Вскормить змею своим телом

      Механическое жужжание небольшого аппарата в гробовой тишине лаборатории усыпляло. Оно напоминало шелест осенних листьев и завывающий ветерок между крышами домов. Люминесцентные лампы мигали время от времени. Вместо них хотелось видеть настоящее солнце, хотелось и чувствовать его припекающие лучи — настоящее тепло. Серые стены чужой клиники совсем не были похожи на домашние обои, на которых каждая извилистая лоза нарисованного цветка отпечаталась на подкорке сознания. Это место чужое. В ладонях был зажат планшет с закрепленными на нём отчётами, которые стоило заполнять между циклами медицинской центрифуги. Лучше бы руки сейчас обнимали прохладное одеяло.       На протяжении нескольких часов работница клиники сражалась со слипающимися глазами и ускользающими мыслями из-под носа. Уже даже не шла речь о том, чтобы посидеть несколько мгновений и продолжить работу, нет. Была острая необходимость дать организму отдохнуть, иначе результат длительной активности мог бы оказаться достаточно плачевным. Однако, отдых был невозможен: центрифуга всё ещё работает, плазма не отделилась достаточно для проведения очередного анализа, а действия ведущего специалиста не сохранены в отчёте. Времени на ночной сон оставалось совсем немного. Сумасшедшая скорость работы — нужно соответствовать.        Ночное бурчание аппарата, сообщающее о том, как сам аппарат устал работать целыми днями, будто накрылось медным тазом. Пальцы стали ватными, планшет медленно растворялся. Сердце уходит в пятки, а дыхание перехватывает, когда врач понимает, что голова опасно накренилась на бок, а ноги подкосились — сознание решило в очередной раз отдаться сну.       — Какой кошмар! — Прошипела себе под нос женщина, кидая документы на заваленный край стола и просто падая на небольшой стул на колёсиках.        Тот слегка откатывается назад, едва вертится и недовольно скрипит. Женщина растянулась настолько, насколько это было возможно. Нужно было вытянуться как можно сильнее, чтобы каждая мышца тела напряглась до предела, чтобы суставы заныли, чтобы поясница наконец-то хрустнула, а потом необходимо было медленно выдохнуть, с каждой секундой возвращая расслабленное состояние, в надежде, что станет легче. Но ничего не произошло. Мышцы не получили ощущение полёта, а спина не освободилась от тяжести.        За дверью, ведущей в лабораторию, послышались шаги. Настолько осторожные и крадущиеся, что их можно было сравнить с поступью пушистой лисы, которая заметала за собою следы суровой зимней ночью. Если бы не белый халат, просвечивающийся сквозь мутное стекло, подумалось бы, что крадётся вор или какой-либо другой вредитель, который желает остаться незамеченным. Ручка опустилась, затем неспеша открылась и сама дверь. Замок щёлкнул, когда вошедший закрыл её обратно.       — Доктор Харрис? — Юношеский, слегка обеспокоенный голос донесся до слуха почти заснувшей женщины.       Это был всего лишь молодой врач, который едва закончил свои курсы по повышению квалификации. Его зовут Маркус Тейт Джонс, но миссис Харрис, которую он окликнул, чтобы вывести из полусонного состояния, имени его, к её удивлению и сожалению, ещё не запомнила. Чего не скажешь о самом Маркусе. Несмотря на его глубокую осторожность и покладистость, он был чуть ли не лучшим среди других молодых работников, которые тоже неведомым образом попали в это адское место.       Миссис Харрис на его обращение лишь отняла руку от лица и приподняла голову, чтобы установить зрительный контакт. Она слегка прищурилась, ведь после коротких мгновений темноты свет в лаборатории показался слишком ярким.        — Я закрою лабораторию вместо Вас. Приборам… тоже нужно отдохнуть, нельзя их перегружать. Вы сегодня здесь слишком долго. — Юноша, работающий в команде с миссис Харрис, был тоже не в своей тарелке. В прочем, как и его руководитель, он был не рад работать днями и ночами на блага сумасшедшего разума свыше. Он заметил работающую центрифугу, а потом добавил: — Я закончу сам.        Руководительница Маркуса молчала, без капли эмоций обдумывая его слова. Быть может, он прав? Ведь и дельных результатов не будет, если продолжать исследования в таком состоянии. Без лишних слов она поднялась с места. Кинула последний взгляд на захламленные столы и в беспорядке лежащие анализы, прежде чем встать плечом к плечу с парнем прямо перед выходом. Её карие глаза глядели ему в самую душу и думали лишь об одном: «Он ещё слишком молод, чтобы находиться здесь».       — До завтра. — Сорвавшаяся с обветренных от частого облизывания сохнущих губ повседневная фраза показалась грубым фальшем. В Роудс-Хилле не существовало отдельных дней, не было времени, лишь цель: закончить эксперименты с новым успехом.               Ледяная вода лилась неровной струёй на застывшие в воздухе ладони, на раковине покоились неотмывающиеся ржавые пятна. Какой бы не был ремонт в Роудс-Хилле, как бы работники не старались содержать секретную часть лаборатории в порядке, были места, где прослеживалась грязь и плесень. Хотя и не отмести того факта, что доктор Гидеон действительно старается содержать своё рабочее место, всю клинику, в полной чистоте ради "чистых" результатов. Доктор Гидеон… Оглушённые ледяной болью женские руки почти что ударили по крану, чтобы перекрыть поток воды. Какое-то омерзение и противоречие сыграло на нервах миссис Харрис, да так, что той пришлось передёрнуть плечами, глубоко вдохнуть и потрясти руками в надежде, что неприятное наваждение спадёт с неё всецело.        Эхо сменной медицинской обуви в протяжённых и тёмных коридорах было чужим, собственный шаг стал неприятен телу; внутри всё пошатывалось, заставляя задуматься о том, прямо ли получается идти, не странно ли выглядит её походка? Холодные ладони опустились в карманы белого халата, пальцы стали ковырять какую-то выбившуюся из шва нитку, хотя никогда не было необходимости занять чем-то руки. Несмотря на то, что гематолог уже вышла из своей рабочей зоны, рабочая зона не вышла из её головы. В мыслях вертелись слова, которые должен был записать Маркус в отчёт, — как жаль, что он не может прочитать её мысли, чтобы оставить в отчёте именно те формулировки, которые хочет она, — перед глазами стоял уже породнившийся образ отделившейся желтоватой плазмы и эритроциты, болтающиеся на дне пробирки. Нужно поразмыслить о том, какую лабораторию ведущая исследовательница должна посетить в первую очередь? Какая отстаёт? Какая нуждается в дополнительной паре рук, а в какой нужно оставить несколько советов для стабильности? Может, более внимательно проследить за забором крови у наблюдаемых? В последнее время складывалось ощущение, что проблема именно там… Всё это нужно проверить с особой дотошностью и внимательностью. К тому же…       — Миссис Харрис… — Раздался шипящий голос из левого поворота. Мягкость интонации была обманчивой — открытая, издевательская ловушка. Ибо тот, кому принадлежал этот голос, был поистине ужасен.       Специалистка проглотила подскочившее к горлу сердце и отступила в противоположную от голоса сторону, заставляя себя взглянуть прямо на гения, материализовавшегося из пустоты. За его спиной полыхала красная аварийная лампа, и её алый свет хищно обрамлял широкие плечи, на которых покоился кожаный плащ, глухо поскрипывавший при каждом неуловимом движении. Воздух вокруг него сгустился, стал тягучим, как смола, а тьма уплотнилась, обволакивая пространство липким, давящим холодом. Само пространство сжалось, признавая его власть.        — Вы так пугливы? — В его голосе слышалась ядовитая забава, никак иначе.        — Не надеялась на столь неожиданное рандеву. — Прочистив горло, ответила приосанившись, но смотря на него с подозрением миссис Харрис. Подобранные вычурные слова служили лёгкой издёвкой над манерностью повстречавшегося Виктора.       — Я всегда знаю, где мои лучшие сотрудники, — доктор Гидеон делает шаг к ней, выходя из тени.       Уставший свет белых ламп явил миссис Харрис то, чего она никогда не желала видеть. Тёмный, состаренный металл шлема, покрытый сетью глубоких царапин, скрывал всю верхнюю часть лица Доктора. Вместо прорезей для глаз — четыре линзы, и каждая смотрела в свою неизвестность: одна на левом глазу, три других — на правом. Никогда не понять, за кем Он наблюдает сейчас. Потрескавшиеся, сухие губы размыкались, обнажая золотые, но кривые, отвратительные по виду золочёные зубы. Серая безжизненная кожа подверглась коррозии вируса, и она ползла по щекам к вискам, а затем спускалась по шее, ныряла за воротник тяжёлой одежды, обволакивая мощное, но гниющее тело.       Тяжело было представить, что это мутировавшее существо сохранило не просто подобие разума, а всю медицинскую гениальность. Но страшнее всего становилось потом, когда мысль сворачивала к другому: какие цели Виктор Гидеон преследовал до сих пор и что мог вообразить себе позже?       Его голова склонилась набок беззвучно. Только звонкое, но тихое механическое потрескивание красной линзы просачивалось к хрупкому сознанию смертного человека, делая лишь краткий посыл: «Он изучает». Тишина растянулась. Собственное дыхание стало громче, а уши заложило отсутствием элементарных звуков.       Низкий, шепчущий голос, не желающий осквернять безмятежную безмолвность клиники, продолжил:       — Не ожидал, что Ваша мотивация окажется настолько громогласной, чтобы работать сутками напролёт и доводить себя до подобного состояния. — Крепкие руки завелись за выпрямляющуюся спину. Показалось, что до этого он наклонялся к исследовательнице крови, как к подопытной крысе, которую он изучает на предмет новых симптомов. — Неукротимая ревность к делу, не так ли, Карен?       — Вы издеваетесь надо мной, доктор Гидеон. — Прыснула внезапно женщина, видя расползающуюся кривую улыбку на лице Виктора. От мысли, что всё находящееся в этой клинике, в том числе и она сама, под его контролем, передёрнуло. — Вы вынудили меня работать здесь. Я исправно выполняю свои задачи, так что же от меня требуется ещё? — Скопившаяся за несколько бессонных суток усталость превратилась в раздражительность и внезапную смелость перед человеком, если его можно так назвать, который мог бы сломать ей шею одной рукой за непослушание.       Виктор шагнул с места, двинулся к Карен и стал издевательски медленно, вальяжно обходить её. Та не смела и шелохнуться против его желания рассмотреть её со всех сторон снова: все её мысли, её действия, её желания у него на коротком поводке, и она знает это. Никогда ещё взрослую, самодостаточную женщину, проработавшую с людьми большую часть своей жизни, не раздражало чьё-то превосходство. Фактически Виктор Гидеон являлся её так называемым боссом, незыблемым руководителем, который как нельзя точно знал, на какой из рычагов оказать особое давление, чтобы подчинить себе всё, что ему было нужно.       Доктор Гидеон, оказавшись за спиной миссис Харрис, скучающе поднял крупную ладонь. Его неповоротливые и шершавые пальцы с пугающей точностью и осторожностью завернули поднявшийся ворот кипячёно-белого халата, а после слегка похлопали по результату, навсегда оставляя свой след на одежде, который не забудется даже после сотни дезинфекций. Карен почувствовала, как от шеи до поясницы прошла волна холодных и особенно острых мурашек. Пришлось приложить немало усилий, чтобы не вздрогнуть: иначе непрошеная реакция её тела станет ещё одним поводом для очередного словесного укола со стороны Виктора. Кончики её пальцев онемели — ладони несколько раз сжались и раскрылись обратно, чтобы восстановить кровоток. Хотелось переступить, чтобы снять со спины тяжёлое ощущение только что совершившегося прикосновения.       — Безусловно, я доволен Вашей кропотливой работой, — с придыханием отвечал Доктор, выходя из-за её плеча с другой стороны, — однако был бы более счастлив, если бы плоды Ваших трудов были более… Масштабными. Ничего, я понимаю: тяжело освоиться, когда день ото дня неудачные эксперименты попадаются на глаза и зловонят. — Такой же аморальный запах донёсся до чувствительной слизистой носа Карен, когда Виктор растянул свои губы в улыбке, которую ни коем образом не собирался сдержать ради приземлённого приличия. Ему доставляло неописуемое удовольствие смотреть на сердечные метания специалистов, когда те воочию видели, во что обратились неудачные образцы. Он собирался продолжить обжигать своим свинцовым дыханием ушко Карен, но та его прервала:       — Избавьте меня от упоминания о том, что именно происходит с ни в чём неповинными людьми, которых Вы подвергаете своим смертельным экспериментам. — Карен дышала спокойно ровно до тех пор, пока периферическим зрением не разглядела неумолимо маленькое расстояние между их лицами. Кровь в жилах заискрилась, точно неисправные провода, когда на надплечье стала сжиматься крупная ладонь, превращающаяся в жёсткие тиски.       — Избавить? — Голос потерял сказочную расслабленность. — Вы можете отвечать мне самыми разными высказываниями, можете пытаться ранить или наказать меня, — ногти впились в кожу сквозь одежду, шёпот стал острее, чётче, — но никогда не приказывайте мне. Иначе я подумаю, что мне придётся напомнить Вам, ради кого Вы трудитесь и что может произойти, если я долгое время не буду видеть впечатляющих результатов работы.       Женское плечо вот-вот хрустнет, если Доктор не ослабит хватку, а восхитительный аромат гнилой ротовой полости отравит женщину и отправит в длительную кому. Будь миссис Харрис без сознания, без сомнений, он бы попытался усовершенствовать её никчёмное человеческое здоровье путём заражения тем же патогеном, что и распространился по его телу. Он бы проделал это уже давно, если бы не осознавал огромнейший риск. Гематолог миссис Харрис — драгоценнейшая часть его исследования, чёрная надежда человечества и пламенное сердце замыслов самого Гидеона. Её терять нельзя. У него в запасе было сотни дополнительных планов на случай, если Карен откажется работать. Какими не были бы они ужасающими, коварными, аморальными и, возможно даже, несколько кровавыми, ему не составит труда подчинить её себе снова.       Помимо вставших дыбом волосков на теле и растекающихся мурашек по телу, Карен чувствовала, как ей приходится вдыхать активнее, будто кто-то намеренно лишает её воздуха, в горле стало сухо настолько, что неприятное чувство стало сравнимо с кухонным ножом, который медленно, но верно вспарывал ей глотку. Как некстати засосало под ложечкой. В животе образовалась бездонная яма, все органы сдавились, сжались от осязаемого страха и совсем перестали ощущаться. Как же ей не нравилось, что Доктор имел над ней такую власть. Да и не только над ней, над всей клиникой в целом. По её личным убеждениям, он даже не заслуживает жизни, что уж там говорить о возможности работать и преследовать собственные цели? Он даже не похож на человека. Он — огромнейшее, заражённое отродье.       — Нет, — её тон стал куда мягче, голос приблизился к шёпоту, поскольку ей пришлось буквально выдавливать из себя слова, совсем не имея в запасе достаточного количества воздуха. Она глубоко и шумно вдохнула, теперь уже не боясь дать очередной повод Виктору для насмешки. — Не нужно. Я помню.       В этот момент Карен явственнее ощутила, насколько она перед ним слаба, почувствовала, как по её телу ползёт толстая и мощная лоза чёртового дерева: Он управляет ей. Но самое ужасное — величественные и громоздкие шипы почти что невозможных размеров. Они помечают на каждом сантиметре её тела кровавыми подтёками её грех и удовольствие Виктора, пробивают насквозь запястья, делая её безвольной куклой для медицинских игр Доктора, не оставляя ни единой возможности на побег; часть, обвивающаяся вокруг хрупкой шейки, пускающая изящные алые струйки, походящие на драгоценное украшение ангела смерти, душащая неспеша, но с каждой секундой всё сильнее, словно ожидая кульминационный момент, запрещала говорить что-либо против нагромождающейся над ней власти. Ещё немного, и ей выколят глаза, чтобы Карен даже не видела ужасающих результатов, к которым привели её собственные действия и бесхребетность. Она в этом уверена. Приходится с невообразимой болью ломать свой внутренний стержень, который она растила всю сознательную жизнь, чтобы не усугублять ситуацию своим нетактичным поведением. Придётся снова позволить вытирать об себя ноги, чтобы спасти хотя бы одну маленькую душеньку, ради которой она здесь пашет сутками напролёт.       — Уникальная покладистость… — В последний раз выдохнул ей намеренно чуть ниже уха Виктор, разжал ладонь и выпрямился, не позабыв проскользить пальцами по плечу, как один из богатеев, довольствующийся своей роскошью. Его пальцы задержались ещё на несколько невероятно длинных мгновений на ткани халата Карен и опустились окончательно только после того, как Виктор хмыкнул своим мыслям, о которых, в этот раз, оповестить он не удосужился.       Тяжёлый шаг байкерских сапог отдалился примерно на метр, не больше, но даже этого расстояния не хватило, чтобы воздух вокруг перестал дрожать, как осиновый лист, чтобы Карен расслабилась и вернула себе возможность элементарно шевелиться. По крайней мере удушье чёртовым деревом стало более милостивым сейчас.       — Я не сомневался в Вас, миссис Харрис. Я знал, что мой выбор был абсолютно правильным. — Он встал спиной к коридору, откуда только что уходила Харрис. В секундном перерыве между его фразами голова снова наклонилась набок: с этого ракурса бледнеющее личико и глаза, отражающие всю душевную борьбу женщины, казались той ценой, ради которой можно пожертвовать большим, чем просто несколькими жизнями, прерванными вирусом. — И что Ваша работа здесь не случайность, — на глубоком и воодушевлённом вдохе он стал шагать мимо Карен, — сама судьба благоволит мне.       Эта фраза родилась на его губах так естественно и непринуждённо, что невольно хотелось поверить и в то, что сама Харрис сумеет справиться со всеми своими невзгодами, словно она имеет силы подчинить Великую Фортуну одной лишь себе. Но в любой игре закон неизменен: победитель всегда один — он получает всё, а проигравший не получает ничего. И пока в клинике Роудс-Хилла медленно кипела отравленная жизнь, пока Карен оставалась во власти блаженного и до безумия уверенного в своей правоте доктора Гидеона, было совершенно ясно одно: Виктор не станет проигравшим, он никогда не окажется на той стороне, где остаются лишь разбитые надежды и пустота.       Оскорбленные шрамами вируса губы Виктора оставили последние на сегодня желчные слова, брошенные прямо в бледнеющее лицо уже почти испустившей дух исследовательницы:       — Но этой судьбой я управляю сам.       Жаром огромного костра обдало тело женщины, а потом его сковал безжалостный озноб, пока в голове отражались звонкие, оглушающие и удаляющиеся шаги Доктора. Хотелось разодрать себе грудь, поломать кулаком рёбра, чтобы снять весь лишний и омертвевший груз с сердца, чтобы почувствовать лёгкость и свободу хотя бы на несколько жалких мгновений. Было страшно оставлять душу при себе: вдруг в таком месте Карен не справится, вдруг падёт на колени от обжигающего гнёта распространявшейся повсюду смерти и просто-напросто выронит своё сердце, которое должно было гореть во благо нуждающихся в помощи людей? Оно покатится прямиком к Его ногам. Он, не думая ни секунды, начнет давить на него всем своим весом под жалкие хрипы и всхлипывания, и остановиться только тогда, когда услышит обещание о полном повиновении.       Когда тьма длинного коридора со сломанной лампой приняла своё детище, пряча от посторонних взглядов гениальный ум, густой воздух растаял, духота ушла следом за мужчиной, но лучше не стало. Не вернулась медицинская свежесть в дезинфицированные коридоры, не распространилась снова прохлада кафельных, вымытых дочиста плит. Всё окружение умерло окончательно, оставив после встречи с доктором Гидеоном лишь едва осязаемый пепел некогда свежего воздуха и горестный остаток бархатной тишины, которая теперь только резала слух лучше любого скальпеля.       Глубокий вдох был болезненным, тысячи игл проткнули лёгкие. В горле засаднило. Глаза защипали. Совсем не хотелось уступать своим чувствам сейчас, но последние силы были высосаны Виктором. Выдох, как назло, прервался сухим всхлипом — резко вошедший воздух ударил тупой болью в голову. Ватные ноги сами встретили спину женщины со стеной. Карен сползла вниз, пока мысли об ответственности давили на неё с новой силой. Голова разбухла, и, чтобы она не лопнула, пальцы зарылись под корни волос и сжали кожу. Неровное дыхание опустилось на дрожащие колени, а краснеющие веки прикрылись.       Спекулировать здоровьем близкого для Карен человека — ужасно, а спускать кому-то с рук издевательство над маленькой жизнью — ещё хуже. К сожалению, как-либо противостоять этому сама Карен не в силах. До этого ей приходилось исправно работать, видеть ужасы, которые ей даже не снились, и продолжать проводить опыты с опущенной головой и прикушенной губой от напряжения и раздражения. Существовал ли выход из этой ситуации? Она не знала. Была ли хоть миллиметровая трещина в царствовании Виктора и был ли предел его стремлениям? Никто не знал.       — Я не позволю ему превратить твоё детство в этот кошмар, — шептала себе под нос качающая головой из стороны в сторону миссис Харрис, обращаясь к лучику света в её жизни, который был отобран этим монстром, — нельзя дать ему довести дело до конца.       Пальцы в волосах сжались до боли. Она вырвала себе несколько волосков по чистой случайности, но именно благодаря этому она смогла прикоснуться к суровой реальности вновь: нащупав ладонью за своей спиной стену, стала не спеша подниматься, чтобы не закружилась голова. Если всех врачей в Роудс-Хилле устраивает происходящее, то её — нет. Возможно, придётся перестать подстраиваться под уклад жизни в этой клинике и взять всё в свои руки.