Наваждение

С того вечера что-то переменилось в нём. Отступили вина и стыд, и муки совести больше не мучали его бессонными ночами. На смену им пришло глухое безразличие, но и оно неумолимо сменилось жгучим тремором. Он больше не отводил глаза, когда в ленте ему попадались фотографии Колпакова, нечастые и оттого ещё более долгожданные. Хаотичные и трогательные будни репетиций, чужие объятия на премьерах, незнакомые улицы северного города. Иногда его сопровождала красивая женщина – Ксюша, вот как её звали. Женя невольно разглядывал её точёную фигуру, светлые глаза, крупные локоны волос – потом смотрел в зеркало и сердился на самого себя, боясь признавать причину. Он мог бы списать всё на радость за друга и его выбор, даже на праздный интерес мужского взгляда, но за последние месяцы ему пришлось научиться быть откровенным с собой. Его пожирала самая обыкновенная ревность. От одной мысли, что Ростислав вдруг возьмёт и станет чьим-то чужим, ему хотелось лезть на стены. Он не понимал, зачем нарочно растравливает себя, представляя, как кто-то другой ловит ласковые улыбки из-за кулис, расчёсывает пальцами каштановые пряди, дышит с Колпаковым в один микрофон, прижимаясь к тёплому боку. Ощущение своей принадлежности, своего места — казалось ему настолько естественным, что лишиться его было всё равно, что потерять часть себя. У него не было права – не было права так думать! Она подходила Ростиславу, они здорово смотрелись вместе, они даже были чем-то неуловимо похожи. И вся эта череда счастливых совпадений, и поспешность, с которой бегавший от любых обязательств Колпаков внезапно решил сковать себя узами брака – распаляли огонь несправедливости в Жениной душе. Почему именно сейчас? После всего, что мы с тобой… Неужели твои слова ничего не стоили? Зачем я захотел поверить тебе? Почему, почему же так больно! В какой-то момент ему даже показалось, что Колпаков мстит ему – просто и жестоко. Он чувствовал себя использованным, наивным, заигравшимся идиотом. Его штормило, и даже начало лихорадить температурой. Оля со вздохами расстелила ему диван в зале, где он и провалялся несколько дней, глотая микстуры, пялясь в одну точку и разъедая себя бесплодными метаниями. Детская обида могла вскипеть в нём, как цунами, но смениться безнадёжной тоской. Совершенно спонтанно его охватывала жажда физической разрядки, как будто ему снова было пятнадцать, и приходилось ждать, пока родители уснут, и тихонько просовывать руку под одеяло, жмурясь от ужаса и восторга… Осознание пришло незаметно и беспощадно. Он просто хотел Ростислава Колпакова! Он хотел быть частью его жизни. Хотел перечитать все книги в уютной квартире с лепными потолками, гулять по серым улицам и греть замёрзшие пальцы о стаканчик из кофейни, передавая его друг другу, приходить на церемонии, надев бабочку ему в тон – и пусть все смотрят, пусть знают! Навсегда остаться за старым роялем, и гори оно всё драконьим пламенем. Но он сам без оглядки бросился в ту проклятую — восхительную — ночь, сам превратил их хрупкую дружбу в угли. Ты был прав насчёт меня. Ты был честен и всегда говорил то, что думаешь. У тебя хватило смелости перешагнуть наши ошибки, двигаться дальше. А я, наверное, просто трус... Господи, почему же я не могу отпустить его? …Он стоял в душе и смотрел, как стекают по давно вымытому телу струи воды. Мысли скреблись изнутри, закручивались в животе запретными узлами. Он прикрыл глаза, зябко обхватив себя за плечи. Несмотря на горячую воду, хотелось телесного тепла. Вынужденное воздержание и расстроенные чувства последних месяцев дали о себе знать. В конце концов, он был обычным человеком, со своими слабостями и потребностями, уставшим и одиноким, таким одиноким… Где-то между явью и грёзами он не заметил, как ласкает себя сквозь скользкую пену. Затуманенный мозг ещё не успел испугаться, а мышцы уже вспоминали забвенный ритм. Пришлось упереться ладонью в стену и закрыть глаза. Машинально прикусив губу, он позволил телу самому решать, где и как оно хочет. И ищущую память затопили воспоминания — тяжесть мускулов, вжавшая его в кровать, касания сильных губ, любящих его везде, где только можно — ещё, быстрее!.. Женечка. Содрогаясь от удовольствия, он уткнулся лбом в мокрый кафель и обречённо закрыл глаза. Последствия его запретной слабости жгли пальцы, но куда сильнее жгло запоздалое понимание. Он давно всё про себя знал. Наверное, ему было бы стыдно, если бы не было так хорошо. А теперь приходилось держать лицо и рассеяно стучать пальцем по губам. Буквы перед глазами плыли томным хороводом… — Пап? — Мм? — А ты правда женился на маме? — Мхм-м. Они сидели в зале, приглушив верхний свет. Он привычно забрал сына из детского сада (Оля всю неделю пропадала на репетициях), накормил пиццей в подвернувшемся кафе, и теперь пытался вчитаться в либретто "Дракулы", нависшее скорой премьерой. Пора было признать, что получалось неважно. Спать не хотелось, и сын, побродив скучающи по пустой квартире, не придумал ничего лучше, чем усесться на ковре перед отцом. — А когда я вырасту… мне тоже придётся жениться на какой-нибудь девочке? — Ну конечно же нет! То есть… тебе необязательно, понимаешь? Это должен твой осознанный выбор. Женятся только по любви. — Пап, значит ты любишь маму? — Что за вопрос… Конечно, да. — А наша Наталья Геннадьевна говорит… — тут Данька смешно нахмурился, вспоминая, — что хорошее дело браком не назовут. — Откуда у тебя такие мысли? — Ну, мы просто на тихом часу играли в бутылочку… — Во что?! — Ну бутылочка, пап! Это когда надо крутить, и потом на кого повернётся… Ну я и крутил! — И что? — А она повернулась на Тёму! Из группы. У него такие чёрные волосы, помнишь? — И… что? — Ну, и Тёма сказал… Он нам сказал, что есть такие мальчики, которые любят друг друга. И им нельзя жениться. — Нет, — глухо повторил отец, глядя сквозь листы. — Нельзя. — Почему? — Это… незаконно. Сын решил использовать его колено, как перекладину, и задумчиво раскачивался туда-сюда. — А что значит незаконно? — Это когда тебе нельзя что-то делать. Потому что потом будет плохо. — Почему? — Я не знаю, — сдался Женя. Со вздохом отложил листы и потрепал его по вихрастой макушке. — В жизни есть определённый порядок вещей. Иногда обстоятельства решают за нас. Ничего не поделать. Может, сейчас я кажусь тебе взрослым, который всё может… Но когда ты подрастёшь, ты поймёшь, что так не бывает. У меня тоже много вопросов, на которые нет ответов. Сын упрямо пожевал губы и оставил уставшее колено в покое. — А Ростик бы ответил. Он всё знает… Пап, а когда он придёт в гости? Женя подспудно ожидал, что родное имя больно резанёт слух. Но ощутил лишь сожаление и тихую горечь. И смутное ощущение, что он застыл на перроне, глядя вслед отправившемуся поезду — и не в силах сделать один нужный шаг… Сын, больше не дождавшись умных слов, растянулся на полу и погрузился в забытый планшет. А он всё сидел и сидел, глядя в белую стену. Потом проморгался, тихонько вышел на лестничную клетку и опустился прямо на бетонные ступеньки, обхватив руками голени. Красивое имя эхом металось по опустевшей душе. Он думал обо всём, что им пришлось пережить за эти несколько лет — от первой смущённой встречи прямо во время репетиции до болезненного наваждения, которым всё закончилось. Сколько времени было упущено напрасно, сколько осталось несказанным. Сколько всего хотел сделать — и не решился! Чего испугался, глупый? Неужели, это правда конец? После всего, что мне пришлось понять? И столько боли… Мы ведь были так близки, Ростик! Что мы сделали друг с другом? Где-то внизу тяжело хлопнула входная дверь. Очнулся, мерно загудев лифт. И на нужном этаже щёлкнул замок, наполнив тягостную тишину общим смехом и радостным шуршанием пакетов. Люди жили, любили, расставались. Им не было дела до личной драмы маленького глупого сердца двумя пролётами выше, силящегося прокачать непослушную кровь. И ему пришлось заставить себя проглотить горькое осознание момента. Хорошего мальчика здесь больше не было. Вся правильность, которой он так стремился придать значение, пеплом лежала у его ног, не принося ни облегчения, ни смысла. Он стоял перед каменным рыцарем и смотрел в застывшие глаза. Нельзя было увернуться от судьбы. Лишь выбраться из обломков павшего замка и учиться жить с дырой в груди. Никто никогда не учил его залечивать дыры… Господи, помоги мне! Ведь я хочу к нему. Хочу, чтобы он обнял меня и говорил свои несмешные глупости. Пусть всё блажь, пусть придётся жить с этим… Только бы вместе. И если это неправильно, то другого мне не нужно. — Я не жалею, — прошептал он, больше не дрожа перед вырвавшейся откровенностью. — Я ни о чём не жалею, Ростик.

***

Подкравшаяся зима окутывала сердце снежным саваном, словно чувствовала его печаль. Ему не в чем было себя упрекнуть. Он баловал семью своим вниманием, ему предложили сразу два крупных театральных проекта, а студия услышала первые записи нового альбома, и чистый голос его не дрогнул ни на мгновение. И только оказываясь ночью на кухне, он мог обнять себя руками и отдаться зрелому, взлелеянному чувству одиночества. Одиночества состоявшегося мужа и отца, востребованного артиста и испуганного мальчишки, по глупости потерявшего кусок сердца где-то среди заметённых крыш северного горда. Одиночества человека, который снова хотел стать целым, но больше не мог. Наверное, нужно было встать с рассветом, собрать немногое в заплечный мешок и отправиться навстречу своему предназначению, совсем по заветам Мелисова. Чтобы непременно через опасности и приключения, и чтобы рядом – верные друзья. А если любовь – то такая, чтобы до последнего вздоха! И чтобы знать наверняка, что добро победит… Но такая роскошь была ему не по карману. Всё, что ему оставалось, это заниматься настоящими и взрослыми вещами. Строить карьеру успешного артиста, греметь гастроли с метал-группой, помогать сыну с театральным кружком. И бережно лелеять в своём сердце шип сокровенного чувства, навек сковав себя замком тайны. Новая постановка "Дракулы" далась ему тяжелейшим за всю карьеру трудом. Он был в сладком ужасе от происходящего и от самого себя. Он нарочно переигрывал со стонами боли, он провоцировал Колпакова, повисая на нём всем весом и заглядываясь на краешки клыков (вместо тренировки дикции получался нездоровый мазохизм). Он лёг на стол, наплевав на сценарий, и рванул на себе рубашку, доведя Герасименко до нецензурных воплей. Он видел, что Колпаков едва сдерживается, чтобы не сдаться его подлой игре. Злая ирония обернулась в театральную постановку, где умереть от поцелуя голодного вампира казалось почти избавлением от изводящей боли. И ему было страшно, ему нравилось, ему хотелось ещё! Когда они оказывались на сцене, никто уже не понимал, играют они, или всё происходит на самом деле. Их самоотречение доходило до того, что некоторые коллеги по цеху стали пропускать репетиции, признаваясь, что им становится не по себе. Однажды им дали команду остановиться, дали повторную – они схватились руками поверх прутьев разделяющей решётки и сипло дышали – рот в рот – не в силах сдвинуться с места… Раскалённые искры долетали в зал и отражались в стёклах Руслановых очков. – Что вы двое вытворяете, – негромко сказал он, подловив Женю после, – это ошалеть можно. Будете продолжать, и успех нам обеспечен. Он не представлял, что можно на это ответить. Он и так искушал судьбу больше положенного. "Непредсказуемо, пронзительно, страстно!"

"...перед обаянием Евгения Егорова

не могут устоять даже его собственные коллеги, что особенно заметно

в некоторых сценах импровизации…"

"...зрителю предстоит самому выяснить, кто на самом деле является вершиной этого кровавого любовного треугольника..."

"...тёмный триллер с элементами эротики и попыткой взвесить ценность человеческой души…"

"...Колпакову и его харизме невероятно тонко удаётся заставить любого сомневаться в собственных моральных принципах…"

"...оставляет терпкое послевкусие ужаса и восторга…"

Евгений Егоров был хорошим артистом, но глубоко внутри он знал, что успех обязан не столько его таланту, сколько личной эмоциональной вовлечённости. И на оглушительных поклонах, когда они тонули в аплодисментах и хрустящих розах, он почувствовал, как рука Ростислава нечаянно ли, нарочно ли соскользнула с его спины и легла на поясницу… Полумрак гримёрки встретил его блаженной тишиной, мерным тиканием настенных часов и запахом древесного парфюма, будоражащим что-то глубоко в животе. Ростислав был здесь. Он сидел перед заставленным косметикой столом и методично расчёсывал густые волосы. Он уже успел смыть грим и переодеться в привычные свитер и джинсы. Их взгляды встретились в зеркале, подсвеченном тёплыми лампами. Они заговорили одновременно. — Я сегодня на машине, могу подвезти тебя, если хочешь. — У тебя блёстка в волосах. Егорова сбило с мыслей. — Что? — Блёстка, — нечитаемо повторил Колпаков. Плавно встал, подошёл и потянулся рукой. — Вот тут… Его большие пальцы осторожно коснулись растрепавшихся кудрей и смяли кусочек конфетти, и Женя вдруг схватил его за запястье, не успев подумать, что собирается сделать. Тишина мучительно застыла между ними. Они стояли очень близко, две тени в сгущающихся красках вечера. Никто больше не пытался доказать миру, что чёрное — это белое. Оба слишком устали бороться с собой и друг с другом. Лицо Ростислава было серьёзным, почти мрачным, но сквозь маску равнодушия пробивалась искренняя тоска. Он смотрел, кажется, даже не мигая, и рука его была тёплой и очень тяжёлой, но Егоров не разжимал пальцев. Его накрыло тяжестью духов, источаемой горячей близкой шеей. Ему казалось, что даже если мир сейчас начнёт рушиться, он не отпустит чужой руки, он больше не отступится, поддавшись страху. Он чувствовал себя кем-то другим, незнакомым и тёмным, и бесконечно свободным от любых сомнений. И он, проглотив горечь, привстал на носочки, чтобы заглянуть в льдистые глаза. Несмотря на крепость отчуждения, выросшую между ними, Ростислав по-прежнему чутко считывал каждое его движение. Он сам склонился навстречу и позволил переплести их пальцы. Сердце Егорова больно колотилось в груди, и наверное, этот стук слышала вся улица. — Я знал, что ты будешь здесь, — пробормотал он еле слышно. – Хотел, чтобы все ушли. Мне нужно сказать тебе… Я столько думал над этим. Я просто хочу, чтобы всё снова… знаешь, чтобы мы… — Ребята, кто ещё тут, закрываемся! Громкий стук в дверь заставил обоих вздрогнуть и резко отпрянуть, как будто они занимались чем-то запрещённым. Коридор наполнился шумом поспешных шагов, и уставшими голосами, постепенно потерявшимися вдалеке. Развернувшаяся пустота поглотила последние звуки вместе с робкой надеждой. Колпаков окинул взглядом полутёмную комнату, а когда снова посмотрел на Женю, его лицо уже сковали вековые льды. — Я не еду в отель. Друзья позвали встретиться в баре. — О… вот как. Тогда… может, в другой раз? Ростислав никак не отреагировал. Жене оставалось лишь смотреть, как он молча одевается, берёт свою сумку и идёт к двери. Шаги отдавались под сердцем тягостным эхом. Взявшись за ручку, Колпаков вдруг остановился и на полуобороте сказал тихо: — Мне понравилось, как ты сыграл. И, не прощаясь, вышел. "...и он смотрел на меня, как будто видел меня насквозь и знал все мои мысли. Как будто знал, что я не играл. Но ведь я не играл…". Отложив ручку, он закрыл потрёпанную тетрадь и лёг на неё головой. Вечерело. С приоткрытого балкона тянуло первыми запахами потаявшего снега. Хотелось горячего чая. Хотелось бросить бренное тело вместе с глупым, плачущим сердцем и раствориться среди сизого мартовского неба. Оно было точно таким же, каким он запомнил его год назад. В то мятежное утро, когда перевернулась вся его жизнь. Сколько бы он теперь отдал, чтобы вернуться туда… Он вздрогнул и распахнул глаза, услышав, что жена зовёт его из коридора. — Жень, а чья это рубашка? Если бы однажды ему сказали, что один разговоров, что безвозвратно меняют судьбу, состоится из-за рубашки… Обычная фланелевая, тёмно-синяя в серую клетку — это была рубашка Колпакова. Та самая, что согревала его в квартире с лепными потолками, когда все тяготы мира казались далёкими и несбыточными. В тот удивительный день валил мокрый снег. Ростислав, лишь увидев его на пороге, зарылся в недра гардероба и вытащил первую попавшуюся вещь. Он вернулся в ней домой. И с тех пор, когда ему становилось особенно тоскливо, почему-то надевал её. А однажды, уставши вечером, не глядя отправил в стиральную машину ворох вещей. Теперь чужая рубашка сиротливо лежала между ним и женой, как непреодолимая пропасть из недомолвок и лжи. — Друг отдал, — ответил он и забрал её себе. Бережно повесил на плечики и зацепил за дверную ручку — сушиться. — Я раньше её у тебя не видела. — Она у меня уже давно. — Щедрые у тебя друзья… Или он один? — К чему ты ведёшь? — не выдержал он. — Я ведь знаю, — медленно, словно с трудом, выговорила она, — что ты ездил в Питер не на подписание контрактов. Все твои бумаги лежат в верхнем ящике рабочего стола. Я просмотрела дважды — там нет ни одного договора за последний год. — Это допрос? — Это зависит от тебя! — почти взвизгнула она. — Сколько это будет продолжаться? Эти твои полуночные бдения, твоё здоровье, твои… твои штучки в постели. Я не могу больше так жить! Не могу… Скажи мне правду, Жень. Скажи, прошу тебя… — Ты знаешь правду. Квартиру накрыло такой тишиной, что стало слышно, как шумит вода в трубах ванной. Ей внезапно скрутило холодным узлом живот. Она побледнела, потом нервно улыбнулась, пытаясь сбить абсурдность разговора, но муж оставался серьёзен. И она впервые за эти долгие, изводящие месяцы взглянула на него, как следует, — и не узнала. Перед ней стоял совсем другой человек. Поджарый и симпатичный, тоже с россыпью отросших кудрей и синими глазами, только смотреть они стали иначе — глубже, острее. Заострилось миловидное лицо, в линии прямых плеч появилась незнакомая прежде ноша. И от него исходила такая неодолимая сила, что забраться на эту вершину больше не представлялось возможным. Он словно светился изнутри спокойной уверенностью, но таким спокойствием обладала гранитная скала или уснувший океан. Ни понять, ни укротить, только испуганно любоваться издалека. — У тебя другая женщина? Он вздохнул и посмотрел на неё устало, совсем по-человечески, на мгновение напомнив себя прежнего. — Нет, — медленно произнёс он, и она поняла, что он говорит правду. — Послушай… я не стану обещать, что смогу всё тебе объяснить. Я знаю о своих обязательствах перед вами, и поверь, я никогда о них не забываю. Но в моей жизни есть стороны, которых не должны касаться другие люди. Даже ты. Было время, когда я был готов закрыться от всего мира, быть правильным мужем... Но жизнь показала мне, что от себя не убежать. Вам это не принесёт ничего хорошего. А я… я не смогу жить поперёк себя. Время отмерло и снова начало бег вперёд. Уютная квартира, наполненная семейными воспоминаниями, была тёплой и безопасной, но больше не казалась ей спасительной гаванью. Они просто стояли здесь, в четырёх белых стенах, скованные ношей прожитых лет. Они осознавали, что им только предстоит учиться жить заново. — Теперь всё будет по-другому, да? Он всё-таки подошёл ближе и взял её за плечи. Ей захотелось разрыдаться на месте от накатившего облегчения вперемешку с тоской. — Для нас — нет, — твёрдо и тихо сказал он. — Для меня — да. — Значит, ты всё-таки любишь меня? — Ты же моя жена, — просто улыбнулся он.