Наваждение

Весна в том году началась рано. Неожиданно, но неотвратимо, она ворвалась в Москву, слепящим солнцем поселившись в бульварных витринах, отогрев просыпающуюся в парках землю. И небо стало особенно синим, как бывает только после затяжных холодов, когда дышать становится легче. В воздухе пахло пыльным асфальтом, и вскрывшимся льдом с набережных, и первой мать-и-мачехой — самым обычными весенними вещами, но какими прекрасными были эти запахи! Той весной всё казалось Жене пронзительным и настоящим. Он будто очнулся от долгого забвения, и каждое движение его новообретённого тела, каждый штрих в палитре будней — будь то глоток сладкого кофе с утра или ощущение нагретой кожаной куртки — пробуждали в нём восторженные, неизведанные прежде чувства. Той весной он впервые осознал огромную, непреодолимую силу, казавшуюся попеременно спасением и проклятием. Той страшной весной он обретал и терял больше, чем мог представить себе здравомыслящий человек, но за каждый её день он, не задумываясь, отдал бы год своей прежней жизни. Всё разделилось на до и после, безвозвратно смешалось в калейдоскопе дней. Память причудливо тасовала тоску с эйфорией, незнакомые города с тюрьмой собственного разума, и малейший шаг казался поступью канатоходца над бездной. Он только учился жить заново — и пусть для этого ему пришлось научиться плакать, совсем как настоящему мужчине, — осознание своей целостности стоило всей его боли. А когда ритм его столично-гастрольной жизни учащался до состояния тахикардии, и кровь закипала от тёмных эмоций, он знал, где выписать себе заветное лекарство. Он в последнюю минуту запрыгивал в скоростной состав, который уносил его на север. Туда, под самую крышу старинного модерновского дома, зажатого уютным переулком, в белую квартиру с лепными потолками, наполненную запахами типографской краски, нагретого солнцем паркета и творческой страсти. Он не спутал бы их ни с чем. Там, отгородившись толстыми стенами от остального мира, они пели и дурачились, как дети. Но когда на северный город опускалась звёздная ночь, все прочие звуки отступали, не смея тревожить их тайны. Они оставались вдвоём посреди темноты, и он прикасался губами к долгожданной дозе, забывая собственное имя от робкого восторга. Ему не нужно было помнить ни о чём, пока он лежал в крепких объятиях, и ласковые губы шептали ему на ухо, заставляя покрываться мурашками: — Женечка… Там, под скатами стальной крыши, за одну маленькую ночь они успевали прожить целую жизнь. Теперь у них было всё время на свете. И с той весны северный город больше никогда не был к нему жесток.