3-1

Ночной город встретил их пустотой и ветром. Шоссе, ведущее из центра Сеула в спальные районы, было почти свободным в этот час — половина двенадцатого ночи, суббота плавно перетекала в воскресенье, и те немногие автомобили, что ещё оставались на дорогах, жались к обочинам, уступая путь двум байкам. Yamaha R6 Тэхена и кроваво-бордовый R7 Тэйлора неслись по асфальту, как два хищника, вырвавшиеся на свободу, и рёв их двигателей разносился над пустыми улицами, отражался от стен высоток, заставлял дребезжать стёкла в припаркованных машинах, вспугивал стаи голубей, ночевавших под крышами автобусных остановок. Чонгук сидел позади Тэхена. Его руки — тонкие, бледные, с длинными пальцами, унизанными парой серебряных колец — обхватывали талию альфы. Чёрный костюм Тэхена был гладким под его ладонями — дорогая ткань, прохладная на ощупь, но под ней чувствовалось тепло тела. Жар. Тот самый жар, который, казалось, исходил от Тэхена всегда — как будто внутри него горела печь, как будто его кровь была горячее, чем у обычных людей. Чонгук чувствовал этот жар даже через ткань пиджака, даже через собственную блузку, даже через ветер, который должен был остужать, но не остужал. Он чувствовал, как мышцы Тэхена напрягаются при каждом повороте, каждом ускорении, каждом переключении передачи — плавном, но решительном. Чувствовал его дыхание — ровное, глубокое, уверенное, — которое контрастировало с его собственным: сбившимся, неровным, взволнованным. Чувствовал его сердцебиение — или это ему казалось? — через спину, через позвоночник, через тонкую ткань рубашки. Или, может быть, это его собственное сердце колотилось так громко, что заглушало рёв двигателя? Ветер бил в лицо. Холодный, осенний, пахнущий прелой листвой, бензином и чем-то ещё — дождём, который ещё не пошёл, но уже собирался в тяжёлых, низких тучах над городом. Волосы Чонгука — светлые кудри, которые он так старательно укладывал перед балом, завивая их в мягкие волны, — развевались за спиной, выбиваясь из-под шлема, и он чувствовал, как они путаются, превращаются в хаос. Но ему было всё равно. В этот момент — в этот самый момент, на полной скорости, в ночном городе, за спиной у альфы, который пах перцем и опасностью, — ему было всё равно. Он прижимался к спине Тэхена. Сначала — просто для безопасности. Так требовали правила: пассажир должен держаться за водителя, обхватывать его талию, сидеть ровно и не ёрзать. Пальцы сомкнулись на талии, тело чуть наклонилось вперёд, колени сжали бёдра Тэхена — не слишком сильно, ровно настолько, чтобы удержаться. Чонгук следовал правилам. Он всегда следовал правилам. Но постепенно, незаметно для самого себя — а может, и заметно, просто он не хотел себе в этом признаваться, — Чонгук прижался сильнее. Его грудь прильнула к широкой спине. Его щека коснулась ткани пиджака — прохладной. Чем-то пряным, обжигающим. И чем-то ещё — мускусом, сандалом (от Тэйлора, наверное, — их запахи всегда смешивались, переплетались, как и они сами), и лёгким, едва уловимым ароматом дорогого одеколона. Что-то древесное, с цитрусовыми нотами. Он закрыл глаза. Всего на секунду, но этого хватило. « — Что я делаю?» — мысль пронеслась в голове, быстрая, как молния, острая, как лезвие. Он не закончил мысль. Потому что Тэхен в этот момент чуть повернул голову — ровно настолько, чтобы Чонгук увидел край его улыбки, тот самый изгиб губ, который означал: «Я знаю, о чем ты думаешь малыш. И мне это нравится», — и добавил газу. Байк рванул вперёд с утробным, низким рёвом, который эхом разнёсся по пустой улице, и Чонгук инстинктивно прижался ещё сильнее, вцепившись в его талию так, что побелели костяшки. Колени сжались крепче. Сердце забилось быстрее. Дыхание перехватило. « — Идиот», — обругал он себя мысленно, чувствуя, как щёки заливаются румянцем. — «Полный идиот. Зачем ты это сделал, Чонгук?» Но даже ругая себя, он не мог отрицать: это было приятно. Тепло его спины — горячей, твёрдой, надёжной. Запах его одеколона — дорогого, с нотками кожи и табака. Уверенность, с которой он вёл байк, — плавные повороты, точные переключения, идеальное чувство скорости. И чувство защищённости — странное, неожиданное, пугающее, — которое возникало, когда он был рядом с близнецами. «— Это неправильно, — продолжал он мысленный монолог, пока ветер трепал его волосы, а фонари мелькали мимо жёлтыми вспышками. — Ты только что танцевал с Киеном. И уже сидишь на байке Тэхена и прижимаешься к нему, как... как...» Он не мог подобрать слово. В голову не приходило подходящее. «— Хватит. Просто держись за него и не делай глупостей. Доедем до дома — попрощаешься, зайдёшь в подъезд, закроешь дверь. Конец.» — поставил точку на своём внутреннем монологе. Но он знал: это не конец. Это только начало. Тэйлор, ехавший справа, заметил всё. Он заметил, как пальцы Чонгука сжимаются на талии брата — сначала неуверенно, потом крепче, потом почти отчаянно. Он заметил, как его тело прижимается к спине Тэхена — ближе, чем требовала безопасность, ближе, чем позволяли приличия, ближе, чем можно было объяснить просто холодом или страхом скорости. Он заметил, как его глаза закрываются на секунду — длинные ресницы дрогнули, опустились, прикрыли огромные оленьи глаза, — и как его губы чуть приоткрываются, то ли от ветра, то ли от чего-то ещё. Он заметил румянец на щеках — даже в темноте, даже при свете фонарей, было видно, как порозовела его кожа. И Тэйлор улыбнулся. Мягко. Так, как он редко позволял себе улыбаться — обычно его улыбки были сдержанными, как и всё, что он делал. « — Наш бельчонок, — подумал он, и в его груди разлилось тепло — густое, сладкое, как мёд. Сандал вокруг него стал мягче, спокойнее, с лёгкими нотами амбры и чего-то сладкого — редкость для обычно сдержанного Тэйлора. — Ты даже не представляешь, что с нами делаешь, как сильно мы тебя...» Он не закончил мысль. Вместо этого он чуть сбавил скорость, пропуская Тэхена вперёд, чтобы видеть их обоих. Свет фонарей падал на них — на чёрный костюм Тэхена, на молочную блузку Чонгука, на серебряные цепочки, которые всё ещё звенели на ветру, ловя лунный свет и отбрасывая крошечные блики на асфальт. Это было красиво. Это было правильно. Как будто они всегда должны были быть вместе — втроём. Как будто мир наконец встал на свои места после долгого, мучительного хаоса. Рёв мотора отвлёк его от размышлений. Тэхен снова добавил газу, и байк рванул вперёд. Тэйлор последовал за ним — кроваво-бордовый R7, как тень, как отражение в зеркале, как вторая половинка одного целого. *** Они подъехали к дому Чонгука через двадцать минут. Байки замедлились, свернули с шоссе на тихую улочку, застроенную частными домами и невысокими многоквартирными зданиями. Здесь было тихо — только ветер шумел в кронах старых клёнов, росших вдоль тротуара, да где-то вдалеке лаяла собака. Фонари горели через один, создавая причудливую игру света и тени — на асфальте плясали чёрные силуэты ветвей, и луна, выглянувшая из-за туч, добавляла серебра в эту картину. Окна домов были тёмными — люди спали, укрывшись одеялами и согреваясь теплом своих близких, — и только в одном окне на втором этаже горел мягкий, жёлтый свет. Мама не спала. Ждала. Тэхен заглушил двигатель. Тишина накрыла их, как одеяло, — плотная, глубокая, нарушаемая только стрекотом сверчков в траве, тихим звоном серебряных цепочек на спине Чонгука и собственным сердцебиением, которое, казалось, можно было услышать. Рядом заглушил свой двигатель Тэйлор, и теперь два байка стояли у тротуара — чёрный и кроваво-бордовый, — как два верных коня, ожидающих своих всадников. Чонгук слез с байка. Ноги чуть дрожали — то ли от долгой поездки, то ли от напряжения, которое не отпускало весь вечер, то ли от холода, то ли от всего сразу. Он поправил брюки — чёрные, струящиеся, которые чуть сбились во время езды, — одёрнул блузку, проверил, на месте ли роза. Кремовая, чуть помятая ветром, с одним надломленным лепестком, но всё ещё прекрасная. Цепочки на спине тихо звякнули, когда он повернулся. Тэхен и Тэйлор тоже спешились и теперь стояли перед ним — два высоких силуэта в свете фонаря. Они сняли шлемы — Тэхен небрежно стянул свой и тряхнул головой, рассыпая тёмные волосы по плечам, Тэйлор снял свой аккуратно, пригладил светлые пряди, поправил очки. — Ну, — сказал Тэхен, вешая шлем на руль и поворачиваясь к Чонгуку, — вот мы и доехали. Ты как, бельчонок? Не замёрз? — спросил Тэхен. — Нет, — ответил Чонгук, передавая шлем Тэхену. Их пальцы соприкоснулись — его холодные, чуть дрожащие от ночной прохлады, и его горячие, как печка, — и искра пробежала. Та самая искра, которую Чонгук чувствовал каждый раз, когда касался кого-то из близнецов. Он отдёрнул руку быстрее, чем собирался. — Спасибо. За поездку. За... всё. — Это тебе спасибо, — сказал Тэйлор, и его голос прозвучал мягко. — За танец. За разговор, за то, что выслушал. — глазами блондин запоменал образ этого ангела, ведь никогда в жизни красивее никого не видел (Тэхен не в счёт). — И за предоставленный шанс. — усмешка появилась на его спокойном лице, Чонгук немного смутился. — Я ещё его не предоставлял, а всего лишь сказал, что «посмотрим». Это разное, — уточнил Чонгук, но его губы чуть дрогнули в улыбке — не против воли, но почти. — Это «возможно, когда-нибудь, если вы будете хорошо себя вести». — «Возможно» — это уже больше, чем «нет», — заметил Тэхен, и его глаза блеснули в темноте опасным интригующим блеском. — Мы довольны. Правда, Тэй? — Правда, — подтвердил Тэйлор, и в его карамельных глазах, за стёклами очков, тоже что-то блеснуло. — Терпением нас не обделили, не переживай Чонгук. — с лукавством было сказано. — Вы такие... — Чонгук покачал головой, подбирая слово, — ...невозможные. Оба. Вы это знаете? — Знаем, — в унисон ответили близнецы. Чонгук закатил глаза, но улыбка не исчезла. Она задержалась на его губах — лёгкая, почти невесомая, как крылья бабочки, — и это было лучшее, что близнецы видели за весь вечер. Даже наверно за всю жизнь. Он повернулся к двери, собираясь уходить. Каблуки его туфель простучали по асфальту. Но Тэхен окликнул его: — Эй, Ким. — Что? — в ступоре замер, а потом медленно повернулся к этим двоим. Ему не показалось? Верно? Его только, что назвали другой фамилией. Омега не переставая хлопать своими ресничками, смотрел на альф. — Ты сегодня очень красивый. — голос Тэхена прозвучал неожиданно серьёзно, без обычной насмешливости, без подколки. — Я не сказал этого раньше. Решил, что момент неподходящий — там было слишком много людей. Ты красивый всегда, но сегодня — особенно. Чонгук замер. Его рука, уже тянувшаяся к дверной ручке, застыла в воздухе. Румянец — и без того яркий, заметный даже в полутьме, — стал гуще, распространился на уши, на шею, на ключицы, на ту самую ямочку у основания горла, которую открывал вырез блузки. — Идиот, — пробормотал он, но без злости. Совсем без злости. Только смущение. — Ты идиот, Ким Тэхен. — Знаю, — улыбнулся тот, и его улыбка была тёплой, как летнее солнце, как огонь в камине, как что-то, к чему хочется тянуться. — Но я твой идиот. Ну, почти. Возможно в перспективе. — с усмешкой ответил он, а Тэйлор только покачал головой. —Если ты дашь мне этот шанс конечно. — Спокойной ночи, — сказал Чонгук, открывая дверь. — Сладких снов, бельчонок, — отозвался Тэхен, и его голос был бархатным, обволакивающим. — Пусть тебе приснится что-нибудь хорошее, — добавил Тэйлор, и его голос был тёплым, как амбра, как что-то, что остаётся с тобой надолго. — Например, мы. Чонгук скрылся за дверью, и близнецы услышали, как щёлкает замок — сначала один, потом второй. Они постояли ещё минуту, глядя на окно второго этажа — то самое, где горел свет. Там мелькнул силуэт — женский, стройный, с пучком на голове, — подошёл к окну, выглянул на улицу, увидел их. И свет погас. — Идём? — спросил Тэхен, надевая шлем. — Идём, — ответил Тэйлор. Они завели двигатели, и рёв моторов снова разорвал тишину ночной улицы. Два байка — чёрный и кроваво-бордовый, — сорвались с места и унеслись в ночь, разрезая темноту светом фар. *** В доме Чонгука пахло чаем и корицей. Мама — Чон Миён, — действительно не спала. Она сидела на кухне, в своём любимом плетёном кресле у окна, закутавшись в старый вязаный плед, который бабушка подарила ей ещё до рождения Чонгука. Плед был местами протёрт до дыр, но она упорно отказывалась его выбрасывать — «он хранит тепло нашей семьи», говорила она. В руках она держала кружку с остывшим ромашковым чаем, который заварила, наверное, час назад. Рядом на подоконнике стояла вторая кружка — пустая, ждущая. Когда Чонгук вошёл — тихо, стараясь не шуметь, — она подняла глаза и улыбнулась. Устало, но тепло. Так, как умеют улыбаться только матери, которые ждали своих детей допоздна, которые волновались, которые молились про себя, чтобы всё было хорошо. — Ну, рассказывай, — сказала она, кивая на свободный стул и на пустую кружку. — Чай на плите. Имбирное печенье в синей банке. Я вся во внимании. И не смей ничего утаивать — я же вижу, что ты весь светишься. Чонгук скинул туфли — наконец-то, свобода! Его босые ноги с наслаждением опустились на тёплый деревянный пол, — прошлёпал босиком к плите, налил себе чаю (ромашковый, с мёдом и долькой лимона, как он любил), достал из синей банки печенье (имбирное, хрустящее, домашнее — мама пекла его по рецепту прабабушки), и сел за стол, поджав ноги под себя. — С чего начать? — спросил он, делая глоток обжигающего чая. — С начала, — ответила мама. — С самого начала. Ты пошёл на бал с Киеном, а обратно соправодили тебя двое молодых людей. И Чонгук начал рассказывать. Сначала — о том, как Киен ждал его у ворот, с розой и дрожащими пальцами. О том, как они вошли в зал. О том, как они танцевали вальс — плавно, красиво, почти профессионально. Потом — о близнецах. О том, как они вошли в зал — два силуэта в чёрном и белом, два альфы, две грозы, — и как все взгляды обратились к ним. О том, как они смотрели на него весь вечер — даже когда он танцевал с Киеном. О том, как Тэхен пригласил его на танец — нагло, самоуверенно, но в то же время... искренне? О том, как Тэйлор говорил с ним во время танца — спокойно, глубоко, и каждое его слово попадало прямо в сердце. — Они попросили дать им шанс, — прошептал Чонгук, глядя в свою кружку. — Это не то, что я ожидал. — И ты дал им шанс? — спросила мама, женщина была удивлена такой истории своего сына. Она конечно была не очень рада тому, что за её сыной пытаются ухаживать двое альф, но все же пыталась понять Чонгука. Миён внимательно смотрела на блондина, помешивая чай ложечкой в своей кружке. — И что ты чувствуешь? — спросила она, когда Чонгук закончил. — К ним, к обоим? Я не спрашиваю, кого ты выберешь,а что ты чувствуешь по отнашению к ним? — Я не знаю, — честно ответил Чонгук, и его голос дрогнул. — Это самое страшное. Я не знаю. Они пугают меня. Они... они смотрят на меня так.. я даже не знаю, как описать это мам. — отпил от чая половину. — Но в то же время... — Тебе это нравится, — закончила мама. Чонгук опустил глаза. Его пальцы теребили край кружки — взад-вперёд, взад-вперёд. — Да, — признался он. — Нравится. Мне нравится, как они смотрят. Мне нравится, как Тэхен улыбается — нахально, дерзко, но в то же время... нежно. Как будто я — единственный, кому он улыбается по-настоящему. — кротко улыбнулся он, вспоминая эту обваражительную. — Мне нравится, как Тэйлор говорит — спокойно, размеренно, но в его словах всегда есть второй смысл, всегда есть глубина. Мне нравится их запах. И их голоса, да даже их присутствие. Когда их нет рядом, я думаю о них. Когда они рядом, я не могу думать ни о чём другом. Это сводит меня с ума, мам. — полностью излил свою душу матери, что его терзало все эти недели. — А Киен? — уточнила мать. — Киен — хороший. — Чонгук поднял глаза. — Он добрый. Он заботливый. Знаешь, мы будто друзья сто лет, с ним я чувствую себя спокойно. В безопасности, как за каменной стеной. Но... — Но это не то. — снова закончила мама. Чонгук покачал головой. — Нет. С Киеном мне спокойно и уютно, правда. Но.. с близнецами все по другому. Мама отставила кружку и взяла руки Чонгука в свои — тёплые, мягкие, пахнущие ромашкой и имбирём. Её ладони были чуть шершавыми от домашней работы, но Чонгуку нравилось это ощущение — оно было настоящим. — Чонгук, — сказала она, и её голос прозвучал серьёзно, но без давления, — я не могу сказать тебе, кого выбрать. Это твоя жизнь. Твоё сердце. Твои чувства. Ты — единственный, кто может решить, с кем тебе быть. Но я могу сказать тебе одно: бояться — это нормально. Бояться — значит чувствовать. Значит быть живым. Если бы тебе было всё равно, ты бы не боялся. Ты бы просто прошёл мимо и забыл. Но ты боишься — значит, тебе не всё равно. — мягко улыбнулась женщина. — А что, если я сделаю неправильный выбор? — спросил Чонгук, и его голос прозвучал по-детски уязвимо. — Что, если я ошибусь? Что, если я потеряю их всех — и их, и Киена, — потому что не смогу решить? — не решался больше произносить имена близнецов в слух, но Госпожа Чон поняла намёк. — Неправильного выбора нет. — Мама сжала его руки крепче. — Есть только выбор, который ты делаешь здесь и сейчас. А завтра — можешь сделать другой. И послезавтра — третий. Жизнь — это не один выбор, это череда выборов. И каждый из них — правильный в тот момент, когда ты его делаешь. Потому что он твой. Потому что ты его сделал, Чонгук. Ошибки — это часть пути, без ошибок не бывает роста. — Ты говоришь прямо как психолог, — заметил Чонгук с лёгкой улыбкой. — Я не психолог, — усмехнулась мама. — Я просто твоя мама. А мамы знают всё. Это секретный материнский навык. Они замолчали. Чонгук допил чай — уже остывший, но всё ещё вкусный, — и съел ещё одно печенье. Мама смотрела в окно, на луну, которая снова выглянула из-за туч. Где-то вдалеке завыла сирена — скорая помощь или полиция, — и звук этот нарушил тишину, но лишь на секунду. — Знаешь, — сказала мама, — ты очень вырос за эти полтора месяца. Когда мы переехали, ты был испуганным оленёнком, который боялся всего. Новой школы, новых людей, новых запахов. А теперь ты сидишь здесь, и рассказываешь мне о двух альфах, о чувствах. Ты изменился, вырос и стал сильнее. — Спасибо, — тихо сказал Чонгук. — Это благодаря тебе и папе, и Чимину. И... им. — вздохнул он, и почувствовал, как с плеч свалился тяжёлый груз. — Они меня изменили. Даже когда я их боялся. — Это и есть любовь, — сказала мама. — Настоящая любовь меняет нас. Иногда больно. Иногда страшно, но всегда — к лучшему. Они посидели ещё немного, а потом Чонгук поцеловал маму в щёку, поднялся в свою комнату, стянул блузку (цепочки тихо звякнули, и он на секунду замер, вспомнив, как Тэйлор смотрел на них), надел любимую пижаму с кроликами и забрался под одеяло. Спать не хотелось — слишком много мыслей, слишком много чувств, слишком много всего. Но где-то глубоко внутри, там, где пряталась его омега, он знал: что-то изменилось. Что-то важное. Что-то, что будет иметь последствия. И с этой мыслью он наконец уснул. *** Особняк Кимов встретил близнецов тишиной и темнотой. Гости давно разъехались — господин Со с женой и дочерьми отбыли ещё до полуночи (они вновь приезжали, но только уже не формально), отец ушёл спать в свою спальню на первом этаже, мать, судя по тишине, тоже была у себя. Прислуга ушла, закончив свои дела. В огромном доме — три этажа, десять спален, мраморные полы, панорамные окна, старинная мебель, купленная на аукционах по всему миру, — не было ни души. Только они вдвоём. Тэхен и Тэйлор поднялись в свою комнату — ту самую, где они выросли, где делили всё: игрушки в детстве, секреты в подростковом возрасте, страхи, радости, победы, поражения, постель. Огромная кровать королевского размера, два письменных стола (один — заваленный учебниками и бумагами, второй — идеально чистый), шкаф с одеждой, которая давно перемешалась — их вещи невозможно было разделить на «твои» и «мои». Всё было общим. Всё было их. Так было всегда, с самого детства. Тэхен закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине оглушительно громко. — Наконец-то одни, — выдохнул он, стягивая пиджак и небрежно бросая его на стул. Пиджак упал, но Тэхену было плевать. — Я думал, этот вечер никогда не кончится. — выдохнул он от усталости. — Чонгук был великолепен, — внезапно сказал Тэйлор, аккуратно снимая пиджак и вешая его на плечики в шкафу — не бросая, как брат, а именно вешая, потому что он не умел иначе. — Ты видел его спину? Эти чёртовы цепочки? Я чуть с ума не сошёл, когда увидел. Думал — всё, не выдержу. — Видел конечно. — Тэхен расстегнул рубашку — медленно, пуговица за пуговицей, обнажая загорелый торс с рельефными мышцами, которые перекатывались под кожей при каждом движении, — и повернулся к брату. Его глаза загорелись тёмным огнём. Сейчас хотелось только одного, точнее кое-кого. — Я видел, как ты смотрел на него. Как смотрел на меня, когда он прижимался к моей спине. Ты чуть не въехал в фонарный столб. — усмехнулся. — Не преувеличивай. — Тэйлор снял очки, медленно, аккуратно, как он делал всё, и положил их на прикроватную тумбочку. Без очков его лицо стало другим: более молодым, более уязвимым, более открытым. — Я идеальный водитель. — Ты идеальный, — согласился Тэхен, делая шаг к брату, и его босые ноги бесшумно ступали по мягкому ковру. — Во всём. Идеальный братишка, любовник. Идеальный блять во всем. — Не льсти мне. — отрезал Тэйлор. — Я не льщу, я факты говорю. Они стояли друг напротив друга — в полутьме комнаты, освещённой только лунным светом, лившимся сквозь незашторенное окно. Два брата, две половинки одного целого, которое не могло существовать порознь. Тэйлор посмотрел на Тэхена — на его голый торс, на его горящие глаза, на его приоткрытые губы, на его растрёпанные волосы, — и почувствовал, как внутри закипает то самое чувство. Голод. Желание. Страсть, которая копилась весь вечер, всю неделю, весь этот долбаный месяц — с того самого дня, когда они встретили Чонгука в коридоре, и их жизнь перевернулась. — Иди сюда, — сказал он, и его голос — обычно ровный, сдержанный, контролируемый, — прозвучал низко и хрипло. Так, как он звучал только наедине с Тэхеном. Тэхен не заставил себя ждать. Он преодолел расстояние между ними в два шага, схватил брата за галстук — тот самый, серебристо-серый, завязанный идеальным виндзорским узлом, — и притянул к себе. Их губы встретились. Поцелуй был жадным, горячим, требовательным — они оба ждали этого слишком долго. Всё копилось, накапливалось, наслаивалось, и теперь прорвалось, как плотина, не выдержавшая напора воды. Тэйлор ответил на поцелуй с той же страстью — не меньшей. Его руки легли на плечи Тэхена, скользнули вниз по обнажённой спине, по позвоночнику, по лопаткам, чувствуя каждую мышцу, каждую выпуклость, каждую впадинку. Тэхен был как огонь — горячий, необузданный, вечно голодный. Тэйлор был как лёд — прохладный, сдержанный, контролируемый. Но когда они были вместе — лёд таял, а огонь находил своё топливо. Они дополняли друг друга. — Ты пахнешь им, — прошептал Тэйлор, отрываясь от губ брата и проводя носом по его шее — медленно, вдыхая запах. — Ванилью блять, Тэхен. — выдохнул в губы брата. — Нашим бельчонком. Я чувствую его на тебе. — Он прижимался ко мне, — подтвердил Тэхен, запрокидывая голову и позволяя Тэйлору целовать свою шею — сначала легко, потом настойчивее, оставляя влажные дорожки на загорелой коже. — Всю дорогу. Сначала просто держался, как положено — руки на талии, ничего лишнего. А потом... потом прижался. Сильно. Как будто хотел стать частью меня. Как будто хотел забраться под кожу. Я чувствовал его сердцебиение через спину. Чувствовал, как дрожат его пальцы. Чувствовал его ваниль — сладкую, густую, сводящую с ума. Я чуть не остановил байк прямо на шоссе, чтобы... — Чтобы что? — Тэйлор оторвался от его шеи и посмотрел в глаза — в упор, пристально, изучающе. — Чтобы поцеловать его. И он наконец блять понял, что он — наш. — столкнулся языком в щеку. — Но ты сдержался. — с улыбкой подтвердил Тэйлор. — Сдержался. — Тэхен усмехнулся, и его руки легли на талию Тэйлора, притягивая его ближе. — Потому что ты смотрел на меня. И я знал: если я сделаю это без тебя, ты меня убьёшь. — конечно это была не правда. — Не убью, — Тэйлор чуть усмехнулся, и его губы скользнули ниже — по ключице, по груди, по солнечному сплетению. — Но расстроюсь. Очень сильно. И ты будешь отрабатывать это неделями. — Я не хочу тебя расстраивать. — Тэхен запустил пальцы в светлые волосы брата, разрушая идеальную укладку, которую тот так старательно создавал перед балом. — Я хочу тебя. С того самого утра, когда мы проснулись в одной постели после той вечеринки, и я понял, что не могу дышать без тебя. — Тэхен — ты гаденыш, — Тэйлор схватил его за волосы на затылке. — С той самой ночи, когда нам было по пятнадцать. — Помню, — перебил Тэхен, и его голос стал глубже, ниже. — Я помню каждую секунду той ночи. Помню, как ты боялся, как я боялся. Помню, как мы оба не знали, правильно ли это. Помню, как потом лежали в темноте, держась за руки, и молчали. И я знал: это правильно. Это единственное, что правильно в моей жизни. — В нашей жизни, — поправил Тэйлор. — В нашей жизни, — согласился Тэхен. Он потянул Тэйлора к кровати — к той самой огромной кровати, где они спали вместе с детства, где делили секреты, где утешали друг друга после ссор с матерью, где впервые познали друг друга. Они упали на неё вместе — сплетение тел, запахов, эмоций. Этой ночью, в тишине огромного особняка, они были только вдвоём. И это было именно то, что им нужно. *** Утро наступило поздно. Солнце уже стояло высоко — почти в зените, — когда Тэхен и Тэйлор наконец спустились на кухню. Вернее, спустился Тэйлор — ровно в полдень, свежий, в домашних брюках и светлом свитере, с идеально уложенными волосами и в очках, которые снова заняли своё место на переносице. Он двигался плавно, бесшумно, как всегда — ни одного лишнего жеста, ни одного случайного звука. Тэхен плёлся за ним, зевая и почёсывая затылок, в мятых домашних штанах и старой футболке с выцветшим логотипом adidas. Его волосы торчали во все стороны, на шее красовался засос — не слишком заметный, но всё же, — и он выглядел как человек, который провёл ночь очень бурно. Что, собственно, было чистой правдой. — Кофе, — простонал он, падая на высокий стул за барной стойкой и роняя голову на сложенные руки. — Мне нужен кофе. — Сам нальёшь, — ответил Тэйлор, но всё же направился к кофемашине — дорогой, итальянской, которая варила кофе из свежемолотых зёрен и издавала звуки, похожие на урчание довольного кота. Его босые ноги бесшумно ступали по тёплому деревянному полу — в кухне был подогрев, одно из немногих излишеств, которые позволяла себе Арин. Солнце лилось сквозь панорамные окна, заливая помещение золотым светом, и в его лучах кружились пылинки — крошечные, невесомые, как планктон в океане воздуха. И тут Тэйлор заметил, что они не одни. За обеденным столом, в дальнем конце кухни — а кухня в особняке Кимов была размером с хорошую студию в Сеуле, с островком посередине, медной вытяжкой и столом на двенадцать персон, — сидела Арин. И рядом с ней — Мина и Рина. Близняшки. Те самые. В одинаковых пастельных платьях — у Мины нежно-розовое, у Рины лавандовое, — с одинаковыми причёсками — высокие хвосты, перехваченные жемчужными заколками, с одинаковыми фальшивыми улыбками, которые не затрагивали глаз. Перед ними стояли тарелки с остатками завтрака — яичница с трюфельным маслом, тосты с авокадо, свежевыжатый апельсиновый сок в высоких бокалах. Прислуга постаралась, даже не зная, что гости вновь вернуться сегодня, а точнее девушки. — Доброе утро, мальчики, — пропела Арин, и её голос был сладким, как патока, но с тем самым ядовитым послевкусием, которое близнецы научились распознавать ещё в детстве. Она сидела во главе стола, выпрямив спину, в безупречном домашнем костюме — серый кашемир, нитка жемчуга на шее, идеальный макияж. Даже дома, в воскресенье, она выглядела так, будто собиралась на деловую встречу. — Вы поздно проснулись. Уже полдень. Девочки ждали вас к завтраку. Мы прождали почти два часа. Правда, девочки? — Правда, — хором ответили близняшки, и их голоса прозвучали так синхронно, что у Тэхена по спине пробежал холодок. Как в фильме ужасов. — Убейте меня, — пробормотал он, не поднимая головы от сложенных рук. Его голос прозвучал глухо, приглушённо, но в мёртвой тишине кухни его услышали все. Тэйлор ничего не сказал, но его сандал — спокойный, расслабленный, всё ещё хранящий отголоски ночи, — стал тяжелее. Металлические нотки вернулись, заполняя кухню вместе с ароматом свежесваренного кофе. Он нажал кнопку на кофемашине, и та заурчала, перемалывая зёрна. — Мы не ждали гостей, — сказал он, не оборачиваясь. Его голос был ровным, но достаточно холодным, чтобы Мина поёжилась и натянула край своего розового платья на колени. — Мам, ты не говорила, что кто-то придёт. Обычно ты предупреждаешь. Мы могли бы подготовиться. Или уехать. — Это не гости, — отмахнулась Арин, делая глоток кофе из крошечной фарфоровой чашки. — Я пригласила девочек на завтрак просто так, чтобы вы могли... пообщаться. Поближе. И без посторонних. В неформальной обстановке так скажем. — ответила она, но от её фраз у Тэхена просто глаз чуть ли не начал дёргаться. — Вы же помните, что вчера был Осенний бал? Или вы были так заняты, что забыли о семье? — Мы были на балу, — сухо ответил Тэйлор. — Мы вернулись поздно. Провели время с друзьями, ничего криминального я не вижу. — Друзьями, — повторила Арин, и это слово прозвучало в её устах как ругательство. — Интересно. А я сегодня утром получила очень любопытный звонок. От госпожи Пак — ты её знаешь, она мать той самой Рюджин, которая учится с вами в одном классе. Мы с ней состоим в одном благотворительном комитете — помогаем детским домам, ты должен помнить. Она позвонила, чтобы... поздравить меня. Тэхен поднял голову. Его сонливость как рукой сняло. Глаза — тёмные, глубокие, — уставились на мать с внезапной, острой ясностью. — Поздравить? С чем именно? — С тем, что мои сыновья нашли себе омегу, — произнесла Арин ледяным тоном, и каждое слово падало, как камень в замёрзшее озеро. — Госпожа Пак сказала, что её дочь видела вас на балу. Вас — обоих. Танцующих с каким-то блондином в блузке с открытой спиной. По очереди вроде как. А потом вы втроём уехали на байках. На глазах у всей школы. Это правда? В кухне повисла тишина. Даже кофемашина закончила свою работу, и последние капли кофе упали в кружку с глухим, ритмичным звуком. Где-то в саду за окном запела птица — и замолкла, будто испугавшись этой тишины. Тэхен переглянулся с Тэйлором. Тот чуть заметно покачал головой — мол, не ведись на провокацию, не поддавайся. Но Тэхен уже завёлся. Его перец — острый, обжигающий, — стал тяжелее, заполнил кухню, смешиваясь с сандалом брата. — И что? — спросил он, выпрямляясь на стуле. Его плечи расправились, челюсть напряглась. — Да, мы танцевали с Чонгуком. Да, мы увезли его домой — потому что он наш друг, и мы хотели убедиться, что он в безопасности. Это что, преступление? За это теперь сажают в тюрьму? — Чонгук, — повторила Арин, пробуя имя на вкус, как пробуют незнакомое блюдо. — хах — из рта женщины вырвался нервный смешок. — У их семьи есть хоть что-то? Я думаю нет. Ни связей, ни статуса, ни приданого. Никакого положения в обществе. — Она сделала паузу, и её губы сжались в тонкую, белую от напряжения линию. — И к тому же он — парень. — И что?! — Тэхен вскочил со стула. Его глаза горели. — Какое это имеет значение?! Какое значение имеет его пол, его статус, его происхождение?! Он хороший человек! — голос его повысился, Тэхен хотел было уже выскочить со стула, но Тэй удержал за плечо. Близняшки так вообще сидели тише воды, ниже травы. — Добрый, честный, смелый человек, мам.Он пришёл в больницу к Хосоку, когда никто не кто из нас с Тэйлором прийди не мог. Он поддержал Юнги, когда тот был на грани срыва! — стал перечислять, что успел сделать Чонгук за такой короткий срок. — Он — парень, — перебила Арин, и её голос стал резким, как удар хлыста, как пощёчина. — Омега-парень. А я уже говорила вам — много раз, — что такие, как он, это отбросы мира. Извращение. Ошибка природы. Вы что, забыли мои слова?! Забыли всё, чему я вас учила?! — Нет, мы не забыли, — тихо сказал Тэйлор. Он взял кружку с кофе и повернулся к матери. Его лицо было непроницаемым, как маска, но сандал вокруг него стал тяжёлым, дымным, с металлическим оттенком — тот самый, который появлялся только в моменты крайней ярости. — Мы просто не согласны. Чонгук — не отброс запомни пожалуйста. Он — самый удивительный, самый чистый, самый настоящий человек, которого мы когда-либо встречали. И если ты не можешь этого понять — это твоя проблема. — как отрезал. Арин поднялась со стула — медленно, как змея, готовая к броску. Её каблуки простучали по деревянному полу. Мина и Рина замерли, боясь шелохнуться, — их глаза расширились, и они переглядывались, явно жалея, что согласились на этот завтрак. — Моя проблема? — переспросила Арин, и её глаза сузились, превратились в щёлочки. — Моя проблема в том, что мои сыновья позорят семью! Танцуют с каким-то безродным омегой на глазах у всей школы! Увозят его на байках, как какого-то... как какую-то... — она задохнулась от ярости, подбирая слово, — ...дешёвку! А потом возвращаются домой и... — она запнулась, и её взгляд упал на шею Тэхена. На засос. На багровое пятно, которое он даже не пытался скрыть. Тэхен инстинктивно прикрыл шею рукой, но было поздно. Арин уже увидела. Её лицо побледнело, потом покраснело. Она перевела взгляд с Тэхена на Тэйлора — и что-то в её глазах изменилось. Что-то сломалось. Или, наоборот, встало на место. — Вы, — произнесла она, и её голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Вы вдвоём. Вы... — Мам, — перебил Тэйлор, и его голос прозвучал устало, но твёрдо, как скала. — Мы не будем обсуждать это при гостях. Это неуважение и к ним, и к нам. Арин резко повернулась к близняшкам. — Мина, Рина, прошу прощения за эту... сцену. Завтрак окончен. Я позвоню вашему отцу и объясню ситуацию. Идите. Немедленно. Близняшки переглянулись — на этот раз без синхронности, испуганно, — и поспешно встали. Их стулья скрипнули по полу. Мина пробормотала что-то вежливое, неразборчивое, Рина просто кивнула, и они вышли из кухни, цокая каблучками по мраморному полу. Их шаги эхом разнеслись по холлу, и входная дверь гулко захлопнулась. В кухне остались трое. Арин, Тэхен и Тэйлор. Тишина звенела, как натянутая струна. — Теперь, — сказала Арин, поворачиваясь к сыновьям и скрещивая руки на груди, — мы поговорим. Серьёзно. Без посторонних. О вашем... поведении. О вашем омеге — этом Чонгуке. И о том, что происходит между вами. Прямо сейчас. — Между нами ничего не происходит, что касалось бы тебя, — ответил Тэйлор, и его голос был холоднее арктического льда. — Наши отношения — это наше дело. Наша жизнь — это наш выбор. Мы не обязаны отчитываться перед тобой. — Ваше дело?! — Арин почти кричала, но её голос оставался ледяным, контролируемым, и это было страшнее любого крика. — Вы — наследники империи Ким! Вы — будущее этого бизнеса, который ваш отец строил двадцать лет! У вас есть обязательства перед семьёй, перед компанией, перед обществом! А вы... вы путаетесь с каким-то безродным омегой и продолжаете заниматься... тем, чем занимаетесь друг с другом! — Мы любим друг друга, — сказал Тэхен, и его голос прозвучал неожиданно спокойно. Арин замерла. Её лицо исказилось — на секунду, всего на секунду, — и Тэхен увидел в её глазах что-то, чего никогда не видел раньше. Боль? Зависть? Сожаление? Он не был уверен. — Ты не понимаешь, — прошептала она. — Ты не понимаешь, что это такое — быть матерью. Хотеть лучшего для своих детей. Хотеть, чтобы они были в безопасности. Чтобы их приняли в обществе. Чтобы у них было будущее. — Будущее без любви — это не будущее, — ответил Тэйлор. — Это тюрьма. Мы не хотим жить в тюрьме. Он взял свою кружку и направился к выходу. Тэхен, взяв свою, последовал за ним. — Мы закончили этот разговор, — бросил он через плечо. — Если хочешь обсудить что-то ещё — обсуди с отцом. Он, в отличие от тебя, умеет слушать. И понимать. — Твой отец узнает об этом, — пригрозила Арин, и её голос дрогнул — то ли от ярости, то ли от бессилия. — Обо всём. О вашем... — не смогла произнести имя омеги, ей было противно. — О вас. О том, что происходит в этом доме. И посмотрим, что он скажет. Посмотрим, чью сторону он примет. — Он примет нашу, — ответил Тэйлор, не оборачиваясь. — Потому что он любит нас. Безусловно. А ты... ты просто хочешь, чтобы мы были твоими марионетками. Твоими идеальными куклами. Этого не будет. Никогда. Они вышли из кухни, и дверь закрылась за ними, отрезая их от матери, от её гнева, от её предрассудков. Но они знали: этот разговор не последний. *** Чонгук проснулся в одиннадцать. Солнце светило в окно, заливая комнату золотым светом. Лучи падали на кровать, на подушку, на его волосы, разметавшиеся по подушке светлым ореолом. Птицы чирикали за окном — наглые городские воробьи, облюбовавшие карниз. Где-то внизу, на кухне, гремела посуда — мама готовила поздний воскресный завтрак. Пахло блинчиками, кофе и чем-то сладким — кажется, мама достала клубничное варенье. Он потянулся, скинул одеяло, встал, подошёл к зеркалу. Волосы были в полном беспорядке — воронье гнездо, не меньше. На щеке отпечатался след от подушки. Глаза чуть припухли после вчерашних слёз. Но он чувствовал себя... хорошо. Легко. Как будто после разговора с мамой что-то отпустило. Телефон завибрировал на тумбочке. Чонгук взял его. Экран высветил: «Чимин». И рядом — сердечко, которое Чонгук поставил рядом с именем лучшего друга ещё сто лет назад. Он нажал «ответить» и тут же услышал знакомый голос — звонкий, радостный, полный энергии, как будто Чимин выпил три банки энергетика: — Чонгук! Ты живой там? — Чимин говорил быстро, что Чонгук первые секунды просто не понимал, что говорит его лучший друг. — Я уже думал, что тебя похитили инопланетяне! Или эти твои загадочные близнецы, о которых ты рассказывал. Ты не отвечал мне три дня. — обиженно прозвучал его голос. — Три, еперный бабай! Я считал! Я чуть не поехал в Сеул сам, без билета, на перекладных! — Чимин! — Чонгук засмеялся, и смех этот был лёгким, искренним, как в детстве. — Я в порядке, правда. Просто... много всего произошло. Я расскажу тебе всё, когда приедешь. Это долгая история. Очень долгая. — и зевнул. — О, кстати! — голос Чимина стал ещё радостнее, если это вообще было возможно. — Я приеду. На следующие выходные. Папа наконец дал добро, билеты уже куплены, я выезжаю в пятницу утром. Буду в Сеуле к вечеру! Ты должен меня встретить. — Ты серьёзно?! — Чонгук подпрыгнул на кровати, и матрас жалобно скрипнул. — Ты приедешь? — Абсолютно серьёзно! Встречай меня на вокзале! И приготовь место для ночлега! Я погощу у тебя два дня — субботу и воскресенье. Если твои родители не против, конечно. Я могу спать на полу, мне не привыкать. — Они не против! — Чонгук уже бежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньку и размахивая телефоном. — Они обожают тебя! Ты же знаешь! Папа до сих пор вспоминает, как грохнулся на задницу в прошлых раз. Родители были на кухне. Папа — Чон Чонхо — пил кофе из большой кружки и читал воскресную газету. Мама переворачивала блинчики на сковороде. Когда Чонгук ворвался в кухню — в пижаме с кроликами, с растрёпанными волосами и сияющими глазами, — оба подняли головы. — Чимин приезжает на следующие выходные! Можно он у нас погостит?! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — затараторил омега. Родители переглянулись. Мама улыбнулась. — Конечно. Мы всегда рады Чимину. Он такой милый мальчик. И такой вежливый. Папа отложил газету и сделал вид, что задумался. — Чимин? Который однажды разбил мою любимую вазу — ту, что подарила тётя на новоселье? — Он случайно разбил! — начал защищать друга Чонгук. — Мяч залетел в окно. Это была случайность! И он потом извинился. И купил новую вазу. На свои карманные деньги. Он месяц копил вообще-то. — Ладно-ладно, — папа поднял руки в примирительном жесте и усмехнулся в усы. — Пусть приезжает. Только пусть на этот раз ничего не разбивает. — Я прослежу. — пообещал Чонгук, хватая блинчик со сковороды голыми пальцами и тут же обжигаясь. — Ай! Горячо! Почему они всегда такие горячие? — А я говорила: не хватай руками, — вздохнула мама, покачав головой. — Есть вилка. Есть тарелка. В конце концов, терпение имей сынок. Но Чонгук уже не слушал. Он танцевал по кухне босиком, прижимая к уху телефон и крича Чимину: — Они согласны! — Чонгук был радостный до чёртиков. — Я встречу тебя на вокзале. Мы пойдём в ту самую кофейню, о которой я рассказывал. Я познакомлю тебя с Юнги, Киеном и Юной. И... и с близнецами. — С близнецами? — голос Чимина стал заинтересованным. — С теми, о которых ты рассказывал три часа подряд? — Я не рассказывал три часа подряд! — Рассказывал. Я засекал. Три часа и двадцать четыре минуты. Но кто считает? — Ты невыносим. — Я знаю. — Чимин рассмеялся. — Жди меня, Чонгук. Скоро буду. И ты расскажешь мне всё. В мельчайших подробностях. С самого начала. *** В больнице пахло антисептиками, но сегодня этот запах почему-то казался менее гнетущим. Может быть, потому что солнце светило в окна. Может быть, потому что в палате 317 было непривычно шумно. А может быть, потому что случилось чудо. Хосок открыл глаза этим утром. В семь часов тридцать две минуты. Медсестра как раз проверяла его показатели — давление, пульс, сатурацию, — когда он вдруг застонал, поморщился и попытался пошевелить рукой. Той рукой, которую держал Юнги — он держал её каждое утро, каждый день, каждую минуту, — и которая вдруг дёрнулась. Пальцы — те самые, которые всегда были тёплыми и ловкими, — сжались. Слабо, едва заметно, но сжались. Юнги, который задремал на стуле, уронив голову на край кровати, подскочил как ошпаренный. — Хосок? — его голос сорвался на крик, на визг, на что-то среднее. — Хосок, ты меня слышишь?! Ты очнулся? Хосок медленно, с огромным трудом — веки были тяжёлыми, как будто налитыми свинцом, — приоткрыл глаза. Его взгляд — затуманенный, непонимающий, расфокусированный, — обвёл палату, остановился на мониторе, на капельнице, на страшной металлической конструкции, в которой была зафиксирована его нога, и наконец — на лице Юнги. — Юн... ги? — прохрипел он, и его голос был слабым, как дуновение ветра, как шелест листвы, как шёпот. — Ты... плачешь? Юнги действительно плакал. Он и не заметил, как слёзы потекли по щекам — горячие, быстрые, неудержимые, — капая на больничную простыню. — Я не плачу! — всхлипнул он, вытирая щёки ладонью и размазывая слёзы вместе с остатками туши. — Это... это аллергия! На больницу, на тебя. На всё! — вслипнул брюнет. — Ты дурак. Ты полный дурак, Чон Хосок! Ты чуть не умер. Ты знаешь, сколько я тут сидел?! Сколько ночей и дней я сидел здесь? Я не считал, но много. Очень много! — Ты... все время был тут? — Хосок слабо улыбнулся, и в его глазах — всё ещё затуманенных, но уже осознанных, — мелькнуло что-то тёплое. Что-то, похожее на надежду. — Ради меня? — Нет! Ради вида из окна! — Юнги махнул рукой в сторону окна, за которым качались всё те же золотые листья. — Конечно, ради тебя, идиот! Ради кого же ещё?! Юнги упал на колени у кровати — прямо на холодный линолеум, — схватил руку Хосока обеими ладонями и прижал к своей мокрой, горячей щеке. — Я думал, ты умрёшь, — прошептал он, и его голос сорвался. — Я думал, ты не проснёшься. И я никогда не смогу тебе сказать. Никогда. И ты уйдёшь, не узнав. — Что сказать? — спросил Хосок, хотя уже догадывался. Его сердце на мониторе забилось быстрее. — Что я люблю тебя. — Юнги поднял на него заплаканные глаза. — Я люблю тебя, Чон Хосок. Я дурак, должен был сказать раньше. Но я боялся. А теперь... теперь я не боюсь. Я люблю тебя. Ты слышишь? Я. Люблю. Тебя. — голос его дрожал, его всего самого трясло, Хосок же смотрел на него с расширенным глазами и не находил, что вообще сказать. В палате повисла тишина. Только монитор пикал — но теперь, кажется, быстрее. Сердце Хосока забилось чаще — семьдесят два, семьдесят пять, восемьдесят, — и это отразилось на экране. — Ты... — Хосок облизал пересохшие губы. — Ты серьёзно? Это не шутка? Не очередная игра? — Я серьёзно. — Юнги смотрел ему прямо в глаза. — Это не игра. Это правда. Самая настоящая правда в моей жизни. Хосок смотрел на него. Моргнул. Ещё раз. А потом — с огромным трудом, преодолевая боль в сломанной ноге, слабость во всём теле и чёртову капельницу, — поднёс руку Юнги к своим губам и поцеловал. Легко. Невесомо. Но это было самое важное прикосновение в его жизни. — Я тоже, — прошептал он. — Я тоже тебя люблю. Юнги всхлипнул и уткнулся лицом в больничную простыню. Его плечи тряслись. Он плакал — громко, навзрыд, не сдерживаясь, — и ему было всё равно, что кто-то может увидеть. Впервые в жизни ему было всё равно. Медсестра, заглянувшая в палату, улыбнулась и тихо прикрыла дверь. *** Чонгук пришёл в больницу в два часа дня. Он не планировал встречать всю компанию. Он просто хотел проведать Хосока и Юнги — принёс круассаны с миндалём из «Cafe Mocha», которые любил Юнги, и которые, как он надеялся, понравятся Хосоку, пакет с фруктами — виноград , мандарины, хурма. Он ожидал увидеть Юнги на его обычном месте — у кровати, с красными глазами, с холодным кофе, с засохшим печеньем. Но когда он открыл дверь палаты 317, он замер на пороге. В палате была вся компания. Тэхен и Тэйлор сидели на стульях у окна. Тэхен — в чёрной футболке, которая обтягивала его широкие плечи, с всё ещё растрёпанными после бурной ночи волосами. Тэйлор — в светлой рубашке, застёгнутой на все пуговицы, с идеально уложенными волосами и в очках. Намджун стоял у двери, скрестив руки на груди, и улыбался своей фирменной, чуть застенчивой улыбкой. Сонхен и Минхо сидели на широком подоконнике, болтая ногами, и что-то обсуждали вполголоса — кажется, спорили о какой-то видеоигре. А Юнги... Юнги сидел на краю кровати Хосока, и — о чудо из чудес — Хосок держал его за руку. Не безвольной, бессознательной рукой, не случайным касанием, а осознанно. Его пальцы переплетались с пальцами Юнги, и на их лицах — и у Юнги, и у Хосока — были улыбки. Усталые, но счастливые. Самые счастливые улыбки в этой больнице. — О! — сказал Минхо, заметив Чонгука первым и чуть не свалившись с подоконника. — А вот и бельчонок. Собственной персоной пожаловал к нам. — усмехнулся Минхо. Чонгук покраснел. Прозвище, которое использовал Тэхен, теперь, кажется, подхватила вся компания, и это было... неожиданно. Но не неприятно. — Я... я пришёл проведать, — пробормотал он, чувствуя себя неловко под перекрёстными взглядами. — Принёс круассаны ифрукты. И... я не знал, что здесь все. Я бы взял больше еды. — Заходи, — сказал Тэйлор, поднимаясь со стула и делая шаг навстречу. Его карамельные глаза за стёклами очков смотрели на Чонгука — тепло, открыто, без обычной ледяной сдержанности. — Мы рады тебя видеть. Всегда. И не надо больше еды — тут и так целый склад. Чонгук посмотрел на его протянутую руку. На его лицо. На его глаза, которые изменились за последние недели — или это он сам изменился? Потом перевёл взгляд на Тэхена — тот сидел, развалившись на стуле, и улыбался своей нахальной улыбкой, но в его глазах тоже было тепло. Много тепла. — Заходи, Чонгук, — подтвердил Тэхен. — Тут всем хватит места. Потеснимся. — сказал он омеге. — Намджун, подвинься. — Я и так у стены стою, — заметил Намджун. — Куда мне двигаться? В коридор? — В коридор — отличная идея. — Я не пойду в коридор. — Тогда стой и не жалуйся. Чонгук зашёл. Поставил пакет на тумбочку — аккуратно, чтобы не задеть букет хризантем и открытку от баскетбольной команды, — и подошёл к кровати. — Привет, Хосок, — сказал он тихо, глядя на альфу, который ещё вчера был без сознания, а теперь улыбался и держал Юнги за руку. — Ты нас напугал. До чёртиков. — Привет, — ответил Хосок слабым, но живым голосом. — Я знаю, прости. Я не хотел. Так получилось. Тормоза... кто-то их... — Мы знаем, — перебил Тэхен, и его голос стал серьёзным. — Мы найдём того, кто это сделал. Обещаю. Но сейчас не об этом. Сейчас — о том, что ты жив. И это главное. — Не извиняйся, — добавил Чонгук. — Ты жив — это всё, что имеет значение. Остальное мы решим. Он перевёл взгляд на Юнги, который всё ещё держал Хосока за руку, как будто боялся, что тот исчезнет, если отпустить. — Ты сказал ему? — спросил Чонгук, хотя уже знал ответ. Юнги кивнул. Его глаза были красными от слёз, но улыбка — самая счастливая улыбка, которую Чонгук когда-либо видел на его лице, — сияла, как маленькое солнце. — Сказал. — Наконец-то, — выдохнул Чонгук, и его плечи расслабились. — Я уж думал, до пенсии ждать придётся. Все рассмеялись. Даже Тэйлор, который обычно не смеялся, чуть усмехнулся — уголки его губ дрогнули, и это было почти улыбкой. В палате стало тепло и светло — несмотря на больничные стены, несмотря на капельницы и мониторы, несмотря на всё, что случилось за последние недели. Чонгук стоял посреди этой комнаты, окружённый людьми, и чувствовал, как внутри разливается тепло. — А круассаны будешь? — спросил он Хосока, доставая бумажный пакет. — С миндалём. Те самые из «Cafe Mocha». — Буду, — ответил Хосок, и его глаза загорелись. — Ты мой герой. Я как раз думал о еде. Больничная кормёжка — это пытка. — Я запомнил, что ты любишь, — сказал Чонгук, улыбаясь и протягивая круассан Юнги, чтобы тот передал его Хосоку. И в этот момент он встретился взглядом с Тэхеном. Потом с Тэйлором. Они смотрели на него — и в их глазах было что-то, чего он раньше не видел. Или не хотел видеть. Гордость, в вперемешку с нежностью. И... И Чонгук, впервые за всё время, не отвёл взгляд. Он смотрел на них — на этих двух невозможных, раздражающих, пугающих, притягательных альф, — и чувствовал, как внутри что-то распускается. Как цветок, как начало чего-то нового.