Приручение Золотого Зверя

      В родовом поместье виконта Ханагаки на площади Гросвенор царил тот особенный вид благородного уюта, который создается десятилетиями безупречного вкуса и безграничного богатства. Стены будуара, обтянутые тяжелым нежно-голубым шелком с жаккардовым узором в виде лилий, казалось, поглощали лишние звуки, оставляя лишь мягкий шорох тканей. Высокие потолки, украшенные сложной лепниной с позолоченными лавровыми венками, отражали свет массивных хрустальных люстр, чьи подвески мелодично позвякивали от каждого порыва ветра из открытого окна. Паркет, натертый воском до зеркального блеска, отражал величественные очертания мебели из темного красного дерева. В этой семье омегу не просто любили — его боготворили как редчайшее сокровище, дарованное небесами. Единственный сын, рожденный в глубокой любви и согласии, Такемичи был не просто наследником имени, он был живым сердцем этого дома.       В центре комнаты на низком пуфе, обитом кремовым бархатом, замер Такемичи Ханагаки. Сегодня он напоминал ожившую фарфоровую статуэтку. Его наряд был триумфом портновского искусства: платье в стиле ампир из драгоценного атласа цвета слоновой кости ослепляло своей лаконичной роскошью. Завышенная талия подчеркивалась широкой лентой, расшитой речным жемчугом, а короткие рукава-фонарики открывали фарфоровую белизну кожи. Тяжелый шлейф, декорированный витиеватой вышивкой серебряными нитями и крошечными сапфирами, змеился по ковру, подобно хвосту мифического существа. Корсет, безжалостно затянутый по последней моде, вынуждал его держать спину прямой, как натянутая струна, придавая его облику хрупкое величие. — Умоляю Вас, милорд Такемичи, усмирите сие отчаянное волнение! — Хината, его верная подруга и горничная, чьи пальцы порхали над его прической с ловкостью ткача, обеспокоенно нахмурилась. — Извольте дышать размереннее, ибо если Вы сделаете еще один столь глубокий вздох, мы рискуем повредить драгоценное брюссельское кружево на лифе. Мисье Мицуя сочтет это непростительной оплошностью перед самым выходом в свет!       Хината осторожно закрепила в его вьющихся волосах фамильную тиару. Крупные сапфиры в оправе из белого золота вспыхнули синим пламенем, подчеркивая глубину его глаз. — Мое сердце не находит покоя, Хина, — едва слышно прошептал Такемичи, вглядываясь в свое отражение, которое казалось ему чужим. — Весь этот блеск, сие великолепие... признаться, они страшат меня. Что, если под покровом этих изысканных шелков Ее Величество узрит лишь малодушного, трепещущего плаксу? Боже правый, а если я споткнусь о собственный шлейф и стану предметом насмешек всего Мэйфэйра еще до начала первого танца?       Виконт Ханагаки, наблюдавший за сборами сына у дверей, подошел ближе и мягко положил ладонь на его дрожащее плечо. — Мой дорогой сын, — голос лорда был полон теплоты и отеческого достоинства. — Оставьте эти напрасные страхи. Нынешним днем Вы предстанете перед высшим светом не просто как дебютант, но как истинный Ханагаки. Ваша природная добродетель сияет ярче любых фамильных каменьев. Поверьте моему слову: Тон увидит не пышность уборов, но благородную душу, достойную стать украшением лучшего дома в королевстве.       Сент-Джеймсский дворец напоминал растревоженный улей, облаченный в шелка и бархат. Зал приемов был заполнен до отказа; тяжелый, душный аромат пудры, эссенции диких роз и мускуса висел в воздухе, смешиваясь с нервным шепотом сотен людей. Королева, восседая на троне, казалась воплощением самой власти. Ее платье из золотой парчи было настолько жестким от вышивки, что казалось отлитым из металла, а высокая напудренная прическа была увенчана целым садом из бриллиантовых цветов. Она смотрела на толпу сквозь прищур, и этот взгляд заставлял сердца самых заносчивых аристократов замирать. — Имею честь представить Вашему Величеству... — голос герольда, усиленный великолепной акустикой сводчатого зала, прозвучал подобно трубному гласу, — мистер Такемичи Ханагаки!       Когда Такемичи шагнул на ковровую дорожку, гул голосов мгновенно стих. Было слышно лишь мягкое, благородное шуршание атласа о натертый паркет. Сотни глаз — оценивающих, завистливых, восхищенных — впились в его фигуру. Он шел медленно, каждый шаг давался ему с трудом, но спина оставалась непоколебимой. Когда он достиг подножия трона и опустился в глубоком, безупречно исполненном реверансе, в зале воцарилась такая тишина, что было слышно горение свечей в настенных бра.       Королева медленно, с театральной неспешностью, подняла золотой лорнет. Она изучала его долго, целую вечность, отмечая чистоту линий лица и невинный, но стойкий блеск в глазах. — Подойдите ближе, дитя мое, — прогрохотал ее низкий, властный голос, от которого по спине Такемичи пробежал холодок. Королева протянула руку и коснулась его подбородка кончиком длинного, идеально подпиленного ногтя, вынуждая юношу встретиться с ней взглядом. — В нынешнем сезоне садовники Лондона явили моему взору немало прекрасных бутонов, — произнесла она, и уголок ее губ едва заметно дрогнул в подобии благосклонной улыбки. — Однако сей цветок... сей экземпляр видится Нам поистине редким сортом. В нем нет вульгарного притязания, лишь истинная, безупречная чистота. Она обернулась к притихшему залу и громогласно провозгласила: —Истинный Бриллиант.       Зал единодушно ахнул. Короткое слово королевы в одно мгновение изменило судьбу Такемичи: теперь он официально стал самой желанной, самой обсуждаемой и самой недосягаемой партией этого сезона.       Пока в Сент-Джеймсском дворец гремели овации, в Ист-Энде, в стенах закрытого джентльменского клуба «Белый лебедь», царила иная атмосфера. Здесь воздух был серым от густого сигарного дыма, пах горьким элем и застоявшимся потом азарта. Стены, обитые облезлой кожей, были увешаны головами затравленных оленей, а свет давали лишь несколько коптящих ламп.       Манджиро, или же Майки его прозвище среди самых близких, Сано, второй сын покойного герцога, пребывал в своем обычном состоянии меланхоличного бунта. Он буквально утопал в глубоком кожаном кресле, закинув ноги в пыльных сапогах для верховой езды на стол, прямо поверх разбросанных карт и пятен от вина. Его шейный платок из тончайшего муслина был небрежно развязан, а верхняя пуговица сорочки расстегнута, являя миру полное пренепрежение к этикету Мэйфэйра. — Клянусь честью, Майки, Ваше поведение едва ли приличествует джентльмену и брату герцога, Вы держите себя как последний портовый оборванец, — пророкотал Маркиз Кен Рюгуджи, которого все именовали Дракен. Он стоял у камина, делая внушительный глоток старого бренди. — Завтрашний вечер ознаменован величайшим событием — балом в честь открытия сезона. Крики леди Эммы на слуг по поводу оттенка лент для своего туалета слышны даже здесь, в то время как Вы изволите расточать драгоценное время в сей злачной дыре, созерцая дно пустой кружки. — Оставьте Ваши нравоучения, Кен-чин, — Майки лениво зевнул, крутя в пальцах пустой бокал и глядя на игру теней на потолке. — Все эти светские рауты — не более чем постыдная ярмарка тщеславия. Благородные омеги там благоухают излишне приторно, напоминая пересахаренный лимонад, а их почтенные матушки устремляют свои взоры исключительно на размер моего годового дохода, но никак не на мою скромную персону. Я нахожу себя свободным от этих условностей, Кен-чин. Моей натуре потребно истинное вдохновение, пламень, а не унылый променад под звуки вальса с перепуганным дебютантом, готовым лишиться чувств от одного лишь моего приветствия.       В этот момент тяжелая дубовая дверь клуба распахнулась с таким грохотом, что игроки за соседними столами вздрогнули. На пороге возник Герцог Шиничиро Сано. Он выглядел как воплощение аристократического совершенства в своем темно-зеленом сюртуке, если не считать гневной жилки, отчетливо бившейся на его лбу. Рядом с ним, прикрывая нижнюю часть лица изящным веером из страусиных перьев, стоял его супруг — Герцогиня Вакаса. Его холодные, льдистые глаза, подведенные по последней моде, обещали Майки кару, по сравнению с которой ад покажется курортом. — Манджиро, немедленно примите подобающую джентльмену позу, — голос Шиничиро был тихим, но в нем отчетливо слышался лязг стали. — Ваше предосудительное легкомыслие навлекает позор на наше родовое имя. Извольте помнить, что завтра Ваша сестра дебютирует на балу у Ее Величества. Если Вы не соизволите явиться туда в надлежащем виде, я лично почту за долг распорядиться, дабы все Ваши счета в питейных заведениях и у портных были закрыты отныне и впредь. Вам придется довольствоваться столь ничтожным содержанием, коего едва достанет на утреннюю овсянку.       Майки приподнял бровь, бросая вопросительный взгляд на Вакасу в поисках поддержки. Однако супруг брата лишь слегка, едва заметно кивнул, подтверждая, что на этот раз Шиничиро не шутит. — Что ж, пусть будет по-вашему, — Майки нехотя поднялся, потягиваясь всем телом, словно ленивый хищник. — Я уступлю вашему настоянию и посещу сей... — он сделал паузу, и его голос так ядовито выделил последнее слово, что оно повисло в воздухе неприятным осадком, — «бал». Однако не питайте тщетных надежд, будто я снизойду до танцев. Я согласен быть лишь праздным созерцателем в этой комедии светских условностей.