Свидетель

Прошло четыре месяца. Осень давно закончилась, уступив место зиме. Сеул засыпало снегом. Чимин и Чонгук жили вместе — в той самой квартире, где когда-то начали. Всё было по-другому. И всё было так же. Чимин снова начал снимать. Сначала ему было страшно. Каждый раз, когда пальцы касались камеры, в голове вспыхивали картинки — тот вечер в парке, фигура в капюшоне, щелчок затвора. Он откладывал камеру, пил чай, смотрел в стену. Но Чонгук был рядом. Сидел напротив, молчал, сжимал его руку. И однажды Чимин просто поднял камеру и вышел на улицу. Сделал снимок голого дерева. Потом ещё один — заката. Потом ещё — чашки кофе на столе. Он снимал. Не для выставок, не для клиентов. Для себя. Чтобы помнить, что мир не только из боли. А ещё он начал снимать их. Их квартиру. Их утро. Их тишину. Чонгук, пьющий кофе у окна. Чонгук, спящий на диване. Их руки, переплетённые на столе. Чонгук, который улыбается — редко, но так, что у Чимина замирает сердце. Он распечатывал снимки и вешал их на стены. Сначала одну, потом другую, потом десять. Гостиная постепенно превращалась в галерею. Их галерею. Черно-белые фотографии висели в простых деревянных рамках. На одной — Чонгук варит кофе, на лице — сосредоточенность. На другой — Чимин спит, свернувшись калачиком на диване, под пледом. На третьей — их тени на стене, слившиеся в одну. Чимин сделал этот снимок случайно, вечером, когда они сидели в темноте и слушали дождь. Вспышка на секунду осветила комнату — и он увидел их тени. Две, которые стали одной. Он часто стоял перед этими фотографиями и смотрел. На их жизнь. На их любовь. На то, что они построили из обломков. Чонгук сначала стеснялся. Говорил: «Зачем ты это повесил?», «Выглядит странно», «Люди увидят». Чимин не отвечал. Просто улыбался. И Чонгук перестал спрашивать. Потому что тоже останавливался перед снимками и смотрел. Особенно на тот, где они спят в обнимку. Чимин сделал его рано утром, когда солнце только начинало светить в окно. Они лежали на боку, лицом друг к другу, руки переплетены. Чонгук смотрел на этот снимок и молчал. — Ты на него смотришь, — сказал однажды Чимин. — Смотрю. — Налюбоваться не можешь? — Не могу. Чимин подошёл, обнял его со спины, уткнулся носом в плечо. — Хорошее было утро. — Хорошее, — ответил Чонгук. — Таких будет много. — Обещаешь? — Обещаю. Чонгук вернулся на работу. Не в тот отдел, где они расследовали убийства вместе с Хёнсу. В другой — тихий, бумажный, без выездов. Начальство понимало: после всего, что случилось, он не мог смотреть в глаза мертвецам. Не мог стоять над трупами и искать улики. Не мог думать о том, что убийцей оказался его напарник. По ночам ему иногда снился Хёнсу. Как тот умирал. Как кровь хлестала из шеи. Как глаза стекленели. Чимин просыпался от того, что Чонгук сжимал его руку слишком сильно. И тогда Чимин гладил его по спине, шептал что-то бессвязное, пока тот не засыпал снова. Утром они пили кофе — Чонгук чёрный, без сахара, Чимин зелёный чай. Сидели на кухне, смотрели в окно. Говорили мало. Иногда молчали часами. Но это было не то молчание, которое давит. Другое. Спокойное. Лилии всё так же стояли в вазе на столе. Чонгук покупал их каждую неделю, ставил в воду, менял, когда лепестки начинают увядать. Чимин перестал спрашивать — зачем. Просто смотрел на цветы и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Они ходили в кино. Нечасто, раз в пару недель. Садились в последнем ряду, держались за руки в темноте. Иногда Чимин засыпал на плече Чонгука — и тот не будил. Они готовили вместе. Чонгук жарил мясо, Чимин резал овощи. Включали музыку — старые песни, которые не напоминали ни о чём. Они спали в одной кровати — тесно, обнявшись, будто боялись, что кто-то исчезнет. Утром Чимин просыпался первым и долго смотрел на лицо Чонгука. Спокойное, расслабленное, без масок. Иногда он касался его щеки кончиками пальцев — и Чонгук улыбался во сне. Они жили. Просто жили. Однажды вечером, когда за окном снова пошёл дождь, Чонгук сказал: — Я хочу сделать тату. Чимин удивился. — Ты никогда не говорил об этом. — Я думал об этом. Давно. Он поднял край футболки. На животе — шрамы. Три. Неровные, розовые, чувствительные. Те самые, которые оставил нож Хёнсу. Чимин смотрел на них и чувствовал, как внутри сжимается что-то холодное. — Вот здесь, — сказал Чонгук, проводя пальцами по самой длинной линии. — Лилии. Белые. Три цветка. Каждый шрам — один цветок. Чимин перевёл взгляд на его лицо. — Почему лилии? — Потому что ты — Лилия, — просто ответил Чонгук. — Потому что ты пришёл в мою жизнь, когда я был готов умереть. Потому что ты остался. И потому что… — он замолчал, подбирая слова. — Потому что я хочу, чтобы на месте той боли было что-то красивое. Я хочу смотреть на свой живот и видеть не нож Хёнсу, а тебя. Чимин не знал, что сказать. Он сжал руку Чонгука и долго молчал. — Я пойду с тобой. — Я знаю. Тату-салон находился на окраине. Маленький, почти незаметный, с вывеской, выцветшей от времени. Внутри пахло стерилизатором и краской. На стенах — эскизы, фотографии, рисунки. Хозяин — мужчина лет пятидесяти, весь в татуировках, от пальцев до шеи — встретил их молчаливым кивком. — Что будем делать? Чонгук снял футболку. Сел в кресло. Шрамы на животе были видны чётко — белые полосы на загорелой коже, три неровные линии, напоминающие о той ночи. — Белые лилии, — сказал Чонгук. — Три цветка. Здесь, — он показал на шрамы, — и здесь. Чтобы закрыть их. Мастер кивнул. Ничего не спросил. Чимин сидел рядом, сжимая руку Чонгука. Смотрел, как игла входит в кожу, как появляются первые линии, как шрамы постепенно исчезают под белыми лепестками. — Больно? — спросил Чимин. — Терпимо, — ответил Чонгук. Голос был спокойным, но Чимин чувствовал, как напряжены его пальцы. — Ты меня лучше успокаивай. Чимин улыбнулся. — Что тебе рассказать? — Что-нибудь про нас. Про то, что будет. Чимин подумал. Посмотрел в окно — там моросил дождь, фонари уже зажглись. — Мы будем жить в этой квартире. Ты будешь работать, я буду снимать. По утрам — кофе и чай. Вечерами — фильмы. Иногда — молчать. — Звучит скучно. — Скучно — это хорошо, — ответил Чимин. — Скучно — значит, безопасно. Чонгук усмехнулся. Сжал его руку. — А что ещё? — Ты будешь ворчать, что я оставляю носки в гостиной. Я буду ворчать, что ты пьёшь кофе без сахара. Мы будем спорить, какой фильм включить. И всегда выигрывать будешь ты. — Не всегда. — Всегда. Чонгук тихо засмеялся — первый раз за несколько дней. — А ещё? — спросил он. — А ещё… — Чимин посмотрел на стены тату-салона, на эскизы, на фотографии. Потом перевёл взгляд на Чонгука. — А ещё у нас на стенах висят наши фотографии. Ты пьёшь кофе. Я сплю на диване. Наши тени на стене. Мы в обнимку утром. Ты говорил, что это странно. Что люди увидят. — Я помню. — А теперь? Чонгук посмотрел на него. В глазах — что-то тёплое, что-то, чему Чимин не мог дать имя. — А теперь я понимаю. Это — наша жизнь. Я не хочу её прятать. Чимин сжал его руку. — А ещё через год, может, купим кота. Или собаку. Чтобы кто-то ждал нас дома. И чтобы было на кого ворчать, кроме друг друга. — Кота, — сказал Чонгук. — Собаки слишком шумные. — Хорошо. Кота. Белого. Назовём Снежок. — Снежок — глупое имя. — А какое не глупое? — Не знаю. Просто кот. — Тогда просто кот. Они замолчали. Чонгук смотрел в потолок, Чимин — на его руку, на татуировки, на шрамы, которые постепенно исчезали. Тату делали три часа. К концу Чимин устал сидеть, Чонгук — терпеть. Мастер вытер кожу, показал результат. Белые лилии. Тонкие, изящные, почти живые. Лепестки перекрывали шрамы так, что их почти не было видно. Три цветка — три шрама. Три ночи, которые они пережили. — Красиво, — сказал Чимин. — Я знаю, — ответил Чонгук. Он посмотрел на своё отражение в зеркале. На цветы на животе. На шрамы, которые больше не пугали. Рядом стоял Чимин. Смотрел на него и улыбался. — Теперь я всегда буду с тобой, — сказал Чонгук тихо. — Ты и так был, — ответил Чимин. Они вышли на улицу. Был вечер, зажигались фонари. Моросил дождь. Чонгук взял Чимина за руку. — Поехали домой. — Домой, — повторил Чимин. Они сели в машину. Чонгук завёл двигатель, включил дворники. Чимин смотрел на его профиль — сосредоточенный, спокойный, живой. — Я люблю тебя, — сказал Чимин. — Я знаю, — ответил Чонгук. Он не сказал «я тоже». Он просто сжал руку Чимина и выехал на дорогу. Дома их ждала тишина. И лилии на столе. И их фотографии на стенах.