Приручение Золотого Зверя

      Подъездная аллея перед роскошным особняком, где давался первый бал сезона, была запружена вереницей карет. Лакеи в напудренных париках и расшитых ливреях едва успевали распахивать дверцы, являя свету шелка, перья и блеск фамильных драгоценностей. Омеги испуганно прижимали к себе веера, альфы поправляли шейные платки, а строгие матушки бросали вокруг оценивающие взгляды.       Карета с гербом Ханагаки мягко остановилась. Виконт Ханагаки первым ступил на мостовую, после чего подал руку своей супруге. Виконтесса, облаченная в тяжелое платье из бархата глубокого винного оттенка, выглядела истинной гранд-дамой Мэйфэйра. Наконец, из экипажа показался Такемичи. Его платье цвета весенней нимфы, покрытое тончайшим изумрудным газом, в свете уличных факелов казалось сотканным из самой ночной прохлады. — Усмирите сию неуместную робость, мой дорогой сын, — тихо произнесла виконтесса, поправляя кружевную митенку на руке Такемичи. — Извольте помнить, что нынешним вечером весь Тон жаждет лишь одного — удостоиться Вашего благосклонного взгляда.       Огромные двустворчатые двери распахнулись, и герольд громогласно объявил: — Виконт и виконтесса Ханагаки! И их сын Такемичи Ханагаки!       Оркестр продолжал играть полонез, но по залу мгновенно пробежал восхищенный шепот. Сотни глаз устремились на вошедших. Такемичи, на мгновение ослепленный блеском тысяч свечей, крепче сжал локоть отца, но спину держал безупречно прямой.       В конце зала на возвышении восседала Королева. На сей раз ее монарший взор был устремлен исключительно на новоявленный Бриллиант. Семейство Ханагаки плавно приблизилось к трону. Мужчины склонились в глубоком поклоне, а Такемичи и его мать опустились в безупречном, низком реверансе. — Приветствуем Вас, Мой Бриллиант, — величественно произнесла Королева, едва заметно ухмыльнувшись. — Мы уповаем, что нынешний вечер доставит Вам столько же отрады, сколько мне. — Благодарю Вас, Ваше Величество. Ваша милость — высочайшая награда, коей я могу удостоиться, — смиренно ответил Такемичи и, поднявшись, последовал за родителями вглубь бального зала.       Не успели они отойти от трона и на несколько шагов, как дорогу им преградила первая группа знатных господ. Виконтесса Ханагаки удовлетворенно улыбнулась: охота за сердцем Бриллианта официально началась. — О, виконт, виконтесса! Какая неизреченная честь лицезреть вас, — к ним приблизился пожилой граф, ведя за собой высокого, статного альфу с пронзительным взглядом и шрамом на губе. — Позвольте отрекомендовать моего племянника. Граф Хадзимэ Коконой. Он едва прибыл из своего поместья в Йоркшире и, признаться, был совершенно сражен наповал великолепием Вашего сына.       Граф Коконой изящно поклонился, коснувшись губами перчатки Такемичи. Его взгляд, однако, оставался весьма расчетливым и цепким. — Для меня было бы величайшим счастием, мистер Ханагаки, если бы Вы даровали мне честь первого контрданса. Смею заверить, мои счета в банке столь же надежны, сколь и мое благоговение перед Вашей добродетелью.       Такемичи едва успел вежливо наклонить голову в знак признательности, как Коконоя бесцеремонно оттеснил другой джентльмен. Это был молодой человек с мягкими, но обманчивыми чертами лица и необычными фиолетовыми глазами, одетый по последней парижской моде. — Оставьте Ваши разговоры о банках, Коко, в бальной зале сие звучит чрезвычайно пошло, — ласково, но с явным вызовом произнес прибывший. — Позвольте отрекомендоваться, милорд. Маркиз Ран Хайтани. Мое родовое гнездо в Суссексе давно ждет омегу, способного вдохнуть жизнь в эти древние стены. Ваша невинность, мистер Ханагаки, — это именно то пламя, что способно затмить само солнце. Смею ли я уповать на тур вальса?       Из-за спины Рана тут же показался его младший брат, граф Риндо Хайтани, который смерил Такемичи столь оценивающим взглядом, что юноше стало не по себе. — Мой брат излишне поэтичен, — сухо заметил Риндо. — Но он прав в одном — Тон еще не видел подобной чистоты. Мы почли бы за величайшую честь составить Вам компанию у буфета или на танцевальной дорожке.       Такемичи чувствовал, как от обилия изысканных комплиментов, титулов и настойчивых взглядов у него начинает кружиться голова. Он беспомощно посмотрел на отца. Виконт Ханагаки, заметив волнение сына, мягко выступил вперед, прикрывая его своим авторитетом. — Господа, мы чрезвычайно тронуты вашим почтением, — степенно произнес виконт. — Однако мой сын едва переступил порог бальной залы. Извольте дать ему время перевести дух, прежде чем книжка его танцев будет заполнена до последнего листа.       Молодые люди с глубокими поклонами отступили, но Такемичи понимал, что это лишь начало. Он обмахнулся веером, стараясь унять дрожь в руках.              В то время как у трона Ее Величества выстраивалась очередь из желающих засвидетельствовать почтение новому Бриллианту, тяжелые створки парадных дверей распахнулись вновь. Герольд набрал в грудь побольше воздуха, и его голос разнесся над притихшим на мгновение залом: — Его Светлость герцог Шиничиро Сано, герцогиня Вакаса, мистер Манджиро Сано и мисс Эмма Сано!       Появление этого семейства всегда производило эффект разорвавшейся бомбы, но сегодня к ним было приковано особое внимание. Первым шел Шиничиро, чей безупречный черный фрак и горделивая осанка подчеркивали статус главы одного из старейших родов Англии. Рядом с ним, едва касаясь его руки пальцами в кружевной митенке, шествовал Вакаса. Его шелковый кафтан, расшитый серебряными нитями, мягко шуршал по паркету, а ленивый, слегка презрительный взгляд фиолетовых глаз ясно давал понять: этот омега считает высшее общество Лондона не более чем забавным театром кукол.       Следом, стараясь держаться как можно непринужденнее, шла Эмма. Ее нежно-розовое платье из муслина при каждом шаге колыхалось, словно лепестки цветущей яблони. Замыкал шествие Манджиро. Майки шел с таким видом, будто его силой тащили на эшафот, хотя безупречно повязанный шейный платок и изумрудный бархатный сюртук сидели на нем как влитые.       Семейство Сано плавно приблизилось к королевскому возвышению. Эмма склонилась в безупречном реверансе, стараясь не выказать волнения. Королева одарила юную омегу благосклонным кивком, отметив, что дом Сано всегда славился своей статью.       Как только официальная часть была позади, Шиничиро и Вакаса отошли к старейшинам Тона, а вокруг Эммы мгновенно образовалось плотное кольцо из молодых людей. Статус сестры герцога и ее неоспоримая красота делали девушку лакомым кусочком для каждого честолюбивого дворянина.       В паре десятков шагов от этого оживленного центра, в глубокой тени массивной мраморной колонны, стоял маркиз Кен Рюгуджи. В своем темно-синем вечернем фраке, подчеркивающем его внушительный рост и широкие плечи, Дракен казался грозной скалой среди этого моря кружев и шелка. В руке он держал бокал с нетронутым шампанским, а его суровый взгляд из-под нахмуренных бровей был намертво прикован к розовому платью Эммы.       Эмма была его первой и единственной любовью, тайной раной, которую он тщательно скрывал от посторонних глаз под маской верного друга семьи Сано. Видеть ее здесь, на ярмарке невест, было для него истинной пыткой. — О, мисс Сано, Ваше явление нынешним вечером — истинное благословение для сей скучной залы! — перед Эммой, извиваясь в приторном поклоне, соловьем заливался виконт Чоджи Ахане. Его напудренный парик едва не задел ее веер. — Смею ли я уповать, что Ваше сердце еще свободно, и Вы соблаговолите даровать мне первый контрданс?       Дракен сильнее сжал ножку бокала. «Подхалим и ничтожество, проигравший в карты половину своего наследства», — мрачно подумал Кен, едва сдерживая желание подойти и оттащить этого франта за шиворот.       — Вы излишне любезны, милорд, — с натянутой улыбкой ответила Эмма, слегка отступая назад, но дорогу ей тут же перекрыл другой альфа — барон Шион Мадараме, чей расчетливый взгляд так и сканировал девушку.       — Мисс Сано, — вкрадчиво произнес Шион Мадараме, склоняя голову в чинном поклоне. — Родословная вашей семьи безупречна, но Ваша личная грация затмевает любые титулы. Позвольте мне прослыть Вашим преданным спутником в этот вечер. Мое имение в Кенте как раз нуждается в столь блистательной хозяйке.       Дракен почувствовал, как внутри него закипает глухая, яростная злоба. Эти светские коршуны слетелись на нее, едва почуяв выгоду, расточая фальшивые комплименты, в которых не было ни капли искреннего чувства. Они видели в ней лишь партию, лишь красивое украшение для своих гостиных. А Кен знал каждую ее привычку, помнил, как она смеется, когда ее никто не видит, и больше всего на свете желал иметь право просто подойти, закрыть ее от этих хищников своими широкими плечами и увести прочь из этого душного зала.       — Кен-чин, если ты сожмешь этот хрусталь еще крепче, нам придется призывать слуг, дабы они убрали осколки, — раздался рядом ленивый, сонный голос.       Дракен слегка вздрогнул и скосил глаза вниз. Рядом с ним, подпирая спиной ту же колонну, стоял Майки. Он даже не смотрел в сторону сестры, крутя в руках пустой бокал и откровенно скучая.       — Я пребываю в полном здравии, Манджиро, — процедил Дракен сквозь зубы, не сводя глаз с Эммы, которая как раз пыталась вежливо отказать очередному навязчивому графу.       — Извольте лгать искуснее, Кен-чин, — Майки едва заметно усмехнулся, бросив быстрый взгляд на суровый профиль своего друга. — Взгляните на них мягче, иначе Ваш взор прожжет в их дорогих сюртуках дыры еще до того, как распорядитель объявит первый вальс.       — Вы изволите говорить глупости, Манджиро, — Дракен даже не повернул головы, продолжая буравить взглядом очередного барона, который посмел коснуться пальцев Эммы в секундном рукопожатии. — Мой взор совершенно спокоен, в отличие от Вашего разума, коего едва ли хватило, дабы сообразить застегнуть нижнюю пуговицу жилета.       Майки лениво опустил глаза на свой изумрудный бархат, обнаружив, что одна из перламутровых пуговиц действительно осталась свободной. Он лишь пренебрежительно фыркнул, поправляя обшлаг рукава с видом истинного монарха, снизошедшего до разговора с лакеем.       — Мой жилет, Кен-чин, — это вызов унылым условностям Мэйфэйра, кои Вы столь рьяно защищаете. И если бы Вы тратили меньше душевных сил на подсчет чужих пуговиц и созерцание этого роя светских трутней вокруг моей сестры, Вы бы заметили, что шампанское в Вашем бокале давно согрелось и стало столь же пресным, как и речи барона Шион Мадараме.       — Сии «трутни», как Вам угодно выражаться, упадают за сестрой герцога, — Дракен наконец соизволил смерить Майки суровым взглядом сверху вниз, и его челюсть упрямо сжалась. — И долг брата — оберегать мисс Эмму от подобных посягательств, а не подпирать мраморные колонны с видом побитого пса, коего силой приволокли на псарню.       — О, полно вам, Кен-чин! — Майки ядовито усмехнулся, и в его темных глазах на мгновение вспыхнул опасный, дразнящий огонек. — Не прикрывайте Ваше личное отчаяние моим семейным долгом. Если бы Ваша воля простиралась дальше Вашего сомнительного упрямства, Вы бы давно разогнали сию публику. Но увы! Великий маркиз Рюгуджи предпочитает исходить желчью в тени, уподобляясь призраку Сент-Джеймсского дворца. К чему сие малодушие? Извольте подойти и заявить свои права на танец, или же прекратите портить мне аппетит Вашим погребальным выражением лица.       Дракен на секунду замер, и его пальцы так яростно впились в несчастный хрусталь, что тот жалобно звякнул. Слова Майки попали в самую цель, больно задев и без того израненную гордость маркиза. В сословном обществе Лондона Кен, будучи верным другом семьи, не имел ни единого законного права выказывать свои чувства публично, пока Эмма официально не сделает свой выбор.       — Мое положение не позволяет мне действовать столь... вульгарно, как это свойственно Вашей натуре, Манджиро, — глухо и на редкость официально произнес Дракен, вновь отворачиваясь к танцевальной зале. — Существуют правила приличия, кои Вам, по всей видимости, совершенно неведомы.       — Правила приличия придуманы альфами, у коих нет ни капли отваги, — отрезал Майки, внезапно теряя всякий интерес к спору. Он перевел взгляд на кружащиеся пары и вдруг замер, заметив в толпе изумрудные капли на нежно-зеленом шелковом платье. — Впрочем, Кен-чин... кажется, этот вечер обещает быть чуть менее невыносимым, нежели я предполагал. Взгляните-ка туда. Наш «Бриллиант», кажется, уже готов лишиться чувств от наплыва йоркширского красноречия Коконоя. Пожалуй, мне стоит поближе рассмотреть сей... редкий экземпляр.       Майки лениво оттолкнулся от колонны, оставив Дракена наедине с его мрачной ревностью, и медленным, крадущимся шагом хищника направился вглубь залы. Его появление в самом эпицентре светского улья не осталось незамеченным: матушки судорожно зашептались, спешно прикрывая веерами лица своих чад, а молодые альфы инстинктивно расступались, уступая дорогу брату герцога Сано.       Такемичи в этот момент чувствовал себя птицей, пойманной в силки. Граф Коконой как раз разразился пространной и чрезвычайно утомительной тирадой о преимуществах разведения йоркширских овец на его обширных пастбищах, подкрепляя свои доводы точными цифрами годового дохода, что в бальной зале звучало по меньшей мере непристойно.       — Смею заверить Вас, мистер Ханагаки, — сладко пел Коконой, изящно покачивая бокалом, — Ваша изысканная бледность расцветет еще ярче в уединении моего северного поместья, вдали от сего удушливого лондонского смога. Мои средства позволяют окружить Вас роскошью, коя…       — Извольте замолчать, Граф Коко, — раздался за его спиной прохладный, властный голос, заставивший графа осечься на полуслове. — Ваши речи о шерсти и фунтах стерлингов способны нагнать смертную скуку даже на каменных горгулий Вестминстера.       Коконой резко обернулся, его глаза сузились от гнева, но, встретившись с ленивым взглядом Манджиро Сано, он лишь поджал губы и отвесил натянутый, церемонный поклон.       Такемичи устремил взор на прибывшего джентльмена, и его сердце пропустило удар. Перед ним стоял тот самый альфа, что давеча с таким пренебрежением взирал на Тон из тени колонны. Вблизи его безразличие казалось еще более пугающим и притягательным. Темные, бездонные глаза Манджиро изучали Бриллиант сезона без тени того благоговения, к которому Такемичи успел привыкнуть за последние часы. В этом взгляде читалось лишь холодное, испытующее любопытство.       — Мистер Манджиро Сано, — виконт Ханагаки, заметивший назревающий разговор, поспешил вмешаться, дабы сгладить неловкость. — Какая неожиданная отрада лицезреть Вас в бальной зале. Слышно было, Вы не жаловали сии собрания своим присутствием.       — Мое почтение, виконт, — Майки отвесил безупречный, хотя и несколько небрежный поклон старшему Ханагаки, после чего вновь обратил все свое внимание на юношу в изумрудном платье. — Я уступил настояниям моего брата, лорда Шиничиро. Однако признаюсь: до сей минуты я полагал нынешний вечер совершенно потерянным.       Такемичи почувствовал, как краска стыда и волнения заливает его щеки. Под этим пристальным взглядом корсет показался ему еще более тесным, лишая возможности сделать нормальный вдох.       — Смею ли я надеяться, мистер Ханагаки, — произнес Майки, делая шаг вперед и слегка склоняя голову, отчего пара светлых локонов упала ему на лоб, — что книжка Ваших танцев еще не заполнена окончательно? Ибо я почту за истинную милость, если Вы даруете мне следующий контрданс.       В радиусе нескольких ярдов воцарилась оглушительная тишина. Все знали, что Манджиро Сано никогда — решительно никогда — не приглашал дебютантов на танцы, предпочитая проводить время в питейных заведениях Ист-Энда либо в еще более неподобающих местах. Коконой замер с приоткрытым ртом.       Такемичи растерянно посмотрел на свою кружевную карточку, где имя Коконоя так и не было вписано из-за вмешательства Майки. Его пальцы дрожали, когда он поднял глаза на этого опасного, непредсказуемого альфу.       — Я… я буду чрезвычайно польщен, милорд, — едва слышно, но в строгом соответствии с правилами приличия ответил Такемичи, склоняясь в ответном реверансе. — Сия честь принадлежит Вам.       Оркестр как раз заиграл первые аккорды живого, торжественного контрданса. Майки протянул руку, обтянутую белоснежной лайковой перчаткой. Такемичи, помедлив секунду, вложил в нее свою ладонь, чувствуя, как сквозь тонкую ткань проникает уверенное, обжигающее тепло. Когда они ступили на блистательный паркет, устремляя взгляды друг на друга, весь остальной зал, с его шепотом, завистью и условностями, словно перестал существовать.              Когда они заняли свои места в чинном ряду пар, выстроившихся для контрданса, условности Тона потребовали от них сделать первый церемонный шаг навстречу друг другу. Музыка лилась легко и торжественно, но для Такемичи каждый такт отзывался ударом колокола в груди.       Майки, двигаясь с той же ленивой, кошачьей грацией, что отличала его у колонны, склонил голову и негромко произнес, едва заметно улыбаясь одними уголками губ:       — Извольте дышать размереннее, мистер Ханагаки. Если Вы упадете в обморок посреди сего пассажа, мне придется выносить Вас на руках пред очи разгневанного виконта, а я, признаться, совершенно не расположен к дуэлям на рассвете из-за разорванного брюссельского кружева.       Такемичи от такой неприкрытой дерзости едва не сбился с шага. Волнение, сковывавшее его весь вечер, вдруг уступило место уколу искреннего возмущения. Этот альфа, обладавший репутацией несносного бунтаря, вздумал потешаться над ним прямо во время их первого выхода в свет!       Они разошлись по дуге, повинуясь фигуре танца, и вновь сблизились, соприкасаясь пальцами в лайковых перчатках. Такемичи вскинул голову, и в его синих глазах, секунду назад полных робкого страха, вспыхнул упрямый огонек.       — Премного благодарен за Вашу трогательную заботу о моем здравии, мистер Сано, — парировал Такемичи, и в его голосе, вопреки ожиданиям Майки, прозвучала отчетливая, звенящая шпилька. — Однако спешу Вас заверить: мой корсет весьма надежен, чего нельзя сказать о Ваших манерах. Смею ли я надеяться, что Вы уделите больше внимания фигурам контрданса, нежели моим вздохам? Иначе мы рискуем отдавить ноги половине благородного Тона.       Майки удивленно приподнял бровь. В его глазах, доселе казавшихся бездонными и сонными, мгновенно вспыхнул искренний, живой азарт. Фарфоровая статуэтка, которую так рьяно оберегал виконт Ханагаки, внезапно явила свету зубки.       — О, так Бриллиант умеет колоться? — негромко рассмеялся Майки, увлекая его в быстрое кружение по залу. — Сие поистине восхитительная новость. Признаться, я шел сюда с намерением спасти Вас от овечьих пастбищ графа Коконоя, но теперь вижу, что Вы и сами были готовы заколоть его Вашим изящным веером.       — Граф Коконой, по крайней мере, говорил о вещах, имеющих осязаемую ценность, — Такемичи, увлеченный ритмом танца и внезапно обретенной смелостью, почувствовал, как тяжесть светских условностей окончательно спадает с его плеч. С этим странным альфой не нужно было притворяться идеальным. — В то время как Вы, милорд, изволите расточать драгоценное время на весьма сомнительные колкости в адрес дебютанта. Неужели в Ист-Энде Вас не обучили более утонченным способам ведения светской беседы?       — В Ист-Энде, мой дорогой Бриллиант, предпочитают говорить правду прямо в лицо, — Майки внезапно подался чуть ближе, так что Такемичи ощутил тонкий аромат его дорогих табачных эссенций и легкий вызов в голосе. — А правда нынешнего вечера такова: Вы — самый несносный и необычный омега во всем этом удушливом зале. И мне сие чрезвычайно по душе.       Такемичи замер на долю секунды, когда музыка потребовала от них финального, глубокого поклона друг другу. Его щеки пылали, но теперь это был не стыд, а чистый, пьянящий восторг. Встретившись с пристальным, озорным взглядом Манджиро Сано, он понял, что этот бал, вопреки всем страхам, стал началом чего-то совершенно необратимого.       Манджиро чинно довел Такемичи до уединенного угла залы по, где на длинных столах, покрытых накрахмаленными скатертями, высились хрустальные чаши с пуншем и кувшины с прохладным лимонадом. Плотная толпа танцующих надежно скрывала их от проницательного взора виконтессы Ханагаки, увязшей в светской беседе с четой герцогов Сано.       — Признаться, я нахожу сие пиршество истинным испытанием для духа, — лениво произнес Майки, подзывая лакея и беря с подноса два бокала с прозрачным шербетом. Один из них он протянул Такемичи. — Этот лимонад столь же приторен и фальшив, как и комплименты маркиза Хайтани, коими он осыпал Вас давеча.       Такемичи принял бокал, благодарно кивнув. Сделав глоток, он слегка поморщился от излишней сладости и со вздохом опустил глаза на изумрудные капли своего платья.       — Вы изволите быть чрезвычайно суровы, мистер Сано, — тихо, но без прежней настороженности ответил юноша. — Хотя... вынужден признать Вашу правоту. Весь нынешний вечер напоминает мне искусно поставленную пьесу, где мне предписано безмолвно улыбаться и кивать, пока почтенные лорды взвешивают мои достоинства на весах своего тщеславия.       Майки с любопытством воззрился на него, облокотившись о край стола с той непринужденной грацией, которая ввергла бы любого учителя этикета в состояние апоплексического удара.       — И каково же это — носить титул Бриллианта, Ханагаки? — вкрадчиво спросил он, и в его голосе более не слышалось яда, лишь искреннее, глубокое участие. — Сие бремя, должно быть, изрядно давит на Ваши хрупкие плечи.       — Оно не просто давит, милорд, оно лишает меня возможности дышать, — Такемичи горько усмехнулся, глядя на игру света в своем бокале. — Все видят лишь огранку. Сапфиры в моих волосах, шелка из Фпанции, благосклонность Ее Величества... Но никому в этом зале, за исключением моих дорогих родителей, нет дела до того, что скрывается под этим корсетом. Они ищут идеал. А я... Боже правый, я ведь обычный человек. Я страшусь оступиться, страшусь сказать глупость, страшусь не оправдать чужих надежд.       Манджиро молчал, внимательно вглядываясь в бледное лицо омеги. В этот момент, лишенный светского лоска и напускного величия, Такемичи показался ему прекраснее всех сокровищ короны. В нем не было ни капли той вульгарной фальши, которой дышал Мэйфэйр.       — Значит, Вы трепещете перед Тоном? — мягко, почти ласково спросил Майки.       — Трепетал. До сей минуты, — Такемичи смело вскинул голову, и в его синих глазах вновь блеснула та самая упрямая искра, что зажглась во время контрданса. — Пока не повстречал альфу, который преспокойно явился на бал с расстегнутой пуговицей и объявил войну одеяний всему высшему свету Лондона. Вы изволите бунтовать, мистер Сано, и, признаться, сия отвага вызывает во мне искреннее восхищение.       Майки на мгновение замер, пораженный столь неприкрытой искренностью, а затем его лицо озарилось теплой, на редкость открытой улыбкой. Он поставил свой бокал на стол и подался чуть ближе к Такемичи, нарушая чинную светскую дистанцию.       — Мой бунт, Ханагаки, — это лишь попытка не сойти с ума от скуки в этой золоченой клетке, — негромко произнес он, и его хриплый голос звучал теперь удивительно мягко. — Мой брат Шиничиро — идеальный герцог. Мой друг Дракен — идеальный маркиз. А я... я просто Манджиро. И мне претит мысль, что мою жизнь должны определять правила, писанные сто лет назад. Я искал в этом зале хотя бы одну живую душу. И, кажется, леди С была права — Наша Королева действительно отыскала редчайший экземпляр.       Такемичи почувствовал, как к горлу подступил ком, но на сей раз это были слезы облегчения. Среди сотен чужих, оценивающих взглядов этот несносный бунтарь Сано оказался единственным, кто по-настоящему увидел его.       — В таком случае, Манджиро, — тихо произнес Такемичи, впервые пробуя его имя на вкус вне условностей танца, — нам обоим придется нелегко в нынешнем сезоне. Ибо Тон не прощает живых чувств тем, кого он возвел на пьедестал.       Майки лишь улыбнулся высказыванию Такемичи, впервые в его жизни появился единомышленник.