Шум вечеринки, смех, музыка — всё это осталось за массивной дверью спальни Йеджи. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Рюджин. Воздух пахнул дорогими духами, сандалом и чем-то неуловимо опасным. Хван отпустила её запястье, которое сжала в лифте, и неспешно обошла Рюджин, будто оценивая добычу. Её глаза, холодные и насмешливые, скользили по школьной форме, заношенному свитеру, по лицу, на котором пылали пятна стыда и гнева.

Шин отступила назад, наткнувшись спиной на холодный металл своего открытого шкафчика. Старшая не отставала, мягко поставив термос на ближайшую полку. Коридор окончательно опустел, и тишину нарушало только их учащенное дыхание. — Я не краснею, — слабо возразила Рюджин.

Дверь закрылась слишком громко. Йеджи даже не успела снять обувь, когда увидела Рюджин. Та стояла в коридоре, будто ждала этого момента весь вечер. Глаза — красные. Не от слёз. От злости.

— Ты носишь мой голос в каждом своём сне, — сказала она. — Ты зовёшь меня даже тогда, когда спишь слишком глубоко, чтобы это помнить. Я слышу тебя там, где я есть теперь. Рюджин зажмурилась, чтобы не расплакаться — но слёзы всё равно упали. — Я просто хочу тебя обратно.

Йеджи подняла руку и коснулась холодного стального наруча. Когда-то эти руки поднимали её на лошадь, когда она была совсем юной; закрывали собой в сражениях; сжимали меч так крепко, что казалось — сама судьба не сможет их разжать. А теперь… они лежали неподвижно, навеки. — Ты всегда была рядом, — прошептала Хван, голос сорвался. — А я… я смотрела сквозь тебя.