Наваждение

Пока о том, что мы с тобой

Не должен узнать никто в этом городе

А я спою тебе ещё

Самые новые мелодии

Мы как фильм на киноплёнку

Наши лица так контрастны

Режиссёр кричит нам громко

Но мы режиссуре неподвластны!

Да, я помню, что мы друзья

Да, я знаю, что мы друзья

Наверное, так уже нельзя

А что, если ты — моя симфония!

Ранним утром, закрывая дверь, он не мог отделаться от ощущения, что сбегает из собственного дома. Он мчался по лужам в тонких, не по сезону кроссовках, не обращая внимания на хлеставший снегодождь. Пробки, недосып и наспех перехваченный завтрак — его никогда не пугали авантюры. Он был артистом — по-настоящему хорошим артистом — что значило не опаздывать на репетиции, знать свои реплики, почитать своего режиссёра. И потом, сегодня он, наконец, увидит Колпакова. Он хорошо запомнил вечер, когда ему сообщили, что он заново утверждён на роль в "Последнем испытании". Он сидел на кухне и неохотно водил вилкой по тарелке с остывающей лазаньей. Жена шумела водой в раковине, и по её спине он видел, что она ждёт, пока он нарушит вязкое молчание. — Наш цветочный на углу закрылся. Ты видела? Они весной всегда продавали там мимозу… Мне даже жалко. — Мимозу? — она покосилась на него через плечо и смешливо изогнула бровь. Снова взялась отмывать сковородку. — Ты что, в ней разбираешься? — Я люблю цветы. Особенно ранние, после зимы. — Не понимаю, когда ты успеваешь всё замечать… Я не помню даже, где вчера была. Кстати, папа звонил. В воскресенье ждёт нас в гости. — Но я собирался поехать в студию. Ты же помнишь, у нас скоро концерт. — Жень, это всего на один вечер. Никуда твой концерт не денется. — Есть не хочется, — заметил он и отодвинул тарелку. — Я сегодня поздно обедал в театре. Она, не оборачиваясь, кивнула. Он знал, что она недовольна им, но слишком горда, чтобы признать это открыто. Незаметно вздохнув, он поднялся из-за стола, убрал лишнее в холодильник и задумчиво прошёлся по тёмному коридору в зал. Ему давно не нужны были слова, чтобы понимать её. Они слишком долго существовали под одной крышей и давно миновали период бытовых ссор и нелепых обид. Им было достаточно, что их сплачивало общее дело, а для всего остального они научились давать друг другу личное пространство. Она, уверенная и деятельная, всегда слишком занятая, чтобы забивать себе голову лишними сантиментами — в семье, которая сама прекрасно вписывалась в формовку универсального счастья. Он, скромный и сдержанный, слишком привыкший к удобной раковине, в которой можно было спрятаться от большого и сложного мира и задавить порыв перемен глубоко внутри. Он не был избавлен от ласки судьбоносных замыслов. Он вполне был доволен собой, своей жизнью, складывающейся, словно сценарий голливудского фильма, — славный парень из обеспеченной семьи, по счастливой симпатии принятый в именитый театр, сразу взлетевший на пьедестал благодаря первой роли. А дальше? Свадьба с успешной актрисой, которая родила ему смышлёного не по годам сына, иногда так похожего на него — и временами не похожего совсем. Просторная квартира в пределах Садового кольца, обставленная уютно и со вкусом; здесь было всё, что нужно нормальному человеку, и немного больше. Становление лицом и визитной карточкой популярной метал-группы, насколько вообще мог быть популярен металл. Собственные кавер-проекты, вполне успешно набирающие на YouTube миллионы просмотров и восхищённые реакции публики. Множество предложений об участии в конкурсах славы, творческие вечера в окружении поклонников, гастроли по стране в плеяде самых востребованных артистов… Он хорошо знал свои выгодные стороны и довёл умение пользоваться ими почти до цинизма. Стоило лишь снять ободок, рассыпав по плечам копну ухоженных кудрей, майкой оголить подкаченные руки, поймать собеседника в глубину проникновенного взгляда — и мир был у его ног. Он замечал, что женщины прикусывают губы, рассматривая его поставленную балетную осанку. Мужчины при встрече с ним старались подольше задержать рукопожатия, купленные его обаянием и дружелюбной прямотой. Ему можно было завидовать, им можно было восхищаться, но никто не оставался к нему равнодушным. Он умудрялся не падать духом в самые трудные времена. Казалось, его подпитывает неиссякаемая батарейка, и ни бытовые неурядицы, ни гастрольные накладки не имели над ним власти. Лишь где-то во влажных глубинах, куда он не смел заглянуть, росли и крепли тёмные тени. Его сомнения, его страсти, обратная сторона его отшлифованной души. И мальчишка, год за годом глядевший на него из зеркала, шёпотом спрашивал: "Я достаточно хорош? Я могу сделать ещё лучше?". Но если детство изредка бывало к нему несправедливо, заваривая обиду напополам со страхами растущего организма, то незаметно прошедшие годы выдрессировали его тело и разум до прочности огранённого алмаза. Ему нравилась эта стабильная в своей правильности, переполненная до краёв жизнь. И жизнь, похожая на рафинированную патоку, отвечала ему взаимностью. Всё изменилось, когда появился сын. Он никак не мог понять, почему этот маленький человек ходит за ним по пятам и называет большим и серьёзным “папа”. Она решила, что хочет ребёнка. Ему не было и тридцати. Он был не готов. С годами он понял, что к такому вообще нельзя быть готовым. Ответственность просто пришла в его жизнь и взялась вытеснять былые мальчишеские увлечения — коллекционные фигурки рыцарей на полках, полуночные тусовки с играми в приставку, загородные поездки на барбекю. Семейные обязанности постепенно отвоёвывали своё. И он старался подавать хороший пример схватывающему на лету сыну. Поступать правильно, жить по совести, бороться за всё хорошее против всего плохого. Никогда не читал нотаций, не придумывал взрослых законов, охотно поддерживал все забавы — от раннего увлечения театром до просьбы купить в Детском мире жутковатую куклу-вампиршу вместо набора машинок. Иногда ему казалось, что он вовсе не отец, а просто заботливый старший брат. Таким его растил Дима, и, может, он просто не умел иначе. Только вот мальчишка из зеркала так никуда и не делся… Убедившись, что Данька заснул, он вышел на балкон и задумчиво уставился на огни домов напротив. Холодный вечерний воздух отчего-то бередил внутри неясную тревогу. Он поймал себя на странном ощущении атрофированного удовлетворения. Попробовал захотеть чего-нибудь, простых мелочей вроде стакана содовой или новых джинсов, но никаких желаний не было. Абсолютное, безбрежное ничего. Близился насыщенный концертный сезон, времени на слабость просто не оставалось. Но его одолевали сомнения, и неведомая тоска. Он бездумно проводил глазами позднего хозяина таксы, вышедшего подымить на редкие звёзды. Неуместное ощущение своей незначительности пересилило все остальные… Судьба всё-таки была к нему благосклонна. Позабытый в кармане худи телефон вдруг ожил, требовательно щекоча живот вибрациями. Руслану, его заново-потенциальному-режиссёру тоже не спалось. 23:46 Жень, привет. Утвердили окончательный состав "Последнего испытания". Поздравляю, роль Рейстлина всё-таки твоя! Мы долго решали, но я настоял на своём. Как сможешь, приезжай в офис, подпишем договор. Сценарий должны прислать на днях. Первые прогоны – ориентировочно через месяц, жди информации. 23:48 Играешь в паре с Колпаковым. На город быстро опускалась стылая ночь. А он всё стоял, студя босые ноги и перечитывая короткие сообщения, как будто от них зависела его судьба… И вот он бежал по промозглой Москве, дрожа от нетерпения, точно старался обогнать время. Залетел в полупустую гримёрку, бросил вещи на потёртый кожаный диван. Попытался пригладить растрёпанные волосы, но плюнул и принялся яростно распеваться, строя себе гримасы в напольном зеркале. Он не понимал, отчего дрожит, как нервный новичок, но стоило ему переступить порог зала — и всё закончилось. Ушла тревога, позабылись последние дни, когда он не знал, куда деться от мучительного ожидания. Он несколько раз отыграл свои партии, и его едва отпустили отдыхать, когда на сцену вылетел запыхавшийся Ростислав. Расстёгнутый кардиган болтался на нём, как на вешалке, волосы распушились от непогоды, сделав его похожим на варвара из кассетных фентези. На порозовевшем с холода лице смешались радость и волнение. Смотреть куда-то кроме стало невозможно. Сцена была слишком тесной для длинных ног Колпакова, и ему приходилось быть сразу везде. Он размахивал мятым сценарием, на который уже успел пролить ранний кофе. Громогласно вопил, пытаясь перекричать Смолина, забылся в творческом порыве и споткнулся о ступени подиума. Пока поворачивался, повалил на кого-то реквизит — и его выгнали в зал… Смешной он всё-таки. Такой большой и неловкий, и колени у него вечно упираются в соседние кресла. А шутит он просто ужасно. И его забавный акцент, с певучими ударениями. Такой славный. Женя улыбнулся этой мысли. Покатал её на языке, пробуя на вкус. Она нравилась ему, как нравится жар батарей замёрзшим ступням, или ночное купание в лесном пруду. Ему нравился Ростислав, и он осознал это просто и безнадёжно — и не успел ничего сделать. Ему нравился громкий, мелодичный смех, заполняющий собой весь зал. Его пышные волосы, по обыкновению заколотые на затылке и придающие ему какой-то королевский шарм. Однажды он сдался на уговоры девочек из гримёрного цеха и позволил заплести себе розовые хвостики — вот это было зрелище… И его ласковые, задумчивые глаза, которые временами смотрели так глубоко, что Жене хотелось нырнуть туда, — и делалось почти страшно. Ему нравились нескончаемые каламбуры, сыпавшиеся, как весенний град. Крупные кольца, винтажные рубашки и кожаные штаны с массивными ремнями, каждый раз новые — насколько же большая у него квартира? Его доброта и искренняя готовность помочь — передвинуть ли тяжёлый шкаф или примчаться посреди ночи, чтобы посидеть с чужим ребёнком. Его честность и открытость, словно его не пугало несправедливое устройство мира, а любые вызовы он воспринимал с восторгом мореплавателя или космонавта. Ему нравилось украдкой наблюдать, как Колпаков грациозно садится за огромный рояль, по виду стоявший тут со дня основания театра, и неожиданно мягко касается россыпи клавиш. Он наигрывал шедевры классики и романтичные баллады, и много другой, немного печальной музыки, которую Женя не знал. Но ему очень хотелось приобщиться к высокому, удивительному миру, в котором жил этот завораживающий человек. И он, пару недель походив кругами и потомившись в этих мыслях, не придумал ничего лучше, чем выдать: — Позанимаешься со мной? Ростислав хлопнул ресницами, от удивления прервав игру на полуноте. — Чем? Ресницы у него были густые и длиннющие, но странным образом сочетались с его мужественными, крупными чертами. Женя заставил себя перестать таращиться на длинные пальцы, застывшие среди клавиш. — Распевками, — неловко пояснил он. — Понимаешь, никак не даётся пара мест во втором акте. И пока ты здесь… Я подумал, может ты… устроишь мне мастер-класс? Конечно, он соврал. И, конечно, Колпаков согласился. Так и повелось, что они стали собираться за старым роялем в перерывах между репетициями. Сначала искали стулья, но потом плюнули и уселись на одну банкетку — было тесновато, зато весело. Они пели, обменивались новостями и шутками, собирали вокруг себя маленький кружок слушателей и вскоре стали любимым предметом обсуждения в местных кулуарах. Прежде одинаково загруженные и застенчивые, они, наконец, узнали друг друга и скоро стали почти неразлучны. Вместе обедали в небольшом буфете, а если один был занят на сцене, второй мог спокойно сидеть поодаль и терпеливо ждать. Герасименко повозникал пару раз — и махнул рукой на причуды творческих личностей. Во время пребывания в столице Ростислав снимал номер в полюбившемся ему отеле неподалёку, и Егоров частенько вызывался его подвезти. Потом стал звать к себе на ужины, и гость из северного города моментально влюбил в себя маленькую семью, особенно её младшего представителя, которому всегда приносил дорогие подарки. Им просто было хорошо вдвоём, сидеть ли в обоюдном молчании, взаимодействовать на сцене или горячо обсуждать насущное. И каждому хотелось поделиться своей болью и услышать другого. В один из таких вечеров, они привычно разобрались с распевками и пробовали импровизировать джазовые отрывки, когда Ростислав набрал в лёгкие побольше воздуха и спросил: — Ты когда-нибудь думал уйти из профессии? Перестать всем этим заниматься? — Нет, — рассеянно отозвался Егоров. — Зачем? Меня всё полностью устраивает. Гастроли — сплошное веселье, голос развиваю, Данька растёт… Новый альбом, кстати, готовим с "Эпидемией"! Оля постоянно в свои проекты зовёт, а я придумал её к себе — на сольники. Поклонникам нравится. Почти всем. — Боевая она у тебя, Жень. Надо за что-нибудь держаться. — Недавно клипы начала снимать… Ночами не спала, всё раскадровку собирала. Нас с Данькой до ручки довела, представляешь? Получилось, правда, мощно. — Тебе нравится? — Она же моя жена. — Но тебе — нравится? То, как он выделил это коротенькое "тебе" — словно укутал одеялом или принёс стакан минералки в жаркий день. Женя пропустил через себя эти ощущения, подумал и тихо признался: — Нет… но это ведь её выбор. Я должен его поддержать, даже если не со всем согласен. Иначе зачем нужен брак? Колпаков не отвечал. Казалось, он полностью погрузился в игру. Почувствовав зыбкую почву откровенности, Женя решился задать вопрос, давно вертевшийся на языке. — Слушай, а почему вы с Леной, ну… разошлись? Мне казалось, вы хорошо ладили. — Её не устраивали мои друзья. — Друзья? — Близкие друзья, — сухо ответил Ростислав, и он понял, что больше спрашивать не стоит. Умолк, смутившись лишнего порыва. Колпаков дружески толкнул его локтем, мол, всё в порядке. Легко улыбнулся. И неожиданно серьёзно сказал: — Иногда я чувствую себя таким старым. Как будто ничего уже не сможет меня удивить. У тебя бывает такое? Уследить за ходом Колпаковых мыслей и так было непросто, а разбереженное состояние последних недель Егорову никак не помогало. Он оторвался от созерцания рояля и посмотрел на собеседника уже внимательнее. Наверное, он только теперь видел его лицо так близко. Без грима, без ролей, в медовом свете дежурки. И его невольно задели новые морщинки, пробежавшие от уголков глаз к вискам. И виски… на висках проступила ранняя седина. "Ты сам удивительный", — хотел сказать он. Но вместо этого вырвалось: — А хочешь в нашу новую оперу? Юра там придумал целую сказку про рыцарей и драконов… — И не дожидаясь ответа, по памяти начал рассказывать: — Жил на свете один смелый рыцарь. Замок его был такой высокий, что доставал до неба, а земли его процветали. Но однажды туда явился злобный дракон, что забрал множество богатств, и без счёта жизней. Долгие луны преследовал рыцарь дракона, пока не добрался до его логова на голых утёсах на краю мира — и там, среди вековых снегов сразился с чудовищем. Бой этот был страшным, земля содрогалась, и небо извергало слепящий огонь. Наконец, дракон, бедствие всего свободного мира, был сражён. Рыцарь завладел всеми сокровищами, награбленными за долгие века. Он распорядился раздать золото и самоцветы нуждающимся, ведь сердце его было благородно. Однако, оно дрогнуло перед прекрасной незнакомкой, заточённой в недрах драконовых скал. Спокойная пленница не пыталась бежать. То была эльфийская принцесса давно забытого королевства. Она поведала ему, что дракон похитил её из родных краёв столетия назад, и она стала сопровождать его в странствиях по свету. Многие горести пришлось ей повидать — и многие великие свершения. Рыцарь был покорён её красотой и силой её духа… — …и все поженились? — О, рыцарь умолял её стать его невестой. Он привёз её в свой прекрасный замок, но тот стал для неё тюрьмой. Путешествуя с драконом, она познала простор вольной жизни, и любовь смертного не могла унять её тоски. Она взошла на самую высокую башню и бросилась вниз… Любовь рыцаря была велика, но горе было ещё больше. И тогда он велел разрушить тот замок. Затем он преклонил колени среди руин — и застыл навсегда, превратившись в камень. Говорят те, кому не посчастливиться взглянуть в его глаза, видят истинную суть вещей. И нет им покоя ни в этом мире, ни в заоблачном… Он перевёл дух. Вокруг было очень тихо. Задумчивый взгляд Колпакова прожигал в нём дыру. — А ты бы смог? Взглянуть в глаза каменного рыцаря? — Не знаю, — почему-то смутился он. — Зачем мне такая правда? Ему вдруг стало не по себе. Красивая сказка отдавала привкусом горечи. Рассказывать изощрённые выдумки всегда было делом Мелисова, ему же проще жилось вдали от чрезмерных смыслов. Но сейчас ему было очень важно, чтобы Ростислав знал, как сильно он нуждается в нём, и что им обоим больше не нужно быть одинокими. Наверное, стоило сказать что-нибудь умное, поддержать как следует, по-мужски. Но Ростислав опередил его. Он просто наклонился и положил голову ему на плечо. Где-то далеко раздавались чужие голоса, сменялись декорации и дни, и мир занимался настоящими и взрослыми вещами, но в эту минуту самым важным была блёстка конфетти, запутавшаяся в волосах Колпакова, тянувшая к себе, словно магнит… И Женя понял с болезненной ясностью, что ждал этого самого дня. И дело было не в уютном зале, пропахшем пыльным бархатом и краской, и не в сырниках с вишнёвым вареньем, которыми он любил завтракать в местном буфете. В любом другом уголке земли ему было достаточно, чтобы Ростислав просто сидел рядом и тихонько наигрывал свои печальные мелодии. Он почувствовал, что теряет контроль за своими мыслями, и робко втянул терпкий, древесный запах чужого парфюма.

***

Капли гулко стучали по подоконникам, мешая заснуть. Москва за приоткрытой балконной дверью шуршала Садовым кольцом, шелестел в сирени ветер, где-то сверху переругивались соседи. Это был обычный вечер выходного дня, и маленькая семья, по слаженной традиции, проводила его в парке. Он ненадолго отлучился за кофе, оставив жену и сына на игровой площадке, и отчего-то медлил возвращаться. Задумчиво прошёлся по цветущей каштановой аллее, опустился на скамейку и тут увидел их. Они сидели по соседству, пригретые майским солнцем, и лениво переговаривались — с виду просто хорошие друзья. Но их ладони, лежавшие рядом, соприкасались рёбрами. Женя шумно выдохнул и перевернулся на спину. Уже заснувшая было жена недовольно заворочалась, натянула одеяло повыше и снова затихла. Эти прижатые ладони преследовали его. Близкий, незатейливый жест — он вызывал столько смутного любопытства, столько… …досады? Женя терялся в тенях от люстры на потолке. Попробовал закрыть глаза и мысленно считать от ста в обратном порядке. Он не считал себя гомофобом. Жизнь среди лучших представителей искусства воспитала в нём тактичность и навык вежливо отводить глаза, когда того требовала обстановка. Но сидеть так, у всех на виду… Я мог быть на их месте. Перед мысленным взором снова и снова плыли кадры, вбитые в его память самым действенным средством — детской жестокостью. Он был красивым и скромным мальчишкой и всегда сидел в одиночестве через две парты от Жени. Иногда их ставили в пару на физкультуре, а после уроков они даже гуляли вместе, и он просил Женю спеть что-нибудь. Жене почему-то нравилось, как серьёзно и внимательно он слушал те далёкие попытки проявить первый ломкий голос. В тесных школьных коридорах слухи распространялись быстро, и Женя знал, что его знакомый вместо футбола предпочитает отсиживаться в пустом актовом зале и строчить в тетради странные стишки, а его комната увешана плакатами с полураздетыми парнями, густо размалёванными тушью. Знали об этом и другие одноклассники. Может быть, им не нравилась его дорогая, импортная куртка, которую его отец-военный привёз откуда-то из штатов. Или скошенная и длинная, вопреки правилам, чёлка. Но однажды они подловили его после уроков и превратили его тонкое, всегда печальное лицо в синие кровоподтёки. Женя с затаённым ужасом ждал дикого скандала, но ничего не произошло. Ни разбирательств, ни воспитательных бесед от учителей — глухое, пугающее безразличие. Через пару недель родители забрали его знакомого из школы, и больше они никогда не встретились. Я мог быть на их месте! Остатки сонливости окончательно покинули его. Раздражённо выпутавшись из одеяла, он встал и прошлёпал босыми ногами на кухню, залпом осушил стакан воды. Машинально полистал ленту новостей, открыл чаты. Рядом с улыбающейся фотографией Ростислава светилось заветное "online", и большой палец сам набрал: 01:17 Не спишь? Ответ пришёл почти мгновенно.

01:17

Ага, не спится…

01:18

Ты как там, Женька?

01:18 Лучше всех! 01:18 Бессонница что-то 01:19 Готовишься к роли? На этот раз пришлось подождать. Женя успел достать из холодильника творожный сырок и задумчиво жевал, глядя сквозь шторы на тёмные пустынные дворы.

01:22

Даже не начинал, времени нет

01:22

А ты?

А я никак не могу закончить. Смяв обёртку, он недоумённо застыл над мусорным ведром. Откуда эта вредная привычка есть по ночам? И когда, наконец, пройдёт изматывающее чувство, вытеснившее из его жизни былое умиротворение? 01:25 Давай сходим погуляем как-нибудь? В кино или в музей Вспомнишь как Москва выглядит 01:25 Мы же ещё ни разу не гуляли? Собеседник думал. Женя, неосознанно прикусив губу, наблюдал, как появляются и исчезают многоточия сообщений. Наконец, пришло разом:

01:28

Пока не знаю, Жень

01:28

Такой плотный график в этом сезоне. Всё лето репетиции в Музкомедии, параллельно в Мюзик-Холл зовут. Не знаю, стоит ли браться?

01:29

Нам с тобой ещё успеть Испытание отработать…

01:30

А потом у меня гастроли по Сибири с Дамой Пик

01:30

Не люблю мороз, мёрзнут связки!!

01:32

У самого какие планы?

Вот так просто, как принято у взрослых людей. Строить планы, выполнять их. Вежливость обязывала ответить хоть что-нибудь, но он медлил, сбитый с толку совершенно неуместной, незрелой обидой.

01:39

Слушай, а приезжай ты ко мне в гости?

01:40

Я до начала зимы буду в городе

01:40

Покатаемся поедим чего-нибудь?

Далеко в белой квартире с лепными потолками тоже ждали ответа. Вместо этого прилетела лишь безликая реакция пальца вверх. Статус собеседника сменился на "был в сети". Ростислав медленно погладил ногтем его аватарку, запаянную под толщей экрана, и уронил горящее лицо в ладони.