Приручение Золотого Зверя

Листок новостей леди С,       «Достопочтенный Тон, затаив дыхание, ожидал открытия нынешнего светского сезона, и, смею заверить моих дражайших читателей, Сент-Джеймсский дворец не разочаровал искушенную публику. Вчерашний день ознаменовался триумфом, равного которому Мэйфэйр не помнит со времен коронации.       Ее Величество, чье благорасположение завоевать столь же трудно, сколь укротить бурные воды Ла-Манша, изволила явить свету свое высочайшее суждение. Среди множества очаровательных бутонов, кои усердные матушки взращивали в глуши провинций, монарший взор выделил лишь одного. Мистер Такемичи Ханагаки, единственный сын виконта Ханагаки, отныне провозглашен Истинным Бриллиантом. Сие краткое, но весомое слово Ее Величества мгновенно превратило юного омегу в самую недосягаемую и вожделенную партию. Счета букмекеров в Уайтс уже трещат от невероятных ставок: кто же из благородных альф удостоится чести сорвать этот безупречный цветок?       Однако не станем забывать, дражайшие лорды и леди, что сегодняшний бал в честь открытия сезона — это не только триумфальный марш для нашего Бриллианта, но и суровое испытание для прочих дебютанток. Что ж, игра началась, и ваша леди С. непременно проследит за каждым шагом на этом блистательном паркете...»       В утренних лучах, проникавших сквозь высокие окна особняка Ханагаки, суета достигла своего апогея. Воздух будуара, еще вчера казавшийся обителью безмятежности, ныне был напоен ароматом лавандового уксуса, пудры и растопленного воска для завивки. На широкой кушетке, раскинув пышные юбки, покоилось вечернее платье Такемичи. На сей раз мисье Мицуя превзошел сам себя: нежнейший шелк цвета весенней нимфы был покрыт тончайшим слоем газовой ткани, расшитой крошечными изумрудными каплями, кои при малейшем движении должны были создавать иллюзию струящейся лесной прохлады. Такемичи сидел перед трюмо, судорожно вцепившись пальцами в край резного стола. Его лицо, бледное от волнения и легкого недосыпа, отражалось в зеркальной глади. — Ради всего святого, Хина, скажи, что листок этой ужасной леди С — всего лишь чья-то глупая шутка, — взмолился он, едва сдерживая дрожь в голосе. — «Истинный Бриллиант»! Сии слова ложатся на мои плечи тяжелее, нежели все фамильные драгоценности нашей семьи. Теперь каждый лорд будет смотреть на меня сквозь увеличительное стекло, выискивая малейший изъян!       Хината, державшая в зубах несколько шпилек, ловко разделила золотистые локоны Такемичи на ровные пряди, укладывая их в сложную, греческую прическу «узлом». Она ласково улыбнулась сквозь зеркало, стараясь придать своему голосу как можно больше твердости. — Полно Вам, милорд Такемичи. Леди С может быть сколь угодно язвительной, но перед Вашим очарованием капитулировала даже королева. Вы должны гордиться! Сегодняшний бал — Ваш личный триумф. Вся аристократия Лондона будет у Ваших ног. — В том-то и кроется причина моего отчаяния, — вздохнул Такемичи, опуская глаза. — Они будут у ног выдуманного образа, у ног идеала в изумрудах. Но стоит мне заговорить, стоит проявить мою истинную натуру — увы, нерешительную и столь далекую от светского величия, — как этот блеск обратится в прах. Хина, а что, если ни один альфа не захочет пригласить меня на танец из чистого страха перед моим «высоким статусом»? Или, упаси Боже, пригласит кто-то столь высокомерный, с кем я не смогу связать и двух слов? — В таком случае, этот альфа обнаружит полное отсутствие своего ума, — отрезала Хината, осторожно водружая на макушку юноши изящную эгретку с изумрудами. — Извольте выпрямить спину, милорд. Вы — Ханагаки. И пускай весь Мэйфэйр трепещет перед Вами, а не наоборот.       На другом конце Мэйфэйра, в фамильном особняке герцогов Сано, обстановка была далека от благостной. В парадной гостиной, украшенной тяжелыми портьерами из бордового бархата, Эмма Сано в десятый раз мерила шагами комнату. Ее дебютное платье из нежно-розового муслина с рюшами и атласными розами выглядело очаровательно, однако лицо самой юной омеги выражало крайнюю степень девичьего гнева. — Это решительно невозможно! Это возмутительно! — восклицала Эмма, с силой захлопывая кружевной веер. — Дражайший братец Шиничиро, сделайте же что-нибудь! Если братец Манджиро опоздает или явится на бал в том виде, в каком он пребывал вчера после того ужасного питейного заведения, я умру от позора прямо на глазах у королевы!       Шиничиро Сано, восседавший в кресле с безупречной прямой осанкой, устало потер переносицу. На нем был строгий вечерний фрак угольного цвета и белоснежный жилет, застегнутый на все пуговицы. — Успокойся,моя милая сестренка, — мягко произнес герцог, хотя в его глазах все еще читалось вчерашнее раздражение. — Я принял все меры. К Манджиро приставлен Дракен, и, если потребуется, Кен притащит его в карету связанным. Твой дебют не будет испорчен кутежами твоего старшего брата, даю тебе слово Сано.       На ракамье у окна, изящно полулежа и перелистывая тот самый злополучный листок леди С, расположился супруг Шиничиро — герцогиня Вакаса. Его длинные светлые волосы с тонкими фиолетовыми прядями были уложены в легкую, но невероятно дорогую прическу, а легкая вечерняя накидка, наброшенная поверх выходного платья, пахла дорогими восточными благовониями. Вакаса лениво перевел взгляд своих подведенных сурьмой глаз на бушующую Эмму. — Дитя мое, тебе следует беспокоиться не о Манджиро, а о собственных плечах, — прохладным, тягучим тоном заметил Вакаса, слегка обмахиваясь веером. — Держи их развернутыми. Гордость — лучшее украшение для омеги. Что же касается Майки... хм, поверь, его появление может обернуться куда большей бурей, нежели ты предполагаешь. Наш маленький бунтарь, сам того не желая, умеет привлекать внимание.       В этот момент двери гостиной распахнулись, и в комнату вошел Маркиз Кен Рюгуджи, чья высокая фигура в безупречном синем фраке едва не задевала притолоку. Вслед за ним, с видом величайшего одолжения всему человечеству, шествовал Манджиро. Сказать, что Майки выглясел великолепно, значило признать очевидное. Портные сотворили настоящее чудо: темно-изумрудный бархатный сюртук идеально подчеркивал его разворот плеч, а белоснежный шейный платок был повязан небрежно ,как и его отношение к данному мероприятию, работа, явно потребовавшая от его камердинера немало душевных сил. Однако выражение лица младшего Сано оставалось прежним — смесь сонной лени и глубокого презрения к предстоящему действу. — Ну же, Эмма, осуши свои слезы, — лениво протянул Майки, небрежно поправляя обшлаг рукава. — Как видишь, я явлен пред ваши очи в образе истинного агнца, готового к закланию на алтаре светского этикета. Можешь не благодарить. — О, неужели! — Эмма всплеснула руками, оглядывая брата с головы до ног. — Ты соизволил застегнуть все пуговицы, Манджиро! Сие поистине чудо, достойное занесения в историю. Надеюсь, ты помнишь, что обещал Шиничиро не устраивать скандалов? — Я обещал лишь присутствовать, — Майки бросил быстрый взгляд на Вакасу, который ответил ему едва заметной, понимающей усмешкой. — Я буду стоять у колонны, пить этот отвратительный теплый лимонад и созерцать, как весь высший свет сходит с ума по новоявленному «Бриллианту». Как там его окрестила эта сплетница? Мистер Ханагаки? Готов спорить на свой лучший выезд, что этот юноша окажется столь же пресным, как и все остальные дебютанты Мэйфэйра.       Шиничиро поднялся, давая понять, что дискуссия окончена, и подставил локоть своему супругу. Вакаса с грациозной неспешностью поднялся с кушетки, принимая опору мужа. — Время не ждет, господа, — строго произнес Шиничиро. — Карета подана. Посмотрим, насколько ваши суждения окажутся верны, когда мы прибудем в бальный зал.