Адмиралтейский блюз

Это произошло где-то через месяц их совместных выездов. Адрес был «грязный» даже по меркам Коломны — запущенная коммуналка в переулке Макаренко, где, по сообщениям соседей, устроили нелегальный пункт приёма цветмета и круглосуточный притон. Вера шла впереди. Аня, как обычно, шла сзади, держала наготове папку. — Дверь в четвёртую открыта, — вполголоса бросила Вера, рука её инстинктивно легла на кобуру. — Заходи за мной. Комната встретила их липким маревом махорочного дыма и кислым запахом перегара. На продавленном диване, среди пустых бутылок и засаленных газет, сидел человек. На вид ему было около шестидесяти, хотя по паспорту могло быть и сорок пять. Серые, спутанные волосы, лицо, превратившееся в карту из глубоких морщин и синяков, и трясущиеся руки, судорожно сжимающие пластиковый стакан. Аня замерла на пороге. Воздух в лёгких внезапно закончился. Остались только эти глаза. Мутные, выцветшие, но до боли знакомые. Те самые глаза, которые она видела в своих кошмарах с девяносто второго года. — О, — прохрипел человек, щурясь на свет из коридора. — Милиция... Опять... А я чё? Я ничё... Я тут в гостях... Аня почувствовала, как пальцы, сжимающие папку, занемели. Сердце ударило в рёбра так сильно, что стало больно. Она ведь похоронила его. Мысленно. Давно. Сразу после того, как он ушёл. Ей было проще думать, что он сгинул в какой-нибудь канаве, чем знать, что он дышит тем же питерским воздухом. — Селезнёва, фиксируй контингент... — начала было Вера, оборачиваясь, но осеклась. Она увидела, как девушка побелела. Человек на диване вдруг подался вперед, вглядываясь в Аню. Его лицо исказилось в подобии узнавания. — Анька?.. Нюрка, ты, что ли? Ишь ты... в куртке какой... важная. При погонах? Или так, прихвостень? Он попытался встать, пошатываясь. От него пахнуло той самой яростью и дешёвым спиртом, который разрушил её детство. — Ты смотри... Дочка пришла! А мать где? Всё так же полы моет, сука? Или сдохла всё-таки? А мне копейки не дала... кольцо зажала... — Заткнись, — голос Веры прозвучал не просто холодно. Брагина шагнула к дивану, сокращая дистанцию до минимума. Она была выше, сильнее и бесконечно опаснее этого подобия человека. — Селезнёва, выйди в коридор. Сейчас же. — Нет... — прошептала Аня, не в силах отвести взгляд. — Он... он забрал краски. Он забрал всё. Отец Ани зашелся в хриплом кашле, а потом вдруг гадко, мелко засмеялся. — Краски... Помнит! А как я тебя за уши таскал, помнишь? Как мать твою об косяк... Ишь, вырядилась! Дай денег. Должна отцу! Растил тебя, кормил... Он протянул грязную руку к Ане, и в этот момент Вера сорвалась. Она не стала доставать оружие. Она просто схватила его за воротник засаленной куртки и одним резким движением впечатала в стену. Стаканы на столе звякнули и повалились. — Послушай меня, кусок дерьма, — Вера говорила тихо, прямо в его испуганное лицо. — Если ты ещё раз откроешь рот в её сторону, если ты ещё раз произнесешь её имя, я лично оформлю тебя на зону по такой статье, что ты оттуда только вперёд ногами выйдешь. Ты для неё — никто. Ты — мусор под ногами. Ты понял? Человек захрипел, пытаясь вырваться, но хватка майора была стальной. — Понял... понял, начальница... Чё вы сразу... Вера брезгливо оттолкнула его обратно на диван. Она обернулась к Ане. Та стояла, прислонившись к дверному косяку, закрыв глаза. По её щекам медленно катились слезы, оставляя дорожки на бледной коже. — Уходим,— Вера подошла к Ане, обхватила её за плечи и буквально вытолкнула из комнаты в коридор. Они выскочили на улицу. Холодный ветер с переулка Макаренко ударил в лицо, но Аня его не чувствовала. Её колотило. Вера быстро открыла «девятку», усадила Аню на сиденье и сама залезла внутрь, захлопнув дверь. — Дыши, — Вера перехватила её ледяные руки своими, согревая. — Его нет. Слышишь? — Я думала... я думала, он умер, — всхлипнула Аня, утыкаясь лбом в плечо Веры. — Вера Николаевна, почему он живой? Почему он такой... живой, а мама — нет? Вера ничего не ответила. Она просто крепко прижала Аню к себе, игнорируя рацию, которая что-то надрывно кричала на заднем сиденье. *** Это произошло через два дня после встречи в переулке Макаренко. Аня держалась, пока они были вместе, но как только Вера высадила её у дома на Васильевском, тишина собственной комнаты стала невыносимой. В ушах всё еще стоял хриплый смех отца, а перед глазами — его грязные ногти. Вечером Вера не смогла дозвониться. Аня не брала трубку ни домашнего телефона, ни рабочей «Нокии», который Вера выдала ей для связи. Своего мобильника у девушки не было. К одиннадцати вечера майор Брагина, не снимая кителя, сорвалась с места и поехала в коммуналку. Запах ударил в лицо сразу: дешёвое вино, кислый запах рвоты и холодный, нежилой воздух из открытой форточки. Аня лежала на полу у подоконника. Рядом валялась пустая бутылка «Исповеди грешницы» из ближайшего круглосуточного. — Селезнёва... — голос Веры дрогнул, что случалось крайне редко. Она присела на корточки, касаясь плеча девушки. Аня открыла глаза — зрачки были расширены, взгляд блуждал по потолку, цепляясь за тени. — О... товарищ майор... — пробормотала Аня, и по её подбородку потекла слюна. — Я... я проверку проводила. Несущие конструкции... не выдержали. Рухнули. Всё рухнуло, Вера Николаевна. Она попыталась подняться, но рука соскользнула, и Аня ударилась лбом о край радиатора. Вера выругалась, подхватила её на руки — Аня оказалась пугающе лёгкой — и перенесла на кровать. — Смотри на меня! — Вера взяла её лицо в ладони, заставляя сфокусироваться. — Аня, ты слышишь? Ты зачем это сделала? — Я пахну им... — Аня вдруг зарыдала, надрывно, до икоты. — Я мылась три раза, Вера! Я кожу тёрла до крови, а запах не уходит! Это его кровь во мне... гнилая... я такая же, как он... я тоже сдохну в канаве... — Заткнись! — Вера встряхнула её. — Слушай меня: ты не он. Ты — это ты. Девушку начало рвать — тяжело, надрывно. Вера, не раздумывая, подхватила её и потащила в ванную в конце коридора. Ей было плевать на соседей, которые высунулись из своих нор. Она затащила Аню в холодную ванную комнату, заперла дверь на щеколду и включила воду. — Давай, родная, всё из себя выплескивай, - Вера придерживала волосы Ани, пока ту выворачивало над жёлтой раковиной. Потом Вера намочила полотенце ледяной водой и начала методично протирать лицо Ани. Она действовала жёстко, но в каждом движении была пугающая нежность. Аня дрожала, её зубы выбивали дробь. — Холодно... Вера Николаевна, мне холодно... — Сейчас согреемся, — Вера стянула с неё пропитанную запахом перегара кофту, оставив в одном лифчике, завернула её в полотенце и вернула в комнату, уложила на кровать и начала растирать её ледяные ступни своими ладонями. Аня плакала — тихо, изнурённо, уткнувшись лицом в подушку. — Он больше не придет, слышишь? — Вера села на край кровати, притягивая Аню к себе, баюкая её, как ребенка. — Я его стерла. Его нет в этом городе. И в твоей жизни. Аня затихла, вслушиваясь в мерный стук сердца Веры под форменной рубашкой. Запах Веры — табак, хороший парфюм и сталь — начал вытеснять ту липкую грязь, в которой Аня тонула весь вечер. — Вера Николаевна... не уходите, — прошептала Аня, засыпая. — Пожалуйста. Вера смотрела на неё — бледную, измученную, с красными пятнами на щеках. Она медленно сняла свой китель, накрыла им Аню поверх пледа и легла рядом прямо в брюках, не снимая кобуры. — Не уйду, — ответила Вера в темноту. — Спи. Тишина в комнате была такой тяжёлой, что казалось, она давит на барабанные перепонки. Вера не спала. Она лежала на спине, чувствуя, как Аня — хрупкая, изломанная этой ночью — постепенно обмякает, согреваясь под её тяжёлым кителем. В данный период времени в Питере не было психологов для таких случаев. Были только водка, холодная вода и люди, которые либо проходили мимо, либо становились стеной. Вера выбрала второе. Она смотрела на гирлянду, которая продолжала мигать на окне, и каждый всполох жёлтого света выхватывал из темноты детали: корешки книг, фиалки, плакат на стене. Под утро Аня заворочалась. Её дыхание стало рваным, она начала метаться по подушке, сбрасывая китель. — Нет... не надо... краски... мама, закрой дверь! — голос её был тонким, практически детским. Вера мгновенно перехватила её руки, прижимая к кровати. — Аня! Аня, смотри на меня! — прикрикнула она, не давая кошмару затянуть девушку обратно. Аня распахнула глаза. В них была пустота и дикий, животный страх. Она не узнала Веру. Она видела перед собой только тени. — Уходи... уходи, я ничего не дам... — прохрипела она, пытаясь вырваться. Вера не отпустила. Она рывком притянула Аню к себе, вжимая её голову в своё плечо, так сильно, что Аня замерла, ошеломленная этой властной силой. — Это я, Аня. Это Вера Николаевна. Слышишь? Я здесь. Никто не войдёт. Я заперла дверь. И я запрещаю тебе бояться. Поняла? Аня обмякла. Весь её протест вытек вместе с новой порцией слез — тихих. Она вцепилась в рубашку Веры, сминая ткань на спине. — Вера Николаевна... мне кажется, я схожу с ума. Я вижу его везде. В каждом подвале, в каждой тени... — Это пройдет, — Вера гладила её по растрёпанным волосам. — Это просто декомпрессия. Ты слишком долго держала это в себе. Ты построила свою крепость, но забыла вычистить подвал. Мы сделаем это вместе. Слышишь? Они пролежали так до рассвета. Когда небо над Невой стало пепельным, Вера поднялась. Она нашла в комнате чистую банку, налила туда воды, бросила пару таблеток аспирина. — Пей, — Вера протянула банку Ане, когда та окончательно пришла в себя. — И не смей на меня смотреть так, будто ты совершила преступление. Единственное преступление здесь совершил тот ублюдок в переулке Макаренко. А ты просто живая. А живым иногда бывает невыносимо. Аня выпила воду, морщась от горечи. Она посмотрела на Веру: та стояла у окна, застёгивая китель, поправляя погоны, снова превращаясь в «стального майора». Но Аня видела, что руки Веры чуть заметно подрагивают, когда она застегивает верхнюю пуговицу. — Простите... я... я не хотела... — Аня спрятала лицо в ладонях. — Перестань, — женщина притянула её к себе, обнимая за плечи. — Завтра мы поедем в управление. Я оформлю тебе отгул. А потом мы поедем на залив. Будешь смотреть на воду, пока из головы не выветрится весь этот кошмар. — Вера Николаевна, почему вы это делаете? — Аня подняла голову, глядя на неё с какой-то детской растерянностью. — Я ведь просто... девчонка из администрации. Таких сотни. Вера долго молчала. Она смотрела на плакат «Ночных Снайперов», на Диану Арбенину, которая с плаката словно подмигивала ей. — Потому что таких, как ты, — одна на миллион, Селезнёва. Которые видят ангелов там, где я вижу только 105-ю статью. Которые не ломаются, а только гнутся. И потому что... — женщина запнулась, подбирая слова, несвойственные майору. — Потому что мне катастрофически не хватало кого-то, ради кого стоило бы возвращаться домой. Аня замерла от такого признания. Она прижалась к Вере, слушая, как под форменной рубашкой ровно и мощно бьётся сердце женщины, которая стала её личным рубежом. Когда утро окончательно вступило в свои права, за окном прогрохотал первый трамвай. Девушка спала глубоким, спокойным сном. А майор курила в форточку, глядя на просыпающийся Васильевский остров. Она знала, что впереди будет много трудных дней, но эта ночь, кажется, изменила всё. Адмиралтейский блюз больше не был грустным — в нём появилась надежда.