый ненавидел соседа за лишнюю кастрюлю на плите, в моменты настоящего ужаса люди становились стеной. Пока соседи оттесняли отца к выходу, Аня с мамой забились в угол комнаты дяди Бори, дрожа от холода и унижения.
Потом был развод. Аня думала, что станет легче, но стало только страшнее. Отец ушел, забрав с собой даже те крохи, что мама откладывала «на чёрный день».
— Мам, почему он забрал мои краски? — шёпотом спросила Аня, глядя на пустую полку, где ещё утром стоял заветный набор ленинградской акварели.
Мама тогда ничего не ответила. Она только молча прижала голову дочери к своей груди, и Аня почувствовала, как по маминой щеке скатилась слеза — горячая и солёная. Отец унёс не только краски; он выгреб всё, что можно было заложить в ломбард или обменять на бутылку: мамины серебряные серёжки, старый радиоприёмник и даже медный таз для варенья, оставшийся от бабушки.
Развод не принёс тишины, он принёс холодную, звенящую пустоту. В девяносто третьем город окончательно превратился в декорации к фильму-катастрофе. Аня помнила, как они вдвоём сидели на полу в их комнате — часть мебели пришлось продать соседям, чтобы закрыть долги за свет, который всё равно отключали по вечерам. Мама работала везде, где платили хоть чем-то: мыла полы в парадных, шила по ночам на старой машинке «Зингер», от которой у Ани до сих пор в ушах стоял мерный, пулемётный стрёкот.
— Главное, что мы вместе, Анечка. Стены — это просто камни, — шептала мама, об обветренные руки которой цеплялась нитка.
Именно тогда мама начала кашлять — сначала сухо, почти незаметно, а потом всё чаще, прижимая к губам платок. Она сгорала медленно, стараясь не пугать дочь…
***
— Селезнёва! Ты чего зависла? — резкий голос Веры вернул её в настоящее. Аня вздрогнула. Она стояла всё в том же коридоре на Пряжке, сжимая в руках бумаги. Вера смотрела на неё внимательно, нахмурив брови. — Ничего, Вера Николаевна, — Аня сглотнула комок в горле и поправила шарф. В салоне «девятки» было накурено так, что воздух казался сизым. Брагина вела машину рывками, резко бросая её в повороты набережной Обводного. Адреналин после стычки на Розенштейна ещё не ушёл, он вибрировал в воздухе вместе с надрывным гулом двигателя. — Ну что, живая? — майор бросила на неё быстрый, колючий взгляд, не выпуская сигарету изо рта. — Бледная, как стенка в той коммуналке. Ты это брось. Должна же уже привыкнуть. И тупить не советую. Аня молчала, вцепившись пальцами в ремень безопасности. Перед глазами всё ещё стояло то воспоминание из прошлой жизни, точнее, кошмар. — Ничего, сейчас домой приедешь, мамочка чаем напоит, папа по головке погладит, — Вера усмехнулась, и в этой усмешке проскользнула привычная, защитная горечь. — Хорошо вам, домашним девочкам. Поиграла в инспектора — и все, в тепло, под крылышко. Глядишь, завтра папа придет в администрацию, скажет: «Не мучайте ребенка, переведите снова в архив». Да, Ань? Аня резко повернула голову. Обида обожгла горло, вытесняя страх. — Нет у меня никакого «крылышка», Вера Николаевна, — голос девушки прозвучал неожиданно сухо и ровно. — И звонить некому. Брагина приподняла бровь, тормозя у светофора на Лиговском. — Да ладно? Что, поругались? Бывает. Подуетесь и помиритесь, родители — они такие. — Родители развелись в девяностом, — Аня смотрела прямо перед собой на грязное лобовое стекло. — Почти сразу, как в Питер переехали. Похоже, не справились…не знаю. Мне тогда десять было. Отец... он быстро нашел себе другую жизнь. Он ещё до развода запил так, что я его трезвым и не помню. Исчез куда-то в область, говорят, там и сгинул. А может и жив, знакомые говорят — видели, ходит где-то по Питеру. Его прав лишили, когда мне тринадцать исполнилось, — Аня горько усмехнулась, поправляя выбившийся шоколадный локон. — Так что мой «тыл», Вера Николаевна, — это комната в коммуналке на Васильевском и две ставки в администрации, чтобы за учёбу платить. Вера замерла. Она так и не донесла сигарету до губ, глядя на Аню широко открытыми глазами. Весь её напускной цинизм, вся эта броня опытного опера, привыкшего делить мир на «нежных деток» и «остальных», рассыпалась в прах. Она-то рисовала себе образ отличницы из хорошей семьи, а перед ней сидела та самая девочка из девяностых, которую она сама когда-то могла встретить в одном из своих рейдов. — А мама? — уже совсем другим голосом, тихим и лишённым всякой иронии, спросила женщина. — Мама умерла через пять лет после развода. Сердце, а может, пневмония, — Аня сглотнула комок в горле. — Она просто сгорела. Пыталась вытащить нас обеих из того ада, работала на трёх работах, мыла полы в парадных, пока руки не почернели от хлорки. В девяносто пятом её не стало. Так что «домашняя девочка» из меня так себе. — Аня горько улыбнулась, поправляя свой край воротника водолазки. — Так что про «папу в администрации» — это вы не по адресу, товарищ майор. В машине стало оглушительно тихо. Только дворники мерно поскрипывали по стеклу: вжик-вжик, вжик-вжик. Вера молча затянулась, глядя, как красный свет светофора сменяется зелёным. Она не тронулась с места, пока сзади не начали нетерпеливо сигналить. — Я не знала. Много я на себя беру, Ань. Думала, ты жизни не видела, а ты... ты её побольше моего хлебнула. Я не знала, — добавила Вера, когда они уже выехали на Московский. — Думала... ай, ладно. Думать — вообще вредная привычка. Можно много чего надумать. — Ничего, — Аня наконец расслабила пальцы на ремне. — Вы ведь тоже здесь одна, Вера Николаевна. Я же вижу. Вера ничего не ответила, но машина пошла по асфальту мягче, словно майор Брагина впервые за день решила никуда не спешить. *** Вечер на Васильевском острове всегда ощущался иначе, чем в остальном центре. Здесь ветер с залива не просто дул, он по-хозяйски выметал из переулков остатки дневного тепла, оставляя после себя лишь запах соли и мокрого камня. Вера сидела на единственном в комнате Ани венском стуле, набросив на плечи свой китель. В маленькой комнате, которую Аня снимала в бывшем ведомственном доме на Десятой линии, было непривычно тихо для коммуналки. Аня заваривала чай, нарочито медленно расставляя чашки. Вера сидела напротив девушки, подперев голову рукой. Она долго молчала, наблюдая, как Аня аккуратно складывает чай в коробку — методично, бережно, словно это были не чайные пакетики, а важные исторические документы. — Послушай, Ань, — Вера заговорила тихо, и в её голосе больше не было майорского металла. — Я всё думаю… про то, что ты в машине сказала. Про коммуналку, про того монстра. Аня замерла, не закрывая клапан упаковки. Она не любила возвращаться туда, но знала: Вера не отстанет. Майор Брагина не умела оставлять «белые пятна» ни в делах, ни в людях. — Про то, как он краски забрал? — Аня подняла глаза. — Это было самое простое, Вера Николаевна. Вещи — это просто вещи. Страшнее было, когда он уходил и пришла тишина. Мама после его скандалов днями молчала. Просто сидела и смотрела в окно. Вера медленно кивнула, крутя в пальцах незажженную сигарету. — Она умерла в девяносто пятом, ты сказала. Тебе ведь пятнадцать было. Кто тобой занимался? Государство? Родственники? Аня горько усмехнулась. — Государству тогда самому было не до себя. После похорон меня пытались определить в распределитель. Я там три дня провела. Хватило на всю жизнь: запах хлорки, матерщина и девчонки, которые сразу отобрали у меня мамину заколку. Я сбежала. Просто вышла через хоздвор и не вернулась. Меня и не искали. Вера нахмурилась, её карие глаза сузились. — Пятнадцать лет, — выдохнула Вера. — Одна. В Питере девяносто пятого. Как ты вообще выжила? Как ты не... — она осеклась, не желая произносить вслух то, что обычно случалось с такими девочками. — Месяца три я жила по чердакам и парадным, у тёти Люси — соседки нашей по коммуналке. Она меня прятала от участкового, подкармливала картошкой. Иногда и ночевала у неё. Я мыла полы в аптеке на углу, разносила газеты. Научилась спать так, чтобы просыпаться от любого шороха. А потом… — Аня запнулась. - Мамина подруга, учительница, меня нашла. Пожалела. Помогла документы восстановить и в интернат пристроить, с музыкальным уклоном. Там хотя бы кормили три раза в день и не били за то, что ты книги читаешь. Вера молчала, глядя на свои руки, лежащие на коленях. Она видела сотни таких историй в протоколах, но слышать это здесь, в этой комнате, пахнущей ванилью, было физически больно. Брагина резко встала. Стул жалобно скрипнул по паркету. Она подошла к Ане вплотную, почти нарушая ту самую дистанцию, которую так яростно защищала в управлении, протянула руку и, помедлив секунду, коснулась щеки Ани. Её пальцы были прохладными, но в этом жесте было столько невысказанной ярости на весь этот жестокий мир и столько нежности, что Аня невольно прикрыла глаза. — Значит, интернат, — прошептала Вера. Её начальственные нотки окончательно пропали. — А я-то в кабинете... «домашняя девочка», «папа позвонит». Какая же я дура, Аня. — Вы не знали, — Аня накрыла ладонь Веры своей. — Никто не знает. Я здесь, на Васильевском, построила свою крепость. Сняла эту комнату, отмыла каждый сантиметр. Я просто хотела, чтобы у меня была дверь, которую я могу закрыть изнутри. Вера притянула её к себе, обнимая крепко, по-настоящему, пряча лицо в изгибе её шеи. — Теперь эту дверь буду охранять я, — глухо проговорила Вера. — И пусть только кто-нибудь попробует постучать без спроса. *** Колокольная улица встретила их мёртвой тишиной, которую нарушал только лязг строительного крана где-то в глубине квартала. Дом №35 стоял, зажатый между двумя серыми брандмауэрами, как последний часовой. У парадной, перегораживая проезд, стоял чёрный «Гелендваген». Когда они вышли из машины, к ним тут же направились двое. Один из них преградил путь. — Майор, мы же вроде всё обсудили, — голос у него был вкрадчивый, с неприятным хрипом. — Зачем девочку-то притащила? Тут пыльно, каблуки обломает. Вера инстинктивно шагнула вперед, закрывая Аню собой, её рука привычно легла на кобуру под пальто.— У Анны Юрьевны предписание от главы администрации. Мы идём фиксировать состояние перекрытий. Отойди, Лёха, не доводи до греха. — Да какие перекрытия, Николаевна? — парень, или уже мужчина, усмехнулся, и его напарник, стоящий чуть поодаль, тоже оскалился. — Тут уже всё решено. Завтра здесь будет забор. Не надо вам туда входить. Там... небезопасно. Собаки, арматура... всякое бывает. Напряжение загустело. Вера уже набрала воздуха, чтобы выдать свою коронную тираду о законности и наряде, но вдруг почувствовала, как Аня мягко, но решительно коснулась её локтя, отстраняя. Аня вышла вперед. Она не выглядела испуганной. Напротив, её лицо стало пугающе спокойным, а взгляд — холодным и пустым, каким он бывает у людей, видевших вещи похуже кожаных плащей. — Николай Владимирович, — негромко произнесла Аня, обращаясь ко второму, который до этого молчал. Тот вздрогнул. Его редко называли по имени-отчеству, тем более такие девчонки. — Откуда ты меня знаешь? — А я вас помню, — Аня сделала шаг к нему, сокращая дистанцию так, как это делают опытные провокаторы. — Пряжка, девяностый. Квартира сорок восемь. Вы тогда у дяди Бори пытались комнату «отжать», пока он в больнице лежал. Помните, чем закончилось? Когда соседи из сорок девятой вызвали не милицию, а ребят с Балтийского вокзала? Рэкетир побледнел. Тени прошлого в Петербурге всегда были длиннее, чем казалось. — Так вот, — Аня продолжала, и в её голосе зазвучал металл, которого Вера никогда раньше не слышала. — Я та самая девочка из сорок девятой. И я знаю, что ваша фирма «Монолит» сейчас висит на честном слове и одной недоплаченной взятке. Если вы сейчас нас не пустите, я завтра приду не с актом, а с заявлением о подделке подписей жильцов. И поверьте, я знаю, где в архивах лежат оригиналы. Лёха нахмурился, переводя взгляд с напарника на Аню. — Ты чё борзая такая? — Я не борзая, — Аня поправила шарф. — Либо мы заходим и пишем акт о трещинах, который вам же выгоден для сноса, либо я начинаю копать «резиновую» комнату в пятом подъезде. Выбирайте. Наступила тишина. Вера стояла за спиной Ани, едва сдерживая изумлённый вздох. Иногда наглый напор, подкрепленный конкретными фактами из «бандитского» прошлого, работал лучше любого удостоверения. — Пять минут, — буркнул Николай Владимирович, отходя в сторону. Когда они вошли в тёмную, пахнущую известью парадную, Вера схватила Аню за плечо и резко развернула к себе. — Селезнёва... ты что сейчас устроила? Ты понимаешь, что ты их «на понт» взяла? Про Балтийский вокзал — это правда? — Правда, — Аня выдохнула, и только сейчас Вера заметила, как у неё дрожат колени. — Дядя Боря был моим соседом. Про которого я вам рассказывала, а Николай тогда ещё «шестеркой» вроде бегал. Я просто... я вспомнила его лицо. Они ведь все на одно лицо, Вера Николаевна. Те, кто думает, что они хозяева города. Вера смотрела на неё. — Значит так, — она притянула Аню к себе и на секунду крепко сжала её плечо. — За «борзую» — пять. За знание контингента — «пять». Но ещё раз так подставишься без команды — лично в камере запру. Поняла? — Поняла, — прошептала Аня, улыбаясь. —Пошли, — Вера включила фонарь. — А Николай твой пусть пока на улице покурит. Ему полезно. — Он не мой, — буркнула Аня. *** Прошло несколько неделей после их откровенного разговора. Рабочая неделя подходила к концу, и Петербург засыпало первым настоящим снегом — мокрым, тяжёлым, превращающим набережные в кашу. Ванная в этой коммуналке на Ваське напоминала склеп, в котором заживо похоронили остатки имперского величия. Потолки высотой в четыре метра уходили в непроглядную тьму, а единственная тусклая лампочка под потолком едва освещала жёлтые потёки на чугунной ванне, стоявшей на массивных облупившихся львиных лапах. Аня стояла на холодном кафеле, чувствуя, как пар от горячей воды оседает на коже мелкими каплями, похожими на росу. Дверь, запертая на хлипкую щеколду, едва сдерживала звуки большого человеческого муравейника: за стеной кто-то надрывно кашлял, на кухне гремели тазами, а в коридоре р аздавались тяжёлые шаги соседа-моряка. У неё было ровно пятнадцать минут — священный лимит, за нарушение которого в этой квартире могли возненавидеть на неделю.Аня прижалась лбом к холодному зеркалу, которое от пара стало совсем мутным. Она закрыла глаза и т ут же увидела Веру. Не ту Веру, что чеканила шаги по паркету Администрации, а ту, сегодняшнюю, — в салоне старой «девятки», когда они возвращались с Обводного. В машине было накурено, пахло бензином и мокрым снегом. Вера сидела, откинувшись на сиденье, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки. Её пальцы, длинные и сильные, нервно барабанили по рулю в такт какому-то хриплому радио-блюзу. Аня тогда смотрела на её профиль — резкий, словно высеченный из серого питерского камня — и чувствовала, как внутри всё стягивается в тугой узел. — О чём задумалась, Селезнёва? — спросила тогда Вера, не поворачивая головы, но в голосе вместо привычного льда проскользнула странная, почти интимная хрипотца. Аня вздрогнула от воспоминания. Здесь, в этой страшной ванной, среди запаха хлорки и старых труб, образ Веры казался чем-то невозможным. Она провела ладонью по своему животу, представляя, как эти самые руки в ч ёрных кожаных перчатках могли бы прикасаться к ней не по службе, не чтобы прикрыть от опасности.Ванная комната в этой коммуналке была местом, где время застыло в каком-то болезненном безвременье. Аня стояла на цыпочках на резиновом коврике, стараясь не касаться босыми ногами ледяного кафеля. Из крана, обмотанного пожелтевшим бинтом, чтобы не брызгал, тонкой струйкой бежала вода.
Аня смотрела на свои руки. Пальцы всё еще пахли бумажной пылью из архивов и тем самым дешёвым кофе «три в одном», который она сегодня купила для Веры.
«Без сахара», — вспомнила Аня голос майора. Короткий, сухой, как щелчок предохранителя.
Аня закрыла глаза, и кафельные стены ванной раздвинулись, превращаясь в тесный салон «девятки». Она снова чувствовала то странное напряжение, которое возникло между ними, когда Вера на обратном пути вдруг прибавила громкость на магнитоле. Играло что-то надрывное, из «Ночных Снайперов», двух коротко стриженных девчонок с гитарой и скрипкой. Они появились в 93-м здесь же, в Питере, и их голоса — резкие, честные, полные какой-то отчаянной, почти мужской силы — идеально ложились на серое марево за окном.
«Я видел таких свободных и чистых, я видел таких закубованных в рай. Я видел таких озадаченно-гибких, я помню и тех, кто всё рвётся за край...» — хрипловато донеслось из колонок, и Аня заметила, как Вера едва заметно качнула головой в такт, а её пальцы в кожаных перчатках чуть сильнее сжали руль. Эта музыка была про них — про женщин, которые не ждут спасения, про тех, кто привык идти напролом через ледяной ветер и чужое равнодушие.
— Нравятся? — спросила тогда Вера, кивнув на магнитолу. — С характером девки. Не чета этим... в розовых перьях из телевизора.Аня кивнула, не в силах отвести взгляд от профиля Веры. В лучах заходящего солнца, пробивающегося сквозь грязь Обводного, майор казалась высеченной из того же гранита, что и набережные.
— Они настоящие, — тихо ответила Аня. — Как этот город.
Вера тогда промолчала, но в салоне стало так тесно от невысказанных слов, что Ане захотелось открыть окно, чтобы не задохнуться.
— Пять минут, Анька! Выметайся! — закричали из коридора, сопровождая слова требовательным стуком в дверь. — Ты чё там, захлебнулась? Аня судорожно схватила полотенце. Её трясло — то ли от резкого холода, то ли от осознания того, насколько глубоко этот «стальной майор» пророс в её мысли. Она знала, что завтра снова будет утро. И Аня готова была терпеть и эти коммуналки, и эти пятнадцать минут в ледяной воде, лишь бы завтра снова оказаться в тесном салоне «девятки» и поймать на себе этот короткий, обжигающий взгляд, который стоил дороже любой свободы. Она вышла в полутемный коридор, стараясь не шуметь. У двери уже переминался с ноги на ногу сосед, дядя Ваня, рабочий с цеха фабрики «Крупской», сжимая в руках эмалированный таз. От него всегда пахло шоколадом, и, если он был в хорошем настроении, он мог принести что-то вкусное. — Всё марафет наводишь? — проворчал он. — И для кого только? Для крыс? Или оперов? Аня проскользнула мимо него в свою комнату, не ответив. Она заперла дверь и прислонилась к ней спиной. Петербург не верил слезам, он верил только действиям. Она легла в постель, натянув одеяло до подбородка. Посмотрела на плакат с Арбениной — одной из солисток «Снайперов, филологом из Магадана. Плакат был немного потёртый по краям, приколотый к обоям обычными канцелярскими кнопками. Диана смотрела с него так же, как иногда смотрела Вера — прямо, безжалостно и в то же время с какой-то затаенной, глубокой нежностью, которую нужно было заслужить.Аня вспомнила девяносто восьмой. Тот памятный концерт в клубе «Зоопарк», куда она пробралась почти чудом, потратив на билет последние деньги, отложенные на новые ботинки. Там, в душном зале, пропитанном запахом дешёвого пива и свободы, Аня впервые почувствовала, что её одиночество — это не приговор, а сила. Когда Арбенина и её скрипачка Сурганова – медик из Ленинграда, вышли на сцену — две тонкие фигуры с гитарой и скрипкой — воздух в зале словно наэлектризовался.
«Но это просто рубежИ я к нему готов
Я отрекаюсь от своих Прошлых слов Я забываю обо всём ...»— пел тогда весь зал, и Аня, закрыв глаза, кричала эти слова вместе со всеми. В тот вечер она поняла: можно быть филологом из Магадана, педиатром из Питера или девочкой из коммуналки, но если у тебя внутри есть этот ритм, этот надрыв, город тебя не сломает.
Для Ани «Снайперы» были не просто музыкой. Это был код. Язык, на котором говорили те, кто не вписывался в стандарты. И когда сегодня в машине Вера прибавила звук именно на их песне, Аня почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Это было как опознавательный знак «свой-чужой». «Интересно, — подумала Аня, глядя на резкие черты лица Дианы на плакате, — а Вера была на их концертах? Видела ли она их там, в начале девяностых, в маленьких клубах, когда они только вернулись из Магадана и начинали завоёвывать этот холодный город?» Аня представила Веру — молодую, ещё не майора, возможно, в кожаной куртке вместо кителя, стоящую где-нибудь в тени у барной стойки и так же внимательно слушающую эти тексты о любви, которая всегда «на грани». «С тобой проводит ночи 31-я весна...» — прошептала Аня в темноту комнаты, и эта песня стала её личной молитвой на грядущий день. Завтра будет очередная улица, завтра будут крысы и гнилые парадные. Сон пришел не сразу. Он был рваным, как те самые скрипичные партии Сургановой — то взлетал к шпилям Адмиралтейства, то падал в тёмные колодцы дворов. Ане снилось, что она стоит на Дворцовой площади и смотрит на ангела на Александровской колонне, а ветер пытается сорвать с неё шарф. И в тот момент, когда она уже готова была сдаться холоду, рядом затормозила синяя «девятка». Дверь распахнулась, и рука в кожаной перчатке втянула её внутрь в тепло, пропитанное запахом табака и «три в одном». *** Утро вторника встретило Петербург мелкой ледяной крупой, которая больно жалила лицо. Аня стояла у входа в Управление на канале Грибоедова за десять минут до назначенного времени. Она поправила куртку, проверила, на месте ли «мыльница» в сумке, и глубоко вдохнула колючий воздух. — Пунктуальность — вежливость королей и головная боль оперов, Селезнёва, — раздался знакомый голос. Вера материализовалась из утренних сумерек внезапно. На ней был всё тот же строгий китель под расстёгнутым пальто, но глаза, подведённые безупречными стрелками, казались сегодня ещё более пронзительными. Она мельком оглядела Аню, задержав взгляд на её растрёпанном пучке волос, и едва заметно кивнула. — Поехали. Сегодня по плану Галерная. Там в подвале прорвало канализацию, а жильцы утверждают, что в пустующих комнатах кто-то устроил склад палёной водки. Работы на полдня, если повезёт. В машине снова было накурено. Вера молча вырулила на набережную. Аня ждала, поглядывая на магнитолу, но та молчала. Тишина в салоне была плотной, почти осязаемой. — Вера Николаевна, — рискнула Аня, когда они застряли в пробке у Исаакия. — А вы правда из Магадана? Как Арбенина? Вера на секунду замерла, её пальцы на руле чуть напряглись. Она медленно повернула голову к Ане, и та увидела в её карих глазах странную смесь удивления и чего-то похожего на узнавание. — Читаешь много. Вредно это для инспектора, — Вера усмехнулась, но в этой усмешке не было сарказма, как это бывало, если Аня задавала подобные вопросы. — Да, из Магадана. Отец там служил, я там школу заканчивала. Суровый край, там лишних слов не любят. Она потянулась к магнитоле и нажала кнопку. Из колонок не посыпались аккорды «Снайперов» — зазвучал тихо Шуфутинский, «Наколочка», Аня улыбнулась — какая подходящая песня. — Магадан научил меня стрелять без промаха, — добавила Вера, глядя на проплывающие мимо колонны собора. Девушка смотрела на неё и понимала, что этот «стальной майор» сейчас начинает, наверно, открывать ей свою личную «31-ю весну». Вера тоже была своего рода «снайпером», только её мишени были другими. Она целилась в несправедливость, в гниль этого города, в тех, кто выдавливал старух из их комнат. И, возможно, она так же, как и Аня, каждую ночь засыпала под внутренний ритм гитары и скрипки, пытаясь найти смысл в этом бесконечном Адмиралтейском блюзе. — Галерная, — коротко бросила Вера, паркуя машину у мрачного дома, в каких-то местах наспех закрашенного краской не под цвет стен. — Готовь фотоаппарат. И постарайся не дышать через нос. Хотя ты сама, наверно, в курсе. Аня кивнула, поправляя шарф. Она не боялась. Да и смысла не было.СНАЙПЕРИЗМ – ГОРЮЧ, ЖИВУЧ И ДЕРЗНОВЕНЕН.
