Наваждение

Допускали ли мы

Что эта точка земли

Теперь важнее всех известных адресов?

Увы, нам не дано знать Прошу тебя, сон, отпусти!

Весна в том году началась рано. Первая весна в его новой жизни – она ощущалась, как возрождение из пепла страхов и сомнений, как победа над самим собой. Самые важные вещи в его жизни случались весной. Весной он появился на свет, весной впервые ступил на сцену, едва не выронив микрофон из вспотевшей руки, весной принял не по годам зрелое решение жениться. Весной в его жизнь пришёл Ростислав Колпаков. Тёплый ветер трепал незабранные кудри и уносил сердце высоко к дождевым облакам. Как и два года назад, он бежал в театр, ещё не зная, что приготовила ему новая весна. Но он был артистом — по-настоящему хорошим артистом. Он научился договариваться со своим сердцем, чтобы сыграть любую нужную роль. — …Обо мне разом вспомнили несколько директоров по кастингу. Все хотят тебя в свои проекты. Твой Джонатан их покорил. — Не думал, что мы встретим такой резонанс. В смысле, ты — классный режиссер! Но я не пытался специально… изображать что-то прорывное. — Тебе и не нужно. У тебя подходящий типаж, очень подкупающий. Тебе легко даются чистота и искренность, потому что их много в тебе самом. – Почему ты всегда предлагаешь мне такие лирические роли? Неужели нет чего-нибудь более концептуального… Вия, например? – Чтобы у зрителя сломался мозг? Нет уж, родился красивым – значит терпи… И потом, я как раз присматриваю тут кое-кого на Вия. Тебе понравится. Они с Герасименко прошлись по залу, наблюдая за командой и рассматривая будущий реквизит, потом устроились на мягких креслах, уперевшись локтями в передние спинки. – Хорошо выглядишь, – заметил Руслан, взяв его на прицел квадратных очков. Эдакий архитектор матрицы. С виду мягкий, иногда почти женственный, но нутро у него было совершенно стальное, закалённое годами конкурентной выдержки. Женя даже подумывал, что со зрением у него всё в порядке, а строгую оправу он надевает для устрашения доверчивых артистов. – Да, я… спасибо. Много тренируюсь, надо возвращать мышечную массу. – Я не об этом. Улыбаешься снова, просто заново расцвёл. Такой ты мне и нужен. Женя хотел было что-то ответить, но поднял взгляд и замер с открытым ртом. Ростислав Колпаков. На сцене стоял Ростислав Колпаков – и всё остальное перестало иметь значение. Кажется, прошло полгода. Прошло целых полжизни, но один взгляд ласковых глаз – и он снова был влюблённым мальчишкой, потерявшим голову от рыцаря из волшебной сказки. Он вдруг понял, что знает каждый мускул крепкого тела, помнит, как звучит большое и доброе сердце. И что, несмотря на пепел выпавших испытаний, ему хочется улыбаться от одного звука звучного голоса. И что прямо сейчас он готов вскочить и натворить огромную глупость на глазах у всех. Руслан, проследив направление его взгляда, усмехнулся чему-то своему. Женя невольно почувствовал, что краснеет. – Русик, слушай, мне надо тебе сказать… У нас с Ростиславом… между нами кое-что произошло. Ты, наверное, сам заметил. Нам просто нужно было время, чтобы всё понять. Это больше не будет мешать работе. Я не хочу, чтобы ты подумал... – Не надо, – прервал его режиссёр коротким взмахом руки. – Я не слепой, всё понимаю. Иди уже. Но он не пошёл. Просто сидел неподвижно, словно прикованный к тесному креслу. Герасименко похлопал его по плечу – у него это получалось особенно ласково – и поднялся в аппаратную, обсуждать свои коммерческие тайны. А он всё смотрел, смотрел… На рослую фигуру, красивые плечи и длинные ноги, подчёркнутые свободными джинсами. Колпаков дурачился и радостно хохотал, совсем как раньше, и от этого было так хорошо, что становилось больно! И волосы его, непослушно вьющиеся на кончиках, снова начали отрастать… И видеть его — после всего, после поразивших его жизнь откровений, — было всё равно что заново вскрывать остриём меча незажившую рану. Он не успел понять, когда закончилась репетиция. А Ростислав уже пожимал на прощание руки и набрасывал куртку, спускаясь в зал. На мгновение их взгляды встретились, сковав обоих незримой цепью. Кажется, Егоров даже перестал существовать. Только стискивал пальцами жёсткие подлокотники своей тюрьмы. Я остался бы здесь, с тобой. Я остался бы с тобой… Но заветный миг прошёл. А он не двигался с места, в бессилии глядя, как Ростислав широкими шагами покидает сцену и исчезает в прямоугольнике дверного света. Он почувствовал, что ему нечем дышать. Рука настигшей судьбы вдавила нужную кнопку, и, как в ускоренной киносъёмке, перед ним пронеслась вся его жизнь. Он был потерянным мальчишкой перед зеркалом и купался в лучах обожания тысячи глаз. Он преклонял колени в церкви, переполненный торжественного напряжения, — и лежал в кольце крепких рук, свободный от любых обязательств. "Ты помнишь нашу первую встречу?" — бормотал Ростислав ему в висок, а он задерживал дыхание, пряча пылающее лицо на чужой груди. — "Ты знал, что… так будет?". Он представил себе откровенный, давно задолженный разговор с женой. "Знаешь, я тебя совсем не понимаю, Жень", — устало говорила она. "Но я понял". — Едва слышно отвечал он. — "Я полюбил мужчину. По-настоящему, как бывает. Ты его знаешь. У него невероятный оперный баритон, и самое большое сердце на свете. И с ним я не хочу быть правильным. Я хочу быть собой". И словно невидимая сила рывком подорвала его с кресла. Он вскочил, не обращая внимания на недоумённые взгляды, и побежал через зал, растолкнул тяжёлые двери, бросился вниз по лестницам, подгоняемый колотящимся пульсом — только бы успеть, успеть… Вечерняя улица ударила в него запахами раскалённого асфальта, и пыльного воздуха, разреженного озоном. Собиралась гроза. Первым, что он увидел, была широкая спина Колпакова, затянутая в кожаную куртку. Он уже успел прошагать с десяток метров. Высокая фигура легко выделялась на фоне пешеходной толпы, текущей по бульвару. Надо было позвать, надо было найти подходящие слова, но из него вырвалось лишь надрывное: — Подожди! Пожалуйста, стой. Или я не смогу… сказать. Останься со мной, останься навсегда! Женя запрокинул голову и почувствовал, как влажная горечь всё-таки прорвала плотину глаз и жгуче катится по щекам. Нет! Это был первый летний дождь… Такой холодный, он застучал по тротуарам и хлынул под сердце, не принося облегчения. Он видел, как со вздохом упали крепкие плечи Колпакова. Остановившись на полшаге, тот застыл, словно не в силах больше сдвинуться с места. — Сказать что? Выверенная жестокость ответа больно ударила под дых. Ростислав круто развернулся и длинными шагами подошёл ближе, но это не спасало от пронизывающей стужи в груди — столько холода и чуждости было теперь в его статной фигуре. Чтобы от страха не скончаться на месте, Женя заставил себя смотреть — смотреть неотрывно глаза в глаза. — Это было хорошо. Мне было хорошо… с тобой. Щёки Ростислава побелели, потом вспыхнули, губы приоткрылись. В один миг он так напомнил себя прежнего — смущённого и ранимого весельчака, такого большого и совершенно хрупкого… — Я должен сказать тебе о нас. Я знаю, я сделал тебе больно, и я сожалею обо всём, что наговорил. Мне пришлось многое понять за прошедшее время, и мне очень-очень страшно. Я просто хочу, чтобы ты знал… как много ты значишь для меня. Пожалуйста, прости меня. Кадык на шее Колпакова протестующе дёрнулся. Он шумно вздохнул, но Егоров из-за лихорадочной дрожи не замечал ничего, кроме расплывчатого силуэта. — Я знаю, что ничего не будет, как раньше. Но я больше не стану лгать тебе — и себе тоже. Я знаю, чего я хочу. Я хочу этого. — Ему пришлось облизать пересохшие губы, чтобы не потрескались от напряжения. Ростислав напротив, кажется, даже не дышал. — И если когда-нибудь… ну, если ты захочешь… может, мы повторим? Ну, вот и всё. Стук крови в голове участился настолько, что Женя оглох, а потом разом стих, и пришло странное опустошение, как после долгой борьбы с морскими волнами. Молчание, протянувшееся между ними, казалось вечностью. И тут Ростислав улыбнулся. Своей прежней, ласковой улыбкой, которая когда-то встретила его, смущённого и неопытного мальчишку, и согрела, как свет маяка. И всё вдруг стало живым — и запах цветущей сирени, и шум летящего мимо города, и огромное серое небо над головой. Впервые за долгие месяцы Женя почувствовал, как ледяная крепость, сковавшая его сердце, с треском рушится. В два шага Ростислав преодолел разделявшее их расстояние, и его теплые дрожащие пальцы с силой обхватили ладонь. — Ты только позови, — шёпотом сказал он.