Битая Посуда Ревности

Дверь закрылась слишком громко. Йеджи даже не успела снять обувь, когда увидела Рюджин. Та стояла в коридоре, будто ждала этого момента весь вечер. Глаза — красные. Не от слёз. От злости. — Сколько раз ты сегодня смеялась с ней? — спросила Рюджин. Хван медленно выдохнула. — Я устала. Давай не сегодня. — Конечно, — горько усмехнулась Шин. — С ней ты не устаёшь. Эти слова ударили сильнее, чем пощёчина. Йеджи резко повернулась. — Ты вообще слышишь себя? Юна — моя подруга. — А я тогда кто? — голос брюнетки дрогнул. — Тень? Та, которая просто ждёт, пока ты наиграешься? Рыжеволосая девушка схватила стакан со стола и с силой поставила обратно — он треснул и рассыпался. Осколки блеснули под светом лампы. — Перестань делать из меня монстра! — Тогда почему мне так больно?! — сорвалась Рюджин. — Почему каждый раз, когда ты смотришь не на меня, у меня внутри будто что-то ломают? Тишина стала оглушающей. Йеджи отвернулась, провела рукой по волосам. Она тоже была на грани. — Потому что ты не веришь мне, — тихо сказала она. — И это убивает сильнее, чем ревность. Рю шагнула ближе. — А знаешь, что убивает меня? — прошептала она. — Что я люблю тебя так сильно, что мне стыдно за это. Чашка полетела в стену. Потом тарелка. Грохот, звон, крики — и вдруг всё оборвалось. Джи резко развернулась и прижала Джин к холодильнику. Не из страсти. Из отчаяния. Лоб к лбу. Дыхание рваное. — Посмотри на меня, — прошептала она. — Только на меня. Поцелуй был болезненным, почти злым. В нём не было нежности — только страх потерять и ярость от того, что уже теряешь. Рюджин задрожала, но не отстранилась. Хван перехватила её руки, подняла над головой — не контролируя, а будто удерживая саму реальность, чтобы та не развалилась окончательно. И вдруг остановилась. Отстранилась первой. — Если мы продолжим, — глухо сказала она, — мы сломаем друг друга окончательно. Шин осталась прижатой к холодному металлу. Глаза блестели. — А если остановимся, — прошептала она, — я не уверена, что переживу это. —————————— Её слова повисли в воздухе, хрупкие и прозрачные, как первый лёд. «А если остановимся, я не уверена, что переживу это». Это был не вызов, а мольба. И в ней что-то в Йеджи надломилось, сменив ярость на тихое, всепоглощающее откровение. Она отстранилась, но лишь на сантиметр, чтобы увидеть лицо Рюджин без искажений гнева. Слёзы наконец выступили на её ресницах, делая глаза огромными и беззащитными. Взгляд Йе смягчился. — Прости, — выдохнула она, и это слово было тёплым облаком в пространстве между ними. — Прости, что заставила тешь так думать. Вместо поцелуя она сначала коснулась лба младшей своим. Просто прижалась, закрыв глаза, позволяя их прерывистому дыханию синхронизироваться. Напряжение в теле Рюджин дрогнуло, но не отпустило. Тогда рыжеволосая медленно, давая ей время отстраниться, провела большим пальцем по мокрой щеке, сметая слезу. Движение было таким медленным, таким преднамеренным, что брюнетка невольно прикрыла глаза, и ещё одна слеза скатилась по её пальцу. — Я здесь, — прошептала старшая. — Смотри на меня. Только на меня. Я никуда не ухожу. Их губы встретились снова, но теперь это не было столкновением. Это было возвращением домой. Поцелуй был солёным от слёз, дрожащим, бесконечно осторожным. В нём была вся невысказанная боль и всё невыраженное обещание. Йеджи чувствовала, как дрожь в теле Рю постепенно сменялась глубокой, сдерживаемой годами усталостью. Хван мягко освободила её руку, которую всё ещё инстинктивно прижимала к холодильнику, и переплела с ней свои пальцы. — Пойдём, — тихо сказала она. — Не здесь. Она увела её с кухни, прочь от осколков и холода, в полумрак спальни. Там она не стала торопить события. При свете уличного фонаря, падающего из окна, она раздела Рюджин не в порыве страсти, а с благоговением, как будто снимая доспехи после долгой битвы. Каждый прикосновение был вопросом и ответом: «Можно?» — «Да». Когда они оказались на кровати, кожа к коже, Йеджи не набрасывалась. Она обвила её, прижала к себе так тесно, как только могла, будто пытаясь защитить от всего мира, включая их самих. Её ладони скользили по спине Шин, не требуя, а утешая. Сотрясающие рыдания, наконец, вырвались у Рюджин наружу, и Хван просто держала её, целуя в висок, в мочку уха, шепча бессвязные слова утешения. — Всё хорошо, я здесь, я с тобой, я никуда. Только когда рыдания сменились глубокими, прерывистыми вздохами, прикосновения старшей стали постепенно меняться. Они стали исследовательскими, благодарными. Она целовала каждую знакомую родинку, впадинку ключицы, след от старого шрама — напоминая и себе, и ей о каждой истории, каждой прожитой вместе минуте, которая привела их сюда. Когда её пальцы, наконец, коснулись самой сокровенной нежности, это было не вторжением, а вопросом. И Рюджин ответила не словами, а тихим, сдавленным звуком где-то между стоном и вздохом облегчения, вгибаясь в её ладонь. Это было медленно, почти болезненно неторопливо. Рыжеволосая читала её тело как открытую книгу, ловя каждое изменение дыхания, каждый вздрагивающий мускул, отдавая всю себя в этот момент искупления. Пик наступил не взрывом, а медленным, всеохватывающим разливом тепла. Шин не кричала. Она замерла, её пальцы впились в простыни, а потом обмякла, выдохнув всё оставшееся напряжение в тихом, сломанном шепоте её имени: «Йеджи…». Хван почувствовала, как её собственные глаза наполняются влагой. Она притянула её к себе, укутала одеялом, завершая в кокон безопасности. Они лежали, прислушиваясь к биению сердец, постепенно замедляющихся до общего, умиротворённого ритма. На кухне всё ещё лежали осколки. Слова, сказанные в гневе, всё ещё висели в воздухе. Но здесь, в этой тишине, в этой хрупкой нежности после бури, было что-то новое. Не решение, а начало. Не обещание, что будет легко, а тихое знание, что даже сломанные вещи можно собрать заново, если делать это вместе, с бесконечным терпением и этой новой, обретённой через боль, нежностью.