3-1

Четверг начался с тумана. Он окутал город густой, влажной пеленой, приглушил звуки, смягчил очертания зданий. Туман был таким плотным, что фонари вдоль школьной аллеи горели даже в восемь утра, и их жёлтый свет расплывался в воздухе, создавая причудливые ореолы. Казалось, что весь мир сжался до размеров этой аллеи, этого школьного двора, этих мокрых листьев под ногами. К восьми часам туман начал рассеиваться. Дворники на школьной парковке сметали мокрые листья в большие кучи, и эти кучи дымились в лучах утреннего солнца, пробивавшегося сквозь облака. Где-то на ветке старого дуба, что рос у входа в спортзал, чирикала одинокая птица. Чонгук пришёл в школу пораньше — ему не спалось. Мысли крутились в голове, как белки в колесе, и уснуть снова он так и не смог, хотя пытался, честно пытался. Он ворочался с боку на бок, считал овец, считал альф (что было ещё хуже), слушал шум дождя за окном, но сон не шёл. Он оделся в своё обычное — свободный свитер пастельно-голубого цвета, который был ему чуть великоват и сползал с плеча, открывая острую ключицу и тонкую лямку чёрной майки под ним. Свитер был мягким, пушистым, связанным бабушкой. Широкие джинсы чёрного цвета. Белые кроссовки дополняли образ. Он вышел из дома, когда город ещё только просыпался. Улицы были пустынны — только редкие прохожие спешили по своим делам, кутаясь в шарфы и пряча носы в воротники пальто. Автобус пришёл почти пустым, и Чонгук сел у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. Стекло запотело от его дыхания, и он рассеянно рисовал на нём пальцем — сначала сердечко, потом звёздочку, потом, сам того не заметив, две буквы: «Т» и «Т». Спохватившись, он быстро стёр их ладонью и покраснел, хотя в автобусе никого не было. В школе было тихо — та особенная утренняя тишина, которая бывает только в учебных заведениях до начала занятий. Редкие ученики бродили по коридорам, зевая и потягивая кофе из автомата. Где-то вдалеке гремел ведром уборщик — старый господин Чхве. Пахло мелом, старыми учебниками и хлоркой — привычный школьный запах, который Чонгук уже начал воспринимать как часть своей жизни, как что-то почти родное. Он зашёл в класс, повесил рюкзак на спинку стула и сел на своё место. Достал учебник, тетрадь, ручку. В классе было пусто, только в дальнем углу, на последнем ряду у окна, уже сидели Тэхен и Тэйлор. Они пришли даже раньше него — и это было необычно, потому что обычно близнецы появлялись в школе за пять минут до звонка или позже. Тэхен сидел, развалившись на стуле, и что-то рисовал в тетради. Его тёмные волосы были, как всегда, в художественном беспорядке, а чёрная, уже привычная футболка обтягивала широкие плечи. Тэйлор сидел рядом, выпрямив спину, и читал книгу — что-то в твёрдой обложке, на английском, судя по названию. Его светлые волосы были в лёгком беспорядке, очки сидели на переносице, и он выглядел так, будто только что сошёл со страниц каталога мужской моды. Они заметили Чонгука одновременно — как всегда, синхронно, как будто у них было одно сознание на двоих. Тэхен оторвался от своего рисунка и улыбнулся — нахально, открыто, — а затем подмигнул. Тэйлор чуть кивнул, и его карамельные глаза на секунду задержались на Чонгуке. В этом взгляде было что-то особенное — не просто приветствие, а... что-то... Чонгук поспешно отвернулся, чувствуя, как щёки заливаются румянцем. Сердце забилось быстрее. Он уткнулся в учебник, делая вид, что изучает параграф, который им задали выучить. Они помнят. Конечно, они помнят блять. Как такое можно забыть? Он сам не мог забыть. Прокручивал эту сцену в голове снова и снова — как Тэйлор вышел из душа в одном полотенце, с мокрыми волосами, зачёсанными назад, с каплями воды на плечах. Его пальцы коснулись спины Чонгука — легко, почти невесомо, но достаточно, чтобы по телу пробежала дрожь. Как Тэхен вошёл и прислонился к двери, и его глаза загорелись тем самым тёмным огнём. Как они оба сказали: «Выбор за тобой». И как он, Чонгук, не смог сказать «уйдите». Я схожу с ума. Точно схожу с ума. *** Первым уроком была литература. Миссис Ли, как всегда элегантная в своей белой блузке и чёрной юбке-карандаш, рассказывала о поэзии Серебряного века. Чонгук честно пытался слушать, честно пытался записывать что-то в тетрадь, но мысли улетали далеко — к Чимину, который приедет завтра; к близнецам, которые после бала стали вести себя иначе, мягче, теплее; к Хосоку, который наконец очнулся и теперь восстанавливался в больнице, и его улыбка снова стала прежней; к Юнги, который больше не прятал свои чувства и ходил по школе с таким видом, будто весь мир принадлежал ему. После литературы была химия. Господин Кан, пожилой учитель с вечно взлохмаченными волосами и ожогами на пальцах от реактивов, объяснял какую-то сложную реакцию, рисуя мелом на доске длинные цепочки формул. Чонгук смотрел на доску, но видел не формулы, а две пары глаз — карамельные и тёмные. Потом была история — миссис Чхве рассказывала о династии Чосон, и Чонгук должен был делать пометки, но вместо этого рисовал на полях тетради маленькие сердечки, которые потом поспешно зачёркивал. Близнецы, сидевшие на последнем ряду, казалось, чувствовали его состояние. Тэхен пару раз ловил его взгляд и улыбался — той улыбкой, от которой у Чонгука внутри всё переворачивалось. Тэйлор не смотрел так часто, но когда смотрел — его взгляд был глубоким, проникающим, как будто он читал мысли Чонгука. На большой перемене Чонгук сидел в столовой, ковыряя палочками рис, и думал о том, что завтра — пятница. А в пятницу вечером приезжает Чимин. Его лучший друг. Его брат по духу. Человек, который знал его с детства, который видел его в самые неловкие моменты, который однажды залез на дерево ради котёнка и застрял там на два часа. Чимин, с его яркой одеждой, звонким смехом и бесконечной энергией. Чимин, который сейчас, наверное, уже собирает чемоданы — два, нет, три, — и укладывает туда подарок, который обещал привезти. — Ты сегодня какой-то задумчивый, — заметил Юнги, садясь напротив со своим подносом. На нём был рис, суп и два стаканчика кофе — один он подвинул Чонгуку. — Держи. Тебе нужно взбодриться. — Спасибо, — Чонгук взял кофе и сделал глоток. — Я просто... много думаю. — О близнецах? — Юнги усмехнулся. — Не отпирайся. Я вижу, как ты краснеешь, когда смотришь на них. И как они смотрят на тебя. — Я не краснею! — Краснеешь. Как помидор. — хихикнул друг. — Заткнись, Юнги. — Не заткнусь. — Юнги отпил кофе и посмотрел на Чонгука поверх стаканчика. — Слушай, я тебе вот что скажу. Ты дал им шанс — это правильно. Они изменились — это видно. Тэхен больше не бросается на тебя как голодный волк. Тэйлор... ну, Тэйлор всё ещё похож на айсберг, но видно, что он пытается вести себя более свободно. — поставил на стол свой стаканчик, а после взял своими двумя руками руку Чонгука. И продолжил: — Они стараются. Ради тебя. — Я знаю. — Чонгук опустил глаза. — Просто... это так сложно. Когда я с ними, мне кажется, что я на краю обрыва. Страшно и захватывающе одновременно. А когда я с Киеном — спокойно и тепло. Но... — Но это не то, — закончил Юнги. — Я понимаю. С Хосоком у меня то же самое. Когда я с ним — я чувствую, что живу по-настоящему. Что каждая секунда имеет значение. А до него... я просто существовал. Чонгук поднял глаза. Юнги говорил серьёзно, без обычной насмешливости. Его лисьи глаза смотрели мягко, с пониманием. — Ты правда его любишь? — спросил Чонгук. — Да, — ответил Юнги. — И это самое страшное. Но и самое прекрасное. — Спасибо, — тихо сказал Чонгук. — За кофе. И за слова. — Всегда пожалуйста, — Юнги улыбнулся. — На то и нужны друзья. *** Четвёртым уроком была физкультура. Спортзал встретил их гулом голосов и эхом шагов. Это было огромное помещение с высокими потолками, с баскетбольными кольцами, подвешенными к балкам, с разметкой на полу для волейбола, баскетбола и бадминтона. Солнце, пробивавшееся сквозь большие окна под потолком, заливало зал золотым светом, и пылинки танцевали в его лучах, как крошечные феи. Сегодня урок был совместным — два класса, 11-А и 11-Б, должны были играть в волейбол. Сетка уже была натянута через весь зал, разделяя площадку на две половины — белую и синюю, — и натянута она была туго, как струна. Мячи лежали в корзине у стены — белые, с синими полосами, новенькие, пахнущие резиной и чем-то ещё, промышленным. Учитель физкультуры, господин Пак, молодой альфа с короткой стрижкой, в спортивном костюме и с неизменным свистком на шее, уже стоял у сетки с планшетом в руках и что-то отмечал в списке, постукивая карандашом по бумаге. — Так, внимание! — крикнул он, и его голос эхом разнёсся по залу. — Сегодня играем в волейбол. Делимся на четыре команды — две от каждого класса. Играем на выбывание. Победители получат освобождение от разминки на следующей неделе. Проигравшие — дополнительные круги. Всем ясно? — Да! — нестройным хором ответили ученики. *** Чонгук и Юнги переоделись в раздевалке для омег. Это было просторное помещение с рядами металлических шкафчиков, выкрашенных в бледно-голубой цвет. Шкафчики были пронумерованы, и каждый ученик знал свой номер. Деревянные скамьи стояли посередине — старые, потёртые, с вырезанными на них инициалами учеников, которые учились здесь годами раньше. На стенах висели большие зеркала, и в них отражались ряды шкафчиков, создавая иллюзию бесконечности. Здесь пахло потом, дезодорантами — цветочными, цитрусовыми, — и чем-то сладким, наверное, духами, которыми пользовались девушки-омеги из параллельного класса перед уроком. Чонгук открыл свой шкафчик — номер 07, — снял свитер и джинсы, аккуратно сложил их на полку. Свитер — сначала рукава внутрь, потом пополам, как учила мама. Джинсы — по швам, чтобы не помялись. Он всегда был аккуратным в таких вещах — привычка. Достал спортивную форму из рюкзака и начал переодеваться. Серые широкие штаны — мягкие, из тонкого трикотажа, приятные на ощупь, — сидели на бёдрах низко, очень низко. Так низко, что резинка чёрных стрингов невольно выглядывала на пару сантиметров, создавая контраст между светлой тканью штанов и тёмной полоской белья. Чонгук поправил штаны, одёрнул их, но они всё равно сползали — ткань была скользкой, а бёдра узкими, — и ему приходилось постоянно их подтягивать. Он уже подумывал о том, чтобы заменить их на что-то другое, но времени не было. Облегающая чёрная футболка подчёркивала его худощавую, но подтянутую фигуру — результат многолетних занятий танцами. Тонкая талия, которую, казалось, можно было обхватить двумя ладонями. Острые ключицы, выступающие над вырезом футболки. Изящные руки с длинными пальцами и парой серебряных колец. Ткань обтягивала грудь, и сквозь неё проступали очертания мышц — не таких внушительных, как у альф, но достаточно заметных, чтобы привлекать внимание. Когда Чонгук двигался, футболка натягивалась на спине, открывая лопатки и позвоночник. — Ты выглядишь как модель, — заметил Юнги, который переодевался у соседнего шкафчика. Он уже натянул свою огромную оверсайз-футболку с логотипом какой-то инди-группы — выцветший принт с названием «The Rose», — которая свисала до середины бедра, и короткие шорты выше колена, открывающие стройные, мускулистые ноги. На запястьях у него позвякивали серебряные браслеты, а в ухе блестела серьга-гвоздик с чёрным камнем. — Серьёзно. Если бы я не был безнадёжно влюблён в Хосока, я бы за тобой приударил. Причём всерьёз. — Ты и так за мной приударяешь, — усмехнулся Чонгук, поправляя штаны, которые снова сползли. — С тех пор, как мы сняли тот тик-ток, половина школы думает, что мы встречаемся. — То была провокация, — Юнги пожал плечами и застегнул шкафчик. — А это — комплимент. Разные вещи. Провокация — это чтобы позлить Хосока. А комплимент — это потому что ты действительно красивый мальчик. — Юнги закусив нижнюю губу, подмигнул и начал пальцем крутить свою черную прядку. — У тебя эти кудри, эти глаза, эта... — он неопределённо помахал рукой, — ...аура. — Аура? — Чонгук закатил глаза, но улыбнулся. — Ты сегодня слишком добрый. Что-то случилось? — Хосок вчера встал с кровати, — ответил Юнги, и его голос потеплел. — Врачи разрешили. Всего на пять минут, но он встал. Сделал три шага. С моей помощью. — Это потрясающе, — искренне сказал Чонгук. — Я рад за вас. — Я тоже, — Юнги улыбнулся, и его лисьи глаза засияли. — Ладно. Я быстро схожу к автомату за водой. А ты пока... не скучай. И не давай этим волейбольным мячам запугать тебя. — Я не боюсь мячей. — Я знаю. Ты вообще мало чего боишься. Это одна из причин, почему ты мне нравишься. Юнги вышел, и его шаги — лёгкие, пружинистые, — затихли в коридоре. Чонгук остался в раздевалке один. Он достал телефон, прислонился к шкафчику и набрал номер Чимина. Гудки. Один, второй, третий. И наконец — знакомый звонкий голос, который, казалось, мог заполнить собой всё пространство: — Чонгук-а, я уже собрал чемодан. Папа говорит, что я беру слишком много вещей, но я сказал ему, что мы с тобой будем ходить по кофейням — по всем кофейням Сеула, — и мне нужно выглядеть соответственно! А ещё я купил новые кроссовки, которые мне нужно выгулять. — Чимин, успокойся, — засмеялся Чонгук, и его смех эхом разнёсся по пустой раздевалке. — Ты приезжаешь на два дня, а не на месяц. Зачем тебе целый чемодан? — Будто ты меня не знаешь! — гордо ответил Чимин, и Чонгук буквально увидел, как его друг в этот момент прижимает руку к груди. — Ты невыносим. — Я знаю. — хихикнул в трубку омега. — Ладно, мне надо идти, мама зовёт обедать! — До завтра, — Чонгук улыбнулся и отключился, всё ещё чувствуя тепло от голоса друга. Он убрал телефон в карман штанов, поправил футболку, одёрнул штаны — они снова сползли, — и уже собирался выйти, когда дверь раздевалки открылась. Чонгук поднял глаза, ожидая увидеть Юнги с бутылкой воды или кого-то из одноклассников-омег. Но это была Рюджин. Она стояла в дверях, и свет из коридора падал на неё сзади, создавая эффект силуэта — как в кино, когда злодей появляется в самый неподходящий момент. Её длинные тёмные волосы собраны в хвост. Глаза, подведённые чёрным, смотрели остро, оценивающе. Губы, покрытые блеском, были растянуты в улыбке — сладкой, как сироп, но с тем самым ядовитым послевкусием, которое Чонгук уже научился распознавать. Спортивная форма на ней была безупречно чистой — без единой складки, без единого пятнышка, — и сидела как влитая. Облегающий белый топ подчёркивал её фигуру — тонкую талию, высокую грудь, — а короткие чёрные шорты открывали длинные, стройные ноги. На запястье поблёскивал золотой браслет, подарок от матери на шестнадцатилетие. Она выглядела так, будто только что сошла с обложки спортивного журнала — идеальная, отточенная, фальшивая. За её спиной маячили две верные подружки — та, с короткой стрижкой (её звали Соджи, и она была бетой), и та, с высоким хвостом (Мия, омега, которая во всём подражала Рюджин). Они остановились в коридоре, как стража, как две тени, и их глаза следили за каждым движением. — Чонгук, — произнесла Рюджин, и её голос был сладким, как патока, но Чонгук уже знал: под этой сладостью скрывается яд. — Можно тебя на минутку? Наедине? Чонгук убрал рики в карманы штанов и выпрямился. Его сердце забилось быстрее — инстинктивная реакция на опасность, — но он не показал страха. Он научился этому за последние полтора месяца. Страх — это нормально. Показывать его — нет. — Что тебе нужно, Рюджин? — спросил он, и его голос прозвучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Просто поговорить. — Она сделала шаг вперёд, и её кроссовки — белые, идеально чистые, — простучали по плитке. Дверь за ней закрылась, отрезая их от коридора, от подружек, от всего мира. — По-дружески. Без свидетелей. Один на один. — Мы не друзья. — Знаю. — Она остановилась в паре метров от него и скрестила руки на груди — жест, который одновременно показывал уверенность и закрытость. — Но это не значит, что мы не можем общаться. Я просто хотела спросить... как тебе бал? Понравился? Чонгук нахмурился. Вопрос прозвучал безобидно, но он знал: Рюджин никогда не задаёт безобидных вопросов. У каждого её слова есть скрытый смысл. У каждой её улыбки — скрытая угроза. — Бал? При чём здесь бал? Это было несколько дней назад. — Ну, ты был там с Киеном, а уехал с близнецами. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то хищное, что-то, напоминающее кошку, играющую с мышью перед тем, как съесть её. — Довольно... смелый ход. Особенно для новенького. Для омеги, который в школе всего полтора месяца. Ты не боишься, что о тебе пойдут слухи? Они уже ходят, знаешь ли. — Мне плевать на слухи, — ответил Чонгук, и это было правдой. После всего, что случилось — после аварии Хосока, после больницы, после признаний Юнги, после танца с близнецами, — слухи казались чем-то мелким. Незначительным. Как жужжание комара. — Правда? — Рюджин притворно удивилась, и её брови — идеально оформленные, — приподнялись. — А зря. Слухи могут быть... опасными. Особенно когда они доходят до нужных людей. До тех, кто может повлиять на твою жизнь. Например, до госпожи Ким — матери близнецов. Чонгук замер. Сердце пропустило удар. — Что ты имеешь в виду? — Только то, что я знаю, — она сделала ещё шаг, и теперь они стояли совсем близко, — что моя мать звонила госпоже Ким. В воскресенье утром. Они... друзья. Состоят в одном благотворительном комитете. И моя мать поздравила госпожу Ким с тем, что её сыновья нашли себе омегу. — последнее слово она выделила. — Представляешь? Чонгук почувствовал, как кровь отливает от лица. — Это ты рассказала ей. — Я? — Рюджин прижала руку к груди в жесте оскорблённой невинности. — С чего ты взял? Я просто описала бал своей маме. Рассказала, как всё прошло. Какие были платья, какая музыка, кто с кем танцевал. И упомянула — просто вскользь, — что близнецы Ким танцевали с новеньким омегой. И что потом они втроём уехали на байках. Разве это секрет? Половина школы это видела. — Ты сделала это специально, — сказал Чонгук, и его голос стал твёрже. — Ты знала, что твоя мать позвонит госпоже Ким. Ты знала, что это вызовет скандал. Ты хотела навредить мне. И близнецам. — Ах, близнецы! — Рюджин всплеснула руками, и её браслет звякнул. — Ты так о них печёшься! Они, наверное, очень благодарны тебе за это. А ты знаешь, что о них говорят? Знаешь, какие слухи ходят о братьях Ким уже несколько лет? — Мне неинтересно. — А зря. — Она понизила голос до заговорщицкого шёпота, и её глаза блеснули. — Говорят, что они спят вместе. Как любовники. Представляешь? В одной постели. Уже несколько лет. Чонгук сжал кулаки. Его ногти впились в ладони, оставляя следы. Ваниль вокруг него стала тяжелее — не от страха, а от злости. От чистой, незамутнённой ярости, которая поднималась из глубины души. — Это не твоё дело, — произнёс он, и каждое слово падало, как камень. — Значит, правда, — усмехнулась Рюджин. — Я так и думала. И ты с ними. Третий лишний. Или не лишний? Может, ты — их игрушка? Развлечение на пару вечеров? Пока не надоешь? — Замолчи. — А может, ты просто пользуешься ими? — продолжала она, не обращая внимания на его предупреждение. — Новенький омега из Пусана — без связей, без денег, без статуса, без положения в обществе. И вдруг — два богатых наследника, два самых завидных альфы школы. Удобно, правда? Подцепить сразу двоих. Обеспечить себе будущее. Материально и... физически. — Я блять сказал: замолчи! — голос Чонгука прогремел по раздевалке, и эхо заметалось между шкафчиками. Его ваниль стала гуще, тяжелее, и Рюджин на секунду отступила — всего на полшага, но достаточно, чтобы Чонгук понял: она почувствовала. Рюджин улыбнулась — холодно, победно. Она добилась того, чего хотела. — Ладно, ладно, — она подняла руки в примирительном жесте, но в её глазах плясали бесенята. — Я просто хотела предупредить тебя. По-дружески. Она развернулась и направилась к выходу. Её шаги — лёгкие, уверенные, — простучали по плитке. У двери она остановилась и бросила через плечо: — Кстати, Киен — хороший парень. Жаль, что ты его используешь. Он заслуживает лучшего. И вышла. Дверь захлопнулась, и Чонгук остался один. Его сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках, а руки дрожали — то ли от злости, то ли от страха, то ли от того и другого одновременно. Он прижался спиной к холодному металлу шкафчика и закрыл глаза, пытаясь успокоиться. *** Волейбольный матч начался в середине урока, когда господин Пак закончил делить учеников на команды. — Так, внимание! — крикнул он, и его свисток пронзительно засвистел, перекрывая гул голосов. — Команда А — синяя сторона. Команда Б — белая. Играем до двадцати пяти очков, разница — два очка. Без грубости, споров и пререканий с судьёй. Судья сегодня — я. Всем ясно? — Да! — хором ответили ученики. Чонгук и Юнги оказались в одной команде — команде Б, на белой стороне площадки. Они стояли на задней линии, переглядываясь и что-то обсуждая вполголоса. Юнги крутил в руках мяч, пробуя его на вес, и на его губах играла лёгкая улыбка. Чонгук разминал пальцы, готовясь к подаче, и чувствовал, как адреналин начинает циркулировать по венам. Никто не ожидал от них чего-то особенного. Чонгук был новеньким — про него знали только то, что он из Пусана, что пахнет ванилью и что за ним бегают близнецы. Юнги считался «болезненным» после двухнедельного отсутствия — про него знали, что он язвительный, дерзкий и что он сидел у постели Хосока все дни напролёт. Соперники не воспринимали их всерьёз. Зря. Первый же мяч, который принял Юнги — быстрый пас от связующего, — он отбил с такой точностью, что тот приземлился ровно в угол площадки. В ту самую мёртвую зону, куда никто из соперников не добежал. Мяч ударился о пол с глухим стуком и отскочил в стену. Очко. — Что за... — пробормотал кто-то из команды А. После перехода, мяч оказался у Чонгука. Он подбросил мяч в воздух, прыгнул — его тело вытянулось в струну, мышцы напряглись, футболка задралась, открывая полоску бледной кожи, — и ударил. Мяч полетел с такой скоростью и таким вращением, что принимающий просто не смог его отразить — он упал, попытавшись принять, но мяч отскочил от его рук и улетел в аут. Ещё очко. На этот раз он сделал обманное движение — показал, что будет бить сильно, а сам мягко перебросил мяч через сетку, прямо в пустой угол. Соперники даже не среагировали. Ещё очко. Зал загудел. Ученики, которые до этого лениво наблюдали за игрой, сидя на скамейках у стен, начали оживляться. Кто-то засвистел. Кто-то захлопал. Кто-то закричал: «Давай, новенький!» — Что за... — пробормотал Тэхен, который стоял на боковой линии в команде соперников. Он был в синей форме — широкие шорты и футболка, которая обтягивала его плечи, — и его тёмные глаза расширились. — Ты это видел? — Видел, — ответил Тэйлор, стоявший рядом. Его карамельные глаза, за стёклами очков внимательно следили за Чонгуком. — у Чонгука чертовски хорошая подача. — Серьёзно? — толкнул своим локтем брата, а потом закинул руку на плечо. — Мне кажется, что когда мы с тобой выйдем против него, то у нас шансов со всем не будет. — Тэй усмехнулся краюшком губ. Со словами брата был полностью согласен. Потому, что тут никак не выдержать такой красоты. А что по игре можно сказать? Чонгук действительно играл блестяще. Он двигался по площадке с грацией — быстро, легко, неуловимо, как вода, как ветер, как что-то, что невозможно поймать. Его худощавая фигура мелькала между игроками, и каждый его удар был выверен до миллиметра. Он читал игру на два шага вперёд — знал, куда полетит мяч, куда побежит соперник, где будет открытая зона. Это было похоже на танец — сложный, продуманный, отточенный годами тренировок. Когда он прыгал — а прыгал он высоко, очень высоко, — его футболка задиралась, открывая полоску бледной кожи на животе, на пояснице. Мышцы напрягались, перекатывались под кожей, и в этот момент он был похож на скульптуру — совершенную, живую, дышащую. Штаны на низкой посадке сползали при каждом резком движении, каждом прыжке, каждом падении за мячом, и резинка чёрных стрингов становилась видна — тонкая полоска, пересекающая поясницу. Его светлые кудри развевались в воздухе, когда он прыгал, и прилипали к влажному лбу, когда он приземлялся. Тэхен, сам того не замечая, сглотнул. Его перец стал тяжелее, острее, и несколько игроков из его собственной команды неосознанно отодвинулись. — Он потрясающий, — прошептал он, не в силах оторвать взгляд от Чонгука. — Я знал это с первого дня. Но сейчас... сейчас это просто невыносимо. Я не могу на это смотреть и не... — ...не хотеть его, — закончил Тэйлор, и его сандал тоже стал тяжелее. Теплее. С нотками амбры и мускуса. — Я знаю. Я чувствую то же самое. Юнги тоже был великолепен. Он играл более технично, чем Чонгук, — меньше прыжков, больше точных пасов и хитрых обманных ударов. Его огромная футболка развевалась при каждом движении, как парус, а короткие шорты открывали стройные, мускулистые ноги, которые привлекали взгляды половины зала. Он читал игру как шахматист — на три хода вперёд, — и каждый его пас был идеален. Мяч летел именно туда, куда нужно, именно с той силой, с какой нужно, именно в тот момент, когда нужно. Хосока, который сейчас лежал в больнице, наверное, разорвало бы от гордости. И от ревности. Определённо. Гарант в сто процентов! — Твой парень сейчас, наверное, места себе не находит, — заметил Чонгук, когда они с Юнги на секунду оказались рядом во время смены позиций. — Пусть помучается, — усмехнулся Юнги, но его глаза блеснули. — Ему полезно. Врачи сказали, что положительные эмоции ускоряют выздоровление. А ревность — это очень положительная эмоция. — Ты садист. — Я знаю. Игра продолжалась. Счёт рос — 10:5, 15:8, 20:12 — в пользу команды Чонгука и Юнги. Соперники начали нервничать, делать ошибки, ссориться между собой. Их капитан — высокий альфа из 11-А, — кричал на своих игроков, размахивал руками, но это не помогало. Чонгук и Юнги были неудержимы. В какой-то момент Чонгук прыгнул особенно высоко — выше, чем когда-либо, — и его тело на секунду зависло в воздухе, как в замедленной съёмке. Солнце, лившееся сквозь окна, осветило его фигуру — тонкую талию, изогнутую спину, взметнувшиеся волосы. Удар. Мяч вонзился в площадку соперников с такой силой, что звук разнёсся по всему залу. 25:15. Игра окончена. Свисток господина Пака пронзительно засвистел. — Команда Б побеждает! — объявил он. — Поздравляю.Отличная игра ребята, а команда А — дополнительные круги на следующей неделе! Победители закричали, засвистели, захлопали. Чонгук, тяжело дыша, упёр руки в колени. Пот стекал по его вискам, капал на пол. Грудь вздымалась. Футболка прилипла к телу, насквозь мокрая, и облепила каждую мышцу, каждый изгиб. Штаны сползли так низко, что резинка была видна полностью, и несколько альф из команды соперников — и не только соперников, — засмотрелись. Тэхен смотрел на него — и не мог отвести взгляд. Его глаза, тёмные и глубокие, следили за каждой каплей пота, стекающей по шее Чонгука. За каждым вздохом, поднимающим его грудь. За каждым движением, когда он поправлял волосы, убирая их со лба. Тэйлор стоял рядом — и молчал, но его молчание было красноречивее любых слов. Его сандал стал густым, тёплым, почти осязаемым. Он смотрел на Чонгука и думал о том, как тот выглядел в раздевалке вчера — полураздетый, дрожащий, с этими чёрными стрингами, выглядывающими из-под штанов. И сейчас — мокрый от пота, разрумянившийся, тяжело дышащий, — он был ещё более... привлекательным. Ещё более желанным. Ещё более их. — Мы должны... — начал Тэхен, и его голос прозвучал хрипло. — ...поговорить с ним? — закончил Тэйлор, не отрывая взгляда от Чонгука. — Я хотел сказать «увести его в раздевалку и целовать до потери сознания», но «поговорить» тоже подойдёт. — После урока, — сказал Тэйлор, и в его голосе прозвучала сталь. — Он, кажется, идёт переодеваться. — Он идёт в нашу раздевалку? — Тэхен удивлённо поднял брови. — Он устал. Он не смотрит, куда идёт. — Тэйлор чуть усмехнулся. — Похоже, наш бельчонок опять перепутает двери. *** После игры Чонгук, уставший, но довольный — адреналин всё ещё бурлил в крови, а сердце всё ещё колотилось в груди, — направился в раздевалку. Его мышцы ныли от нагрузки, но это была приятная усталость, та, которая бывает после хорошей тренировки. Он думал о том, как здорово они с Юнги сыграли — как будто репетировали годами, хотя никогда раньше не играли вместе. Думал о том, как приятно было чувствовать командный дух, поддержку, азарт. Думал о том, что Чимин завтра приезжает — наконец-то. Думал о близнецах, которые смотрели на него весь матч, не отрываясь. Мысли путались, смешивались, накладывались друг на друга, и он, не глядя, толкнул первую попавшуюся дверь раздевалки. Внутри было тихо и пусто. Шкафчики стояли рядами — металлические, выкрашенные в тёмно-синий цвет, с номерами, выбитыми на табличках. Скамьи были свободны. В дальнем углу гудел автомат с полотенцами — низкий, монотонный звук. Пахло мылом, паром, дезодорантами и чем-то ещё. Чонгук этого не заметил. Он слишком устал. Его сознание было затуманено усталостью и адреналином. Он подошёл к свободному шкафчику — кажется, номер 23, — открыл его, даже не заметив, что внутри лежат чьи-то вещи. Чья-то чёрная футболка. Чей-то ремень. Чей-то телефон. Он начал стаскивать футболку. Мокрая ткань прилипла к телу, как вторая кожа, и ему пришлось потянуть сильнее. Футболка задралась, открывая изгиб спины — тонкую талию, острые лопатки, позвоночник, проступающий под бледной кожей, как нитка жемчуга. Мышцы напряглись под кожей, когда он потянулся вверх, и в этом движении было что-то грациозное, танцевальное, завораживающее. Штаны сползли ещё ниже — настолько низко, что резинка чёрных стрингов стала видна полностью. Тонкая полоска ткани, пересекающая поясницу. Бледная кожа над ней. И две ямочки Венеры, которые выглядывали из-под резинки. Ткань стрингов была кружевной — чёрное кружево на бледной коже, — и она резко контрастировала с серым трикотажем штанов. — Чонгук. Голос раздался сзади. Низкий. Спокойный. Знакомый до мурашек, до дрожи в коленях, до того самого трепета, который возникал каждый раз, когда Чонгук слышал этот голос. Чонгук замер. Его руки, всё ещё державшие футболку, застыли в воздухе. Сердце пропустило удар. А потом забилось в бешеном ритме — так быстро, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Он медленно обернулся. Тэйлор стоял в паре метров от него. Только что из душа. В одном полотенце, обёрнутом вокруг бёдер — низко, открывая косые мышцы живота и дорожку тёмных волос, уходящую вниз. Его светлые волосы были мокрыми и зачёсанными назад, открывая точеное лицо — высокие скулы, прямой нос, чётко очерченные губы. Капли воды стекали по шее, по ключицам, по груди — подтянутой, с рельефными мышцами, которые обычно скрывала одежда. Капли скользили вниз, по животу, по кубикам пресса, и исчезали в складках полотенца. Очков на нём не было, и без них его лицо казалось другим. Но взгляд — карамельные глаза, глубокие и пронзительные, — был таким же острым, как всегда. Даже острее. Он смотрел прямо на Чонгука — на его застывшую позу, на футболку, задранную до груди, на голую спину, на стринги, выглядывающие из-под штанов, на ямочки на пояснице. Смотрел и не мог отвести взгляд. Чонгук открыл рот, но не смог произнести ни слова. Голос пропал. Язык прилип к нёбу. — Ты ошибся дверью, бельчонок, — сказал Тэйлор. Его голос был ровным, но в нём слышалось что-то новое. Что-то, чего Чонгук не слышал раньше — даже вчера, даже в тот момент, когда Тэйлор коснулся его спины. Жар. Настоящий, обжигающий жар, пробивающийся сквозь привычную сдержанность. — Это раздевалка для альф. — Я... — голос Чонгука сорвался. Он прокашлялся и попытался снова. — Я не заметил. Я просто... я устал после игры и... и задумался о Чимине и... и перепутал. Я не специально. Я сейчас уйду. — Не уходи. Два слова. Всего два слова, произнесённых спокойным, ровным голосом. Но в них было столько всего — столько невысказанного, столько подавленного, столько ждущего, — что Чонгук замер на месте. — Ты великолепно играл, — сказал Тэйлор, делая шаг вперёд. Его босые ноги бесшумно ступали по плитке, и капли воды всё ещё стекали по его телу. — Спасибо, — прошептал Чонгук, всё ещё не в силах пошевелиться. Тэйлор сделал ещё шаг. Теперь между ними было меньше метра — расстояние, на котором Чонгук чувствовал его запах. Сандал. С нотами амбры, мускуса и чего-то сладкого — ванили? Нет, это была его собственная ваниль, которая стала слаще, как только Тэйлор приблизился. Их запахи смешивались, переплетались, создавали что-то новое. Чувствовал тепло его тела — Тэйлор, только что из горячего душа, излучал жар. Чувствовал его взгляд — прожигающий, раздевающий, собственнический. Чувствовал его присутствие — мощное, подавляющее, но в то же время... безопасное. — Твоя спина... — сказал Тэйлор, и его голос стал ниже, глубже, интимнее. — Ты даже не представляешь, что со мной делаешь. — Я... — И вчера, — продолжал Тэйлор, делая ещё полшага, — вчера в раздевалке. Ты стоял передо мной, полураздетый, дрожащий. — сказал шёпотом Тэй. — и опять ты сегодня заходишь в раздевалку для альф. — и усмехается. Чонгук сглотнул. Его горло пересохло. Сердце колотилось так, что, казалось, его можно было услышать в другом конце раздевалки. — Я не специально. — прошептал он, и слова сорвались с губ прежде, чем он успел их остановить. — Тэй, я кое о чем думал... Тэйлор замер. Его глаза — карамельные, глубокие, — расширились на долю секунды. А потом в них вспыхнул огонь. Настоящий. Голодный. Собственнический. — О нас? — спросил он, и его голос прозвучал ниже, чем когда-либо. — Да, — выдохнул Чонгук. Он не договорил. В этот момент дверь раздевалки открылась снова, и вошёл Тэхен. Он был в спортивных штанах и футболке, но футболка была мокрой от пота и прилипла к его широкой груди, подчёркивая каждую мышцу — большие грудные, рельефный пресс, косые мышцы живота. Его тёмные волосы были растрёпаны, как будто он только что провёл по ним рукой. Глаза горели — тем же самым тёмным огнём, который Чонгук видел вчера. Который он видел на балу. Который он видел каждый раз, когда Тэхен смотрел на него. Тэхен замер на пороге, оценивая сцену: Чонгук, застывший с задранной футболкой, с голой спиной, в сползших штанах, открывающих стринги. Тэйлор, в одном полотенце, стоящий вплотную к омеге. — О, — сказал он, и его губы растянулись в медленной, хищной, но при этом нежной улыбке. — А я думал, куда вы оба пропали. А вы оба здесь. — Тэхен, — начал Тэйлор, — мы как раз... — Я вижу, — перебил Тэхен, закрывая дверь и прислоняясь к ней спиной. Щёлкнул замок. — Гук-и перепутал раздевалки. —пауза в пару секунд. — Снова. — Это случайность, — прошептал Чонгук, наконец опуская руки. Футболка упала на пол с влажным шлепком. Он остался стоять с голым торсом — бледная кожа, острые ключицы, тонкая талия, чёрные кружевные стринги, выглядывающие из-под серых штанов. — Я не специально. Я просто задумался и... — Тсс, — Тэйлор приложил палец к его губам, заставляя замолчать. Прикосновение было лёгким, как дуновение ветра, но Чонгук почувствовал, как по телу пробегает дрожь — от кончиков пальцев до позвоночника, до самой поясницы. — Мы знаем. Мы знаем, что ты не специально это делаешь Чонгук. Но.. — Но ты не представляешь, как это сводит блять с ума. — закончил Тэхен, отходя от двери и приближаясь. Его шаги были медленными, размеренными, как у хищника, приближающегося к добыче. Чонгук стоял, не в силах пошевелиться. Два альфы — один в полотенце, мокрый после душа, с каплями воды на плечах; другой в мокрой футболке, потный после игры, с горящими глазами, — стояли по бокам от него. Их запахи — сандал и перец — смешивались, заполняли раздевалку, окутывали его со всех сторон, проникали в лёгкие, в кровь, в сознание. Их глаза — карамельные и тёмные, — смотрели на него с голодом, желанием, нежностью. С чем-то, что было больше, чем просто влечение. Тэйлор протянул руку и коснулся спины Чонгука, которую только что видел, изгибающейся, мокрой от пота, с проступающим позвоночником. Его пальцы — прохладные после душа, — провели по позвоночнику. Медленно. Почти невесомо. От основания шеи до поясницы, до того самого места, где резинка стрингов пересекала кожу. — Такой гладкий. — прошептал Тэйлор, и его голос был полон восхищения, благоговения, почти молитвы. — Бельчонок, тебя до смерти хочется затискать, — добавил Тэхен, и его рука легла на талию Чонгука, туда, где штаны сползли особенно низко. Его пальцы — горячие, обжигающие, — скользнули под резинку стрингов. Самую малость. На сантиметр. Но достаточно, чтобы Чонгук ахнул и его тело непроизвольно дёрнулось навстречу. — что же ты с нами делаешь, а малыш? — Тэхен провел кончиком носа по ушку омеги. — Мы не сделаем ничего, чего ты не захочешь, — сказал Тэйлор, и его рука переместилась с позвоночника на плечо Чонгука, слегка сжимая его. Успокаивающе. Защищающе. — Если ты скажешь «уйдите» — мы уйдём. Если скажешь «останьтесь» — мы останемся. Выбор за тобой. — Всегда за тобой, — подтвердил Тэхен, и его дыхание обожгло ухо Чонгука. — Всегда. Что бы ни случилось. Чонгук закрыл глаза. Вдох. Выдох. Его сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках, а ваниль — сладкая, густая, тяжёлая, как сироп, — заполнила всю раздевалку, смешиваясь с сандалом и перцем, создавая аромат, от которого у всех троих кружилась голова. « — Уйдите», — подумал он. Но не сказал. « — Останьтесь», — подумал он. Но не сказал. Вместо этого он просто стоял. Между ними. Не двигаясь. Не убегая. Просто стоял — полураздетый, дрожащий, уязвимый, — и позволял им быть рядом. И его молчание было ответом. Ответом, который они поняли без слов. Тэйлор наклонился и коснулся губами его плеча — легко, почти невесомо, как пёрышко, как дуновение ветра. Его губы были прохладными после душа, но дыхание — горячим. Тэхен, с другой стороны, поцеловал его в шею — чуть ниже уха, там, где кожа была особенно чувствительной, где бился пульс. Его губы были горячими, обжигающими, и Чонгук вздрогнул, и из его горла вырвался тихий, сдавленный стон. — Мы ждали этого, — прошептал Тэйлор, оторвавшись от его плеча. — Так долго. Черт... — Мы будем нежными, — добавил Тэхен, и его губы скользнули по шее Чонгука, оставляя влажную дорожку. Чонгук открыл глаза. Посмотрел на Тэйлора — на его мокрые волосы, на капли воды, всё ещё стекающие по груди, на серьёзные, горящие глаза. Посмотрел на Тэхена — на его растрёпанные волосы, на нахальную, но теперь почти нежную улыбку, на тёмные глаза, в которых плескался океан желания. — Я ещё не готов, — прошептал он, и его голос дрогнул, но был твёрдым. — Ко всему, что вы хотите. Но... — он облизал пересохшие губы, — ...но я не хочу, чтобы вы уходили. Прямо сейчас, я не хочу быть один. Тэхен и Тэйлор переглянулись. Их глаза встретились — карамельные и тёмные, — и между ними пробежал безмолвный разговор. Короткий. Понимающий. И они улыбнулись. — Этого достаточно, — сказал Тэйлор. — Более чем. Они не ушли. Но и не пошли дальше. Они просто стояли рядом — два альфы, два брата, две половинки одного целого, — и держали Чонгука в кольце своих рук. Тепло и безопасно. . Тэйлор накинул свою чистую футболку на плечи Чонгука, укрывая его от прохладного воздуха раздевалки. Футболка была мягкой, тёплой после глажки, и пахла им — сандалом, чистотой, чем-то, что Чонгук не мог назвать, но что заставляло его сердце биться быстрее. Тэхен поднял с пола его мокрую футболку, отжал её и протянул Чонгуку. — Одевайся, бельчонок, — сказал он, и его голос был тёплым, бархатным. — Здесь холодно. А ты всё ещё дрожишь. — Это не от холода, — прошептал Чонгук, и Тэхен улыбнулся — не нахально, а нежно. — Я знаю. Чонгук оделся — быстро, смущаясь, чувствуя их взгляды на себе. Тэйлор и Тэхен тактично отвернулись, пока он натягивал сухую футболку и поправлял штаны. Тэйлор снял полотенце и оделся за шкафчиком — Чонгук слышал шуршание ткани, но не смотрел, хотя искушение было велико. Тэхен стянул мокрую футболку и натянул свежую — Чонгук всё же мельком увидел его обнажённый торс и поспешно отвёл глаза. Вскоре они втроём вышли из раздевалки. В коридоре уже было пусто — уроки закончились, ученики разошлись кто по домам, кто по дополнительным занятиям. Солнце клонилось к закату, заливая школьный двор золотым светом. — Тебя подвезти? — спросил Тэйлор, поправляя очки, которые снова заняли своё место на переносице. — Нет, спасибо, — ответил Чонгук. — Я на автобусе. Мне нужно... подумать. О многом. — Думай, — кивнул Тэхен. — Но не слишком долго. А то мы заскучаем. И начнём придумывать новые способы случайно встретиться с тобой в раздевалке. — Вы невыносимы, — Чонгук покачал головой, но его губы дрогнули в улыбке. — С тобой — никогда, — ответил Тэйлор. — Ты делаешь нас... лучше. Чонгук посмотрел на них — на этих двух невозможных, раздражающих, пугающих, притягательных альф. На Тэхена, который сейчас смотрел на него без обычной насмешливости, а с теплотой. На Тэйлора, который смотрел на него с нежностью, пробивающейся сквозь привычную сдержанность. — Спасибо, — тихо сказал он. — За то, что ждёте. За то, что не давите. — Это тебе спасибо, — ответил Тэйлор. — За то, что дал нам шанс. Они попрощались у выхода из школы. Чонгук пошёл к автобусной остановке, чувствуя спиной их взгляды. Он знал, что они смотрят ему вслед — Тэхен, наверное, с улыбкой, Тэйлор — с тем самым глубоким, проникающим взглядом. И от этого на душе было... тепло. Не страх. Не смущение. Тепло. Он сел в автобус, прислонился лбом к стеклу и закрыл глаза. В голове крутились картинки прошедшего дня. А кожа до сих пор горела от их прикасновений и поцелуев. И он, Чонгук, снова не сказал «уйдите». « — Что со мной происходит?» — подумал он, но ответ уже знал. Ответ был простым и сложным одновременно. Ответ был в двух парах глаз — карамельных и тёмных. В двух запахах — сандале и перце. В двух голосах — спокойном и страстном. Ответ был в них.