3-1

Спустя две недели. Конец сентября в этом году выдался на удивление тёплым. Солнце, уже по-осеннему мягкое и чуть ленивое, всё ещё пригревало землю, и синоптики обещали, что такая погода продержится ещё как минимум дней десять. Золотая листва шуршала под ногами, но воздух оставался сухим и приятным, без намёка на октябрьскую сырость. Утро было ясным, прозрачным, с тем особенным осенним светом, который делает все краски чуть глубже, а тени — чуть длиннее. Чонгук вышел из автомобиля отца и захлопнул за собой дверцу. Салонное тепло сменилось утренней прохладой, и он поёжился, поправляя лямку рюкзака на плече. Отец сегодня подвёз его до школы — просто потому, что было по пути. Такое случалось нечасто: обычно Чон Чонхо уезжал затемно и возвращался затемно, пропадая в офисе. Но сегодня у него было совещание где-то в этом районе, и он, бросив короткое «подкину тебя», уже ждал в машине, пока Чонгук допивал свой апельсиновый сок. Омега вылез, помахал отцу на прощание рукой и захлопнул дверь автомабиля. Чёрный седан мягко тронулся с места и влился в поток машин, а Чонгук развернулся к школьным воротам. Школьный двор был заполнен примерно на две трети — чуть меньше обычного. Кто-то ещё только ехал в переполненных автобусах, кто-то задерживался дома, пользуясь тем, что до первого звонка оставалось минут пятнадцать. Но те, кто уже приехал, рассредоточились по двору привычными группками: стайки девушек-омег у скамеек, шумная компания альф у входа в спортзал, несколько бет за столиком для настольного тенниса. Гул голосов, смех, скрип кроссовок по асфальту. Чонгук шёл по главной аллее, ведущей к центральному входу, и по пути здоровался с ребятами, с которыми успел познакомиться за эти три недели. Кому-то кивал, кому-то бросал короткое «привет», кому-то улыбался краешком губ. Его уже знали. Уже не тыкали пальцем, не перешёптывались за спиной — ну, или почти не перешёптывались. Где-то на полпути он заметил Киёна. Альфа стоял на ступенях центрального входа, засунув руки в карманы брюк, и разговаривал со своим другом из параллельного класса — высоким, худощавым бетой по имени Линсу, который постоянно что-то рассказывал серьёзным лицом. Киен слушал его вполуха и лениво кивал, но взгляд его блуждал по двору. — Киен! — позвал Чонгук, сложив ладони рупором, хотя они были не так уж далеко друг от друга. Альфа услышал своё имя, обернулся и, заметив омегу среди потока учеников, улыбнулся. Его глаза — тёмные, с лёгким карамельным отливом на солнце — заблестели тихим, добрым огоньком. Он кивнул Линсу: мол, «пошли». И они вдвоём двинулись навстречу Чонгуку. Чонгук достал из уха наушник, который торчал там с самого дома. Музыка была его успокоительным средством, его способом снять стресс, отгородиться от шума, от чужих взглядов, от слишком громкого мира. А в последние дни стресса стало слишком много. Неприлично много. И причина этого стресса сейчас, к счастью, ещё не приехала в школу. По крайней мере, Чонгук на это надеялся. Он приближался к другу, с которым они успели познакомиться ещё на первой неделе. Ли Киён. Альфа. Высокий, широкоплечий, с мягкими чертами лица. Он был спокойным, добрым, внимательным. Не лез в душу, но всегда оказывался рядом, когда был нужен. За эти три недели Чонгук успел ощутить его заботу — ненавязчивую, тёплую, как плед в прохладный вечер. Киен не пытался его «захватить», не смотрел голодными глазами, не дышал в ухо. Он просто был рядом. И за это Чонгук был ему благодарен. Чуть позже Чонгук познакомился и с Юной. Мин Юна — подруга Киена, омега, которая была не девушкой, а ракетой. Иначе её описать было невозможно. Она постоянно выделялась в любой компании: говорила громче всех, смеялась заразительнее всех, двигалась быстрее всех. Была уверенной до дерзости и стремительной до безрассудства. Она постоянно спорила с альфами — и, что самое удивительное, постоянно выигрывала. Её энергия била ключом, и порой Чонгуку казалось, что она живёт в каком-то другом темпе, ускоренном в полтора раза. А на второй неделе Юна вообще публично поставила на место компашку стерв, которые опять прицепились к Чонгуку. На них омега уже и болт забил. Ну были и были. Он не настолько глуп, чтобы опускаться так низко и воспринимать их слова всерьёз. Просто обычные курицы, которые возомнили из себя непонятно что. Всего-навсего. Пустые, громкие, суетливые. Их мнение ничего не значило. Но они, видимо, так не считали. Та, что с локонами, — Ян Рюджин, — в первый же день начала задирать Чонгука со своей стаей. И они, как гиены, принялись на него наседать: то колкость бросят в коридоре, то плечом заденут в столовой, то прошепчут что-нибудь ядовитое за спиной, но достаточно громко, чтобы он услышал. С каждым днём их выпады становились всё наглее, и в какой-то момент Чонгук уже подумывал, не ответить ли, — но тут вмешалась Юна. Это случилось в четверг. Большая перемена. Столовая. Рюджин со своей свитой прошли мимо столика Чонгука, и одна из них — та, с короткой стрижкой и липким взглядом, — нарочно задела поднос омеги локтем так, что стакан с соком опрокинулся прямо ему на колени. Чонгук даже не успел среагировать — только вздрогнул. А Рюджин, проходя мимо, бросила через плечо: — Ой, прости. Ты такой незаметный. Как мышь. — мерзким тоном сказала она. Их компашка захихикала. Чонгук сжал челюсть, но ничего не сказал. Просто взял салфетку и начал вытирать джинсы. Он не хотел устраивать сцен. Но Юна, сидевшая напротив, поднялась со стула. Медленно, но с такой грацией. И пошла за ними. Чонгук не слышал, что именно она сказала. Юна говорила тихо — почти шёпотом, — но от её тона у Рюджин лицо вытянулось. Свита переглянулась. Коротко стриженная попыталась что-то возразить, но Юна повернулась к ней и добавила ещё пару слов — и та захлопнула рот. Через минуту вся шайка ретировалась в другой конец столовой. Когда Юна вернулась за столик, Чонгук спросил: — Что ты им сказала? — Ничего особенного, — пожала плечами омега и невозмутимо откусила от яблока. — Просто объяснила, что у нас в школе не принято обижать новеньких. Киен тогда усмехнулся в кулак, но комментировать не стал. А Чонгук понял, что приобрёл не просто друга. Приобрёл защитника, в лице такой девушки. Сегодня Юна написала в общий чат, что немного опоздает, и попросила прикрыть её перед учителем Лим. Старик Лим вёл географию — сухой, подтянутый мужчина за шестьдесят, с седыми висками и вечно недовольным выражением лица. Вроде бы добрый, но не терпящий прогулы его уроков. География стояла первым уроком во вторник. То есть сегодня. Они уже подходили к входу, когда Чонгук замедлил шаг. Что-то изменилось в воздухе. Что-то неуловимое — то ли вибрация, то ли звук, то ли предчувствие. Он не успел понять, что именно, как это «что-то» разорвало тишину школьного утра. Рёв моторов. Низкий, утробный, вибрирующий — он прокатился по двору, как грозовой раскат. Сразу два двигателя. Они звучали в унисон, как один организм. Звук нарастал, приближался, и вскоре к нему добавился шорох шин по асфальту. Чонгук замер на секунду, похлопал своими длинными густыми ресницами, а после обернулся посмотреть, кто подъехал к школе. И надо было видеть выражение его лица. Сначала — любопытство. Омега внутри него, та самая, что обычно пряталась под хвостом, навострила уши и осторожно выглянула. Байки! Два мотоцикла — глянцево-чёрный и матовый кроваво-бордовый — заезжали на школьную парковку, и от их вида у Чонгука перехватило дыхание. А потом — узнавание. Сердце рухнуло в пятки. Внутри что-то сжалось, низ живота свело от волнения. Ноги подкосились, руки резко начали потеть, а пальцы, сжимавшие лямку рюкзака, побелели от напряжения. Его запах — ваниль — стал ещё слаще, ещё гуще. Блять... Чонгук резко отвёл взгляд и поджал губы в тонкую полоску. Сердце колотилось где-то в горле. Омега внутри всколыхнулась, навострила уши, а потом опять спряталась под собственный хвост — только глаза блестели оттуда, огромные, испуганные и... любопытные. Проклятое любопытство. Опять это чувство. Опять. Хотелось завыть, скулить. Что, собственно, внутри Чона и происходило. *** Тэхен слез со своего чёрного хищника. Движение было ленивым, текучим, но в нём сквозила та самая опасная грация, от которой у случайных наблюдателей перехватывало дыхание. Он перекинул ногу через сиденье, и его широкие плечи на секунду перекрыли солнце. Чёрная футболка натянулась на лопатках, светлые джинсы сидели низко на бёдрах, белая куртка осталась незастёгнутой и хлопала на ветру. Тэйлор спешился иначе. С лёгкой, но такой ощутимой грацией, что, казалось, у половины школы было слышно, как они громко сглотнули. Он двигался плавно, без единого лишнего жеста, и в этой плавности было что-то завораживающее — как в замедленной съёмке, как в кадрах дорогого кино. Его красное худи ярким пятном выделялось на фоне серого асфальта и белых стен школы. Альфы одновременно сняли свои чёрные шлемы с матовым визором — движение синхронное, отточенное, будто они репетировали его сотни раз, — и переглянулись. Обмен взглядами был коротким, но наполненным тем самым безмолвным диалогом, который понимали только они двое. Близнецы ждали свою компанию: Хосока, Намджуна, Сонхена и Минхо — тех, кто обычно составлял их ближний круг. Парни должны были подъехать с минуты на минуту, и тогда можно было бы заходить в школу всем вместе, как они делали всегда. А пока они стояли тут, на парковке, в самом центре внимания. Тэхен так и остался сидеть на байке. Он облокотился телом на бак мотоцикла, скрестил руки перед собой и устроил подбородок на предплечьях. Поза была расслабленной, почти ленивой, но глаза — тёмные, глубокие, опасные — уже сканировали пространство. Тэйлор прижался бёдрами к своей «Ямахе», сложил руки на груди и чуть наклонил голову набок. Его карамельные глаза за стёклами очков смотрели на мир с привычным спокойствием. Тэхен сначала посмотрел на Тэйлора и усмехнулся — той самой усмешкой, которая не предвещала ничего хорошего. А потом перевёл взгляд на двор школы. И его губы растянулись в улыбке. Медленной. Тягучей. Голодной. Внутри него начал просыпаться голод. И что-то тёмное. Ревнивое. Собственническое. Ким заметил в толпе светлую макушку. Ту самую. С лёгкими кудряшками — мягкими, крупными кольцами, которые пружинили при каждом шаге и ловили солнечный свет. В эти кудри хотелось запустить руку и сжимать их, наматывать на палец, тянуть — осторожно, но настойчиво. Или уткнуться в них носом и вдыхать сладкий запах ванили, пока перед глазами не поплывут круги. Тэхен моргнул. И улыбка стала шире. Он заметил сначала удивлённые глаза — огромные, блестящие, с длинными ресницами, которые дрожали, как крылья бабочки. В этих глазах на секунду проскользнуло любопытство — живое, искреннее, почти детское. А потом — страх. Такой явный, такой острый, что Тэхен почувствовал его даже на расстоянии в двадцать метров. Этот страх был вкусным. Брюнет смотрел прямо в оленьи глаза. И ловил каждую эмоцию. Поглощал. Пил. Наслаждался. Вот ресницы дрогнули — это страх. Вот губы приоткрылись — это волнение. Вот пальцы сжали лямку рюкзака — это попытка спрятаться, стать меньше, незаметнее. Вот ноздри чуть расширились — это омега внутри него втягивает их запахи, даже не осознавая этого. Тэхен видел всё. Каждую деталь. Каждую микроэмоцию. И от этого голод внутри него становился только сильнее. Его аромат — перец, острый, пряный, обжигающий — начал тяжелеть. Это произошло почти незаметно, но не для Тэйлора. Блондин почувствовал перемену мгновенно. Его брови чуть свелись к переносице, и он оторвался от своего байка. Движение было плавным, но в нём чувствовалась готовность ко всему. Он подошёл к байку брата, встал рядом с его бедром и положил руку ему на плечо. Ладонь легла уверенно, крепко — не просто жест поддержки, а якорь. Способ удержать. — Тэ, — голос Тэйлора был ровным, но в нём слышался скрытый вопрос, — ты куда так в упор смотришь? Тэхен медленно, очень медленно перевёл взгляд на блондина. Его тёмные глаза горели. В них плескалось что-то, что Тэйлор слишком хорошо знал: смесь голода, ревности и собственничества. Та самая смесь, которая обычно предшествовала чему-то... опасному. — Там, — Тэхен говорил приторно-ласково, растягивая гласные, но под этой ласковостью клокотала ярость, — бельчонок стоит. — Он сделал паузу и выдохнул сквозь зубы. — В компании какого-то ебаната, блять. — Последние слова он буквально выплюнул. Перец вокруг него стал гуще и тяжелее — теперь его чувствовали даже те, кто стоял на крыльце. Кто-то из учеников поёжился, кто-то сделал шаг назад, кто-то начал испуганно переглядываться. Тэйлор быстро повернул голову в сторону двора. Его взгляд прошёлся по толпе и нашёл светлую макушку. Рядом с омегой стоял парень. Альфа. Высокий, широкоплечий. Он стоял слишком близко. Он наклонился к Чонгуку и что-то говорил, и его лицо выражало заботу, беспокойство, внимание. Он смотрел на Чонгука так, как не должен был смотреть никто. Теперь и сандал Тэйлора стал тяжелее. Древесный, глубокий, обычно спокойный аромат наполнился дымными нотами, а потом и металлическим оттенком — тем самым, который появлялся только в моменты крайней ярости. На лицах обоих братьев выступили желваки. Вены на шеях напряглись и стали видны даже на расстоянии. Челюсти сжались так, что зубы скрипнули. Пальцы сомкнулись в кулаки. Альфы внутри них начали порыкивать. Глухо. Утробно. Скалиться. Их звери проснулись. И им не понравилось то, что они увидели. Их омега — даже если он сам ещё этого не понял, стоял рядом с другим альфой. С каким-то чужаком, который смел находиться так близко. Это было неприемлемо. Это требовало ответа. Это требовало действий. Тэхен медленно сполз с байка. Он выпрямился во весь рост — а росту в нём было немало, метр восемьдесят семь чистой альфьей мощи, — и повёл плечами, будто разминая мышцы перед дракой. Его тёмные глаза не отрывались от светлой макушки. Губы всё ещё были растянуты в улыбке, но теперь эта улыбка напоминала оскал. — Тэй, — произнёс он, не глядя на брата, — ты видишь то же, что и я? — Вижу, — ответил Тэйлор. Его голос был спокойным, но в этом спокойствии было что-то такое, от чего у случайного слушателя кровь застыла бы в жилах. — Какой-то щенок трётся возле нашего омеги. — Вот именно, — повторил Тэхен, смакуя слово. — нашего блять. Тэйлор снял очки, протёр их краем красного худи и снова надел. Это был жест, который все, кто знал его, научились бояться. Когда Тэйлор Ким снимал очки, чтобы протереть их, — это означало, что сейчас что-то произойдёт. Что-то, что заставит окружающих пожалеть о том, что они оказались рядом. — Что будем делать? — спросил Тэйлор. Это не был вопрос в обычном смысле. — Подойдём, — сказал Тэхен. — Поздороваемся. С Гук-и. И с его... другом. — Слово «друг» он произнёс так, будто это было ругательство. — И напомним, чей он, — добавил Тэйлор. — Именно. Они переглянулись и улыбнулись. Одинаково, синхронно, опсано. *** Чонгук же чувствовал всё. Он стоял, приросший к месту, и ощущал на своей спине прожигающие взгляды. Это было такое чувство, будто его наголо раздели — не физически, а как-то иначе, глубже. Будто эти взгляды проникали под одежду, под кожу, под самые кости. Будто они видели его внутренности. Будто они читали его мысли. Будто они знали о нём то, чего он сам о себе не знал. Он так неуверенно себя чувствовал, что ноги приросли к одному месту. Буквально. Он не мог сделать ни шагу. Ни вперёд, ни назад. Ни в сторону. Только стоять и чувствовать, как два альфьих взгляда буравят его спину. Омега внутри него стала ещё больше поскуливать. Она металась, прижимала уши, пряталась под хвост — но в то же время выглядывала оттуда, смотрела на альф, и её глаза блестели. Не только от страха. От чего-то ещё. От того самого «чего-то», которое Чонгук старательно игнорировал последние две недели. С одной стороны, хотелось повернуться и посмотреть в ответ. Доказать, что он не слабак. Что он не прогнётся ни под одного из них. Что он сам по себе. Что он не вещь, которую можно присвоить. Что он сильный. Что он справится. А с другой стороны, хотелось где-то спрятаться и не выходить. Чтобы не чувствовать их взгляды. Чтобы не чувствовать их запахи — перец и сандал, тяжёлые, подавляющие, но при этом не сковывающие. Они не душили его — нет, не так. Они будто его... метили. Мягко. Настойчиво. Неотвратимо. Как будто они уже оставили на нём свои невидимые знаки, и теперь каждый, кто посмотрит на него, поймёт: занят. Принадлежит. Не трогать. Или наоборот? Хотелось повернуться и встретиться с ними взглядом? Хотелось увидеть, как они смотрят на него? Хотелось убедиться, что они всё ещё хотят его — даже после того, как он две недели избегал их? Хотелось почувствовать это странное, пугающее, но такое манящее тепло в низу живота? Чонгук запутался в собственных желаниях. И от этого стало только хуже. Киен, стоявший рядом, заметил, что с омегой что-то не так. Он обошёл Чонгука и встал прямо перед ним, загораживая собой обзор на парковку. Его лицо выражало искреннее беспокойство. — Чонгук, с тобой всё нормально? — спросил он, и его голос звучал мягко, заботливо, так, как обычно разговаривают с испуганными детьми. — Ты побледнел. Ничего не болит? Не беспокоит? Может, в медпункт? Чонгук поднял на него глаза. И на секунду — всего на одну секунду — ему захотелось уткнуться лицом в грудь Киена и спрятаться. Просто спрятаться от этих взглядов. От этих запахов. От этих чувств. Но он не мог. Потому что проблема была не в нём. Проблема была в двадцати метрах от него — точнее, целых две проблемы, и у них были одинаковые лица и разные глаза. — Я в порядке, — прошептал он, но его голос дрогнул. — Всё нормально. Киен нахмурился, он не поверил словам омеги. А Чонгук всё же повернулся. Он не знал, зачем. Может быть, чтобы доказать себе, что он сильный. Может быть, чтобы убедиться, что ему не страшно. Может быть, потому что омега внутри него хотела увидеть их. Хотела встретиться с ними взглядом. Хотела знать: они всё ещё смотрят? Они смотрели. Оба. Тэхен и Тэйлор стояли у своих байков — и смотрели прямо на него. Их глаза горели. Их позы были напряжены. Их запахи — тяжёлые, густые, обжигающие — долетали до него даже на таком расстоянии. И самое страшное — Чонгук не мог отвести взгляд. Он стоял, вцепившись в лямку рюкзака, и смотрел на них. А они смотрели на него. И в этом зрительном контакте было что-то такое, от чего воздух вокруг начал плавиться. Киен проследил за взглядом Чонгука и увидел близнецов. — О, — сказал он, и в его голосе промелькнуло понимание, и что-то ещё. — Вот вот в чем проблемка. В Кимах. — Ты их знаешь? — спросил Чонгук, не оборачиваясь. — Кто ж их не знает, — хмыкнул Киен. — Близнецы, главные альфачи школы. Богатые, красивые, опасные. За ними все омеги бегают и текуют как шлюшки. А тут... — Он посмотрел на Чонгука, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на догадку. — Слушай, Чонгук, а ты с ними знаком? Чонгук не ответил. Потому что ответ был слишком сложным. Знаком ли он с ними? Он и сам не знал правильного ответа. Он не знал, как назвать то, что между ними произошло. Они загнали его в угол в первый же день. Они называли его «бельчонком» и «сладким сокровищем». Они смотрели на него так, будто он уже принадлежал им. А потом он сбежал. И две недели делал вид, что их не существует. Можно ли назвать это знакомством? И в этот момент Чонгук увидел, как Тэхен и Тэйлор переглянулись. А потом — как двинулись к воротам школы. Они шли через двор, и толпа расступалась перед ними. Все взгляды были прикованы к близнецам — кто-то смотрел с восхищением, кто-то со страхом, кто-то с завистью. Они шли плечом к плечу, как два хищника, вышедшие на охоту. Их движения были синхронными, их выражения лиц — одинаково опасными. Они шли к нему. Чонгук сглотнул. Его ваниль стала ещё слаще — настолько, что даже Киен, стоявший рядом, почувствовал это. — Чонгук? — начал он, но омега его уже не слышал. Потому что Тэхен и Тэйлор Ким были в десяти метрах от него. Восемь, пять, три. А потом близнецы остановились. Тэхен улыбнулся — нахально, открыто, собственнически. Тэйлор поправил очки — и его карамельные глаза впились в Чонгука. — Привет, бельчонок, — сказал Тэхен, и его голос был сладким, как патока, и опасным, как лезвие ножа. — Давно не виделись. Соскучился? — Мы — да, — добавил Тэйлор, и в его ровном голосе было больше угрозы, чем в любом крике. — Очень.