Purgatory 11-A

«В рехабе тебя заставляют много говорить. Психотерапевты с мягкими голосами и блокнотами из переработанной бумаги обожают копаться в твоем детстве. Они думают, что наркомания — это всегда синоним плохого обращения. Но правда в том, что моя жизнь была нормальной. Даже скучной. Ровно до тех пор, пока я не поняла, что мир вокруг слишком громкий. Люди слишком много требуют. А внутри меня бесконечный, зудящий гул, от которого невозможно спрятаться. Наркотики не делают тебя счастливым. Они просто выключают этот чертов звук голосов в твоей голове. Они нажимают кнопку "не ебать мозги" на всей твоей жизни». Машина мягко притормаживает у кованых ворот. За окном массивное кирпичное здание частного пансиона для девочек, окруженное вековыми дубами. Мама на переднем сиденье судорожно сжимает руль. От неё пахнет цветочным парфюмом и успокоительным. Между нами стоит бетонная стена из её разочарования и моего стыда, который я так и не научилась чувствовать в полной мере.  «Всё началось стандартно. Седьмой класс, мой одноклассник Кристиан. Он был моим лучшим другом. Тем самым чуваком, с которым можно было молчать часами и жрать пиццу на крыше гаражей. Мой проводник в мир, где не нужно быть белым пятном.Сначала это были просто таблетки по выходным, чтобы выжить 5 дней в школе. Потом дорожки на стекле телефона в школьном туалете перед контрольной по химии.Кристиан быстро сообразил, что из преданной подруги можно сделать отличного курьера. Я носила в своей сумке чужие путевки в ад, думая, что мы команда. Что мы против всего мира. Расплата пришла в один из серых четвергов . Кто-то слил информацию завучу. Когда в класс зашли менты с собакой, Кристиан сидел за партой позади меня. И пока я испуганно оборачивалась на него, ища поддержку, его рука аккуратно, бесшумно скользнула в мой рюкзак, сбрасывая туда весь остаток товара. Всё, что у него было. Когда овчарка села у моих ног, он смотрел на меня с легким, почти сочувствующим удивлением. Меня выставили из школы в тот же день. А он остался. Сидеть на той же парте. Предательство не бьет в спину. Оно улыбается тебе в лицо, пока ты тонешь.» Стерильный, пахнущий лаком для мебели кабинет директора.  Мама сидит на самом краю кожаного кресла, нервно перебирая пальцами ремешок сумки от Шанель. Напротив нас, за массивным дубовым столом, восседает Лариса Васильевна — женщина с лицом сушеного инжира и идеальным начесом. — Вы должны понимать, Валерия Николаевна, — директорша перелистывает мое личное дело с такой брезгливостью, будто там лежит дохлая мышь. — Наш пансион — это заведение с безупречной репутацией. Мы берем Беатрис только под вашу личную ответственность и под гарантии медицинского центра. Один срыв, один подозрительный взгляд и ваша дочь вылетает отсюда без права на апелляцию. — Да, конечно, Лаура Альбертовна, мы всё понимаем, — мамин голос звучит тонко, на грани излома. Она поворачивается ко мне, и в её глазах вспыхивает застарелая, глухая ярость. — Трис, ты слышала? Пожалуйста, скажи, что ты всё поняла. Ради бога, хотя бы здесь веди себя как человек. Я сижу, откинувшись на спинку кресла, и лениво разглядываю свои ногти. Кожа на пальцах сухая, обкусанная. На запястьях облегают плотные напульсники, скрывающие следы от капельниц. — Слышала, — тихо бурчу я. — Вести себя как человек. Застегнуться на все пуговицы. Поняла. «После того обыска я решила, что мне больше нечего терять. Я пришла домой, закрылась в комнате. У меня была заначка.То, что я успела припрятать от Кристиана. Я просто хотела выключить себя. Насовсем или на время — мне было плевать. Я помню, как сиропный, липкий туман начал заполнять легкие. Мое сердце замедлялось. Пятьдесят ударов в минуту. Сорок. Тридцать. Это было так красиво. А потом дверь открылась. Моя младшая сестра,десятилетняя Майя, вернулась из художки раньше. Она зашла, чтобы показать мне свой рисунок.  Я помню этот момент как сквозь толщу воды: я лежу на ковре, из моего рта течет пена, глаза закатились, а Майя... Майя стоит в дверях, роняет свой рюкзак и начинает кричать.  Этот крик — единственное, что врачи не смогли стереть из моей головы в реанимации. Меня откачали. Родители не простили меня. Они просто запихали меня в рехаб, с глаз долой, чтобы я не портила их идеальный фасад. Чтобы Майя больше не видела, как умирает её старшая сестра». — Беатрис, я к тебе обращаюсь! — директриса стучит ручкой по столу. — Встань. Иди за мной, я провожу тебя в класс. Урок уже начался. Мама даже не встает, чтобы обняться. Она просто отворачивается к окну.Объятия были слишком дорогим удовольствием для нас обеих. Тяжелая дубовая дверь 11 А. Директриса толкает её без стука. Шум внутри затихает мгновенно, обрываясь на полуслове.Десять пар глаз поворачиваются к двери. Воздух в кабинете кажется густым, заряженным скрытой агрессией. Здесь пахнет дешевыми сигаретами, которые явно курили в окно перед уроком, и каким-то сладким, приторным дезодорантом. Учительница у доски — бледная женщина в сером костюме — испуганно поджимает губы. — Девочки, тишина, — Лаура Альбертовна делает шаг вперед, и её голос разносится под высокими потолками. — Познакомьтесь, это Беатрис. С сегодняшнего дня она учится в вашем классе. Я надеюсь на ваше благоразумие и теплое отношение к новой ученице. На задней парте кто-то громко и отчетливо прыскает со смеху. «Теплое отношение? Серьезно? Мама думала, что отправляет меня в монастырь для благородных девиц. Но я смотрю на этот класс и сразу вижу: здесь нет "хороших девочек". Здесь сидит стая. Вот эта, слева — с выбритым виском и тяжелым, бычьим взглядом, смотрит на меня так, будто прикидывает, сколько ударов потребуется, чтобы я замолчала. Рядом с ней — девчонка с неестественно красными губами, которая лениво жует жвачку и крутит в руках пилочку для ногтей. Чуть дальше — блондинка с пустыми, стеклянными глазами отличницы, которая прячет под длинными рукавами блузки свежие порезы. Это не школа. Это вольер с хищниками, которых заперли в клетке и забыли покормить. И каждая из них прямо сейчас решает, кто я для неё: новая добыча или угроза». — Беатрис, садись на свободное место, — сухо говорит учительница, мечтая, чтобы директор поскорее ушла. Свободное место только одно — в самом углу, на предпоследнем ряду у окна. Я направляюсь туда. Мои старые кеды тихо скребут по линолеуму. Девчонка с выбритым виском демонстративно выставляет ногу в проход, проверяя меня на прочность. Я просто перешагиваю её, даже не опустив взгляда.  Слышу, как она тихо цедит сквозь зубы: «Ишь ты, какая приплыла». Я дохожу до парты и замираю. Рядом со свободным стулом сидит, а точнее лежит на парте, девушка. «Существуют люди, которые занимают всё пространство в комнате, даже если они просто молчат. В рехабе нам говорили, что у каждого наркомана есть триггер. Что-то, что заставляет твое сердце биться чаще, а пальцы — искать дозу. Моим триггером всегда был хаос. И в ту секунду, когда я увидела её, я поняла: мой женский рехаб официально закончился, так и не начавшись».