Вскормить змею своим телом

      Больших размеров идеально белая дверь с тускло поблёскивающей ручкой находилась меньше, чем в одном метре. Стены узкого коридора давили, но потолок показался слишком высоким. Сзади — бесконечное дезинфицированное пространство, армия проплаченных работников и тысячи литров крови. Тишина за дверью пугала не меньше собственных мыслей. Сложилось ощущение, что Доктор появится там только тогда, когда она войдёт.       Тяжёлая рука поднялась, онемевшие пальцы постучали по гладкому дереву. Голос приказал войти лишь спустя несколько секунд, в которые женщина уже ощутила желание мигом развернуться и исчезнуть во множестве поворотов. Позолоченная ручка едва скрипнула.       Свет приглушён. Да его почти что и нет, если не считать белой настольной лампы с приятным абажуром и двух настенных: одна у двери, другая у стола, стоящего сбоку. Глаза скользнули влево, увидели спину сидящего за столом Доктора. Виктор Гидеон был расслаблен: сидит, откинувшись широкой спиной на обычном стуле для посетителей, в то время как крупное и кожаное кресло пустует напротив. Крупные руки расположились с наибольшим комфортом: одна ладонь лежала на его бедре, пальцы попеременно постукивали по одежде, а другая вытянулась к столу, словно выбирала какой документ взять на этот раз.       — Вы заставили меня ждать, — вкрадчиво начал Виктор. Только тогда, когда его рука потянулась над столом, Карен заметила, что шлем его лежит чуть дальше.       Он поднялся, но повернулся в тот самый момент, когда его лицо оказалось скрыто под слоем царапанного металла. Плотная тень легла на фигуру, а еле доходящий блеклый свет сделал шрамы лица ещё глубже и грубее. Виктор сделал шаг. Пол заскрипел. Скрипнули и одежды, когда он театрально поднял руку и проследил за своими пальцами, которые лёгкими жестами пытались напомнить ему какое-то слово.       — Исключительное поведение. — Сказал он в конце концов, возвращая своё внимание на Карен и опуская руку.       Доктор Гидеон рассматривал мягкие тени на женском лице, почерневшие глаза во тьме комнаты. Заприметил кипу бумаг в её руках и глубоко и разочарованно вздохнул, словно ожидал небывалое рандеву, а получил — это. Джентльменским движением руки пригласил Карен присесть на стул для посетителей, а сам неспеша двинулся к его креслу, но на деле же приблизился к крупной картине, которую он разглядывал до прихода завотделением.       Карен села, молча подчинившись этому незначительному, как ей казалось, жесту. Гладкий деревянный стул из-за оставшегося тепла показался неприятным и неуютным. Позвоночник застыл в идеальной осанке. По обычаю миссис Харрис складывала стопку отчётов ему на стол, но сейчас беспорядок документов остался в её руках — стыд. Она молчала. Не моргая, следила за его прямым, но тяжёлым шагом. Чем ближе он подходил к свету настольной лампы, тем невыносимее было на него глядеть.       — Как Вы себя чувствуете? — Вопрос был поверхностным. Виктор снова и снова изучал резную раму картины, но ответа женщины ждал с таким же нетерпением, как и результатов проделанной работы. — В последнюю нашу встречу было больно на Вас смотреть.       — Хорошо. — Уверенно и чётко ответила Карен. Она уже не раз болтала с ним в кабинете главного исследователя, не раз получала от него план дальнейших действий и странные, порою неуместные вопросы. — Коллеги…       — Мне не интересны коллеги. — Отрезал он тут же, лениво к ней поворачиваясь. Глядел на неё сверху вниз, высматривал каждую подрагивающую мышцу сквозь свои механические линзы, приближающие её милое и одновременно тревожное личико. — Меня интересует их работа. И Ваша тоже. Но раз уж Вы не хотите со мной поговорить, перейдём к делу. — Его спина осталась прямой, но теперь голову он склонил ниже, призывая Карен к формальной речи.       Она начала не сразу. Сглотнула, прочистила горло, попыталась постучать ребром бумаг по коленям, чтобы выровнять стопку.       — Неделя ещё не закончена, поэтому по промежуточным результатам сказать сложно, — заговорила издалека Карен, начиная понимать, что держать зрительный контакт с его скрытым взглядом всё труднее и труднее.       — Не пытайтесь сделать из меня дурака, миссис Харрис. И не пытайтесь обмануться. Приглашал бы я Вас раньше назначенной встречи, если бы знал, что лаборатория процветает? Водосборный бассейн переполняется, а механизмы переработки тормозят. Не подскажете, почему? — Серая кожа ладоней коснулась поверхности стола. Он склонился над ним совсем немного, но тень, лёгшая на Карен, была слишком большой.       Миссис Харрис пыталась выдумать подходящий ответ, нафантазировать оптимальные решения проблем прямо сейчас, но ничего не выходило. Только слова сухой правды висели на языке, но так и не озвучивались.       — Дорогая миссис Харрис, — на выдохе произнёс Виктор, наклонившись в сторону. Теперь абажур сиял за его плечом, словно божественный ореол. Грязный металл шлема сверкнул блекло в отличие от чистых четырёх линз, в отражении которых работница клиники смогла разглядеть искажённый силуэт самой себя. — Мы ведь… Коллеги. Работаем бок о бок, — его голос усыпляюще растягивал слова, — а Вы прямо сейчас не можете признаться, что впервые встретили тупик? — Толстые пальцы правой руки не спеша постукивали по столу, передавая его пока ещё стальное терпение.       — Вы пригласили меня посреди недели, хотя мы обусловили, что сообщать Вам результаты я буду в конце. — Напомнила миссис Харрис, чувствуя, что бумаги стали ей мешать своим существованием. — К концу недели я бы…       — О-о, нет-нет-нет, — Виктор выпрямился во весь рост и взмахнул руками, как родитель, недовольный воспитанием своего чада. — Исправили бы положение? Не смешите меня. Думаете, я не знаю, что и Ваше отделение поголовно ходит с удручёнными лицами и исполняет один и тот же план по кругу? — Он заходил туда-сюда перед ней, то и дело воплощая вес своих слов в манерных жестах. — Разве мне это нужно? Для того ли я искал Вас, чтобы моё дело застыло в мёртвой точке?       Миссис Харрис, как назло, прекрасно его понимала. Ни один начальник, ни один человек, ведущий собственное дело, не будет терпеть промедлений и заторов в процессе. Жестоко, но оперативно и точно он уволит тех, кто мешает развитию. Искоренит застой и найдёт новую рабочую силу, не думая о состоянии здоровья своих работников. А всё потому, что цель ему важнее моральных ценностей. Чем же отличался Виктор от таких людей? Только тем, что он больше не человек. Он перестал им быть задолго до того, как превратил себя в израненную шрамами рептилию. Когда богопротивные мечты заставляют просыпаться ночью в холодном поту, когда фантазия превращается в устойчивый план, когда каждое мгновение своей жизни безбожно тратиться на воплощение своих грязных замыслов — тогда это происходит. Даже если в то время он ещё мог улыбаться своим настоящим коллегам, если мог желать кому-то доброго утра или со своей снисходительной улыбкой мог уступать место в очереди за бодрящим напитком, его сердце всё равно источало густую, почти чёрную кровь, которая каждой своей каплей наполняла чашу ожидания, чтобы перевернуть её к действию.       Доктор исходил всё пространство за креслом и перед чьим-то портретом. В какой-то момент его слова затихли, стали какими-то незначительными по сравнению с глубочайшими чувствами человека, уставшего бороться за жизнь. Как жаль, что в те же мгновения приходит осознание, что сдаваться ни в коем случае нельзя. Но что же делать дальше? День ото дня слушать лекции сумасшедшего доктора, проводить очередной анализ, заведомо зная, что результата не будет? Белые стены, запах резиновых перчаток, да даже лица всех остальных работающих здесь людей — сначала кажется, что от всего этого тошно, но потом становится всё равно. Это стадия принятия, о которой говорят толпами? Конечная станция без билета в обратный конец, на которой придётся просто существовать? Наверное, так оно и есть.       Пришлось обратить внимание на замолчавшего Виктора, когда он обогнул стол и остановился в непосредственной близости. С такого расстояния Карен могла разглядеть металлические застёжки его жилета, между зазорами которого виднелись тошнотворные рубцы.       — Я надеюсь, Вы придумали нечто удивительное, раз уж решили не слушать меня. — Он выглядел угрожающе из-за своих размеров и окутывающей его тьмы.       — Нет, — совершенно спокойно, но с замёрзшей кровью в жилах, качнула головой миссис Харрис и опустила взгляд на мешающие в руках бумаги. — Простите.       Его рука медленно поднялась по направлению к её голове. Её сердце пропустило удар, а дыхание заведомо оборвалось. Но он всего лишь облокотился ладонью на спинку стула, наклоняясь как можно ближе к её лицу. Ему нравилось наблюдать за тем, как она воротила нос от его естества всякий раз, как он приближался. Он видел прямо сейчас, как совестливому и чуть ли не самому невинному человеку в этой клинике, если не во всём мире, было неприятно смотреть на него. С железными нервами он ждал момента, когда миссис Харрис будет глядеть на него, не отрывая глаз, сглатывать ком, подкатывающий к горлу, и чувствовать, как кровь превращается в лёд, готовый взорвать сосуды и артерии. Но сейчас приходилось заставлять. Как и всегда.       — Смотрите на меня, когда разговариваете со мной. — В голосе послышалось нетерпение. Всё происходящее вокруг него начинало щекотать ему нервы, поэтому он был готов прибегнуть к абсолютно любому способу решения хотя бы одной из настигнувших его проблем. — Миссис Харрис. — Потребовал он снова, сжимая пальцы на ни в чём неповинном стуле и склоняя голову на бок, самостоятельно ища путь к зрительному контакту.       Однако Виктору повезло, что в его руках оказалась достаточно смышлёная и послушная, если так можно выразиться, специалистка. Годы работы со строгим начальством у неё не прошли даром.       Карен вжала шею в плечи и искривила позвоночник так, чтобы отодвинуться от Гидеона хотя бы на миллиметр в сторону. Снова поймала взглядом своё отражение в линзе и сдержанно скривилась: смотреть на лицо, у которого были скрыты глаза, бессмысленно, только он получает удовольствие от её глаз, направленных на него.       — Прекрасно. — Поэтически покачивая головой, похвалил Виктор. — А теперь ещё раз: вернёмся к насущному. Расскажите, какие результаты Вы получали?       Карен выждала несколько мгновений, тщетно надеясь, что Виктор покинет её личное пространство, но поняла, что теперь придётся вести диалог в подобной тесноте. Чтобы хоть как-то сбавить свою растерянность от душной близости, она стала ковырять уголок бумаги.       — Последние удачные модификации генов привели к тому же состоянию: бессознательность, медлительность. Из плюсов: повысилась жизнеспособность и регенерация. Но и этого было недостаточно. Мы пытались перестроить основной ген. Но он либо не уживался с сыворотками, либо приводил к смерти. — Она перевела дыхание. — Лаборатория проводит одни и те же анализы раз за разом, пытаясь увидеть что-то на свежих выписках, но всё безуспешно. — Во время каждой паузы между словами Карен покусывала внутреннюю часть нижней губы, безжалостно портя плоть и чувствуя кусочки тканей, которые она только что отгрызла. — Поэтому я не знаю, к какому способу прибегнуть в следующий раз. Мы перепробовали всё, что только можно. Меняли сыворотку, пытались подстроить гены друг под друга, но… — В очередной раз говорить, что результата нет, она не стала, поэтому её голос растворился в темноте, как что-то незначительное, уступающее место чему-то более великому.       Это самое великое постучало пальцами по спинке стула, другой рукой поправило штанину на стальном колене, в первые секунды не давая никакой однозначной реакции. От того было тяжелее миссис Харрис придумать следующие оправдания: она не знала, умалять его гнев или убеждать в том, что она всё исправит. Но она ещё не знала, что Виктор собирался направить её сам.       Его сухие губы растянулись медленно, показывая слабому свету свои гниющие зубы. Ему не стоило сомневаться, что в эту секунду Карен отведёт взгляд. Он покачал опущенной головой, словно услышал одну из самых радостный новостей за всю свою жизнь. Конечно, ведь всё под его контролем до сих пор. Виктор выпрямился — больше необходимости давить на миссис Харрис не было.       — Вы так переживаете, миссис Харрис, расслабьтесь. — С неимоверно довольной улыбкой и прекрасным расположением духа произнёс Виктор. — Я не собираюсь оставлять Вас и, как крыса, ждать, пока Вы со всем разберётесь. Это дело — невероятнейшее лекарство человечества, и у меня есть мысль, как продвинуть нашу работу. Или по крайней мере дать пищу для новых размышлений.       Доктор Гидеон всегда говорил с миссис Харрис более открыто, и от этого ей становилось тошно. Она знала, что со всеми прочими он гораздо профессиональнее и холоднее. Он изводил её своим поведением с ней. Вёл себя так, словно является её близким другом, родственной душой, но при всём при этом заставлял её чувствовать себя на грани жизни и смерти, вертел ею, как хотел. Одним словом — развлекался.       Доктор Гидеон повёл её по знакомым коридорам. Скучные стены привлекали женский взгляд каждую секунду, как будто предлагали помощь, но ноги Карен беспрекословно следовали за Виктором. Он шёл впереди: высокий, громоздкий. Полы тяжёлого плаща покачивались в такт его шагам. Спустился вместе с ней по лестнице на первый этаж и прошёл в восточное крыло — часть клиники, где она бывала редко. Комната ожидания встретила большим количеством мягких подушек на угловых диванах, но, к сожалению, они прошли мимо, в коридор, преисполненный тенью и мраком. В этом узком проходе над толстой чугунной решёткой горела зелёная табличка: «Изоляционные палаты», а в стене терминал, требующий карту доступа второго уровня, в то время как Карен имела лишь первый. Маленькая медицинская карта в руке Доктора показалось через чур хрупкой, когда он лениво проводил ею возле терминала. Решётка стала со скрипом отъезжать в сторону. Перед тем как войти, Виктор отвёл руку назад и, даже не поворачивая головы, вручил Карен карту доступа, словно просто освободил руки. Она же не придала этому значения и сунула её в карман халата.       — Разве стоит заходить сюда без особенной надобности? — С каким-то плохим предчувствием спросила миссис Харрис, выглядывающая из-за широкой спины в узком коридоре.       — О-о, — умилившись, выдохнул он, — не переживайте. Мы их не потревожим. Даже наоборот.       В просторном помещении было темнее, чем хотелось бы. Белые ширмы приобрели какой-то серый, кое-где даже бурый оттенок, из-за которого становилось тошно. Медицинские аппараты, поддерживающие жизнь организмов, мерно пищали, сообщая о сердцебиении. Некоторые палаты были закрыты, — Карен предположила, что там держат особенно не удавшиеся образцы, которые могли быть и буйными, и агрессивными. Здесь стало тяжело дышать. Миссис Харрис всегда боролась за человеческие жизни, а здесь они угасли. Не только из-за неё, между прочим, но она всё равно винила себя больше всех прочих. Здесь люди, в основном крепкие мужчины, лежат в полусонном бреду, пока капельница доставляет в его вены далеко не физиологический раствор. Здесь пахло приближающейся смертью.       Виктор прошёл прямо через помещение к одной из палат, и потом пропустил женщину вперёд. Там уже было светлее, но легче от этого не стало: запахло медикаментами и чем-то особенно не приятным. Она едва сделала шаг внутрь, как остановилась, будто напоролась сердцем на деревянный кол. Губы поджались, как только Карен увидела раздетого мужчину, на половину накрытого белым одеялом, находившегося на грани жизни человеческой и жизни заражённого отродья. На плече, расползаясь во все стороны, стремясь к сердцу и мозгу, ползли чёрные вены. Кожа выглядела не менее пугающе: сухая, теряющая прижизненный розоватый оттенок, почти что грязное полотно для вышивки чёрными нитями.       На плечи миссис Харрис с глухим хлопком опустились ладони Виктора, заталкивая её глубже, к его койке, окружённой проводами и капельницами. Шаги давались ей с трудом. На уровне животных инстинктов она не хотела подходить ближе.       — Взгляните, миссис Харрис, — переходя на шёпот, будто уважая пограничное состояние неактивного человека, начал Гидеон, похлопывая по хрупким женским плечам. — Сколько образцов мы взяли с таких, как он. Сколько испытали на таких, как он. Идеальный экземпляр для портфолио, выдержавший множество болезненных процессов. — Со сладострастностью и хвастовством говорил Доктор. — М-м-м, он так старается, а Вы не хотите даже удостоить его взглядом?       И сухая, даже кое-где колкая кожа крупной ладони, сжала подбородок Карен так, словно возжелала хрустнуть им прямо здесь. Медленно повернула голову завотделением, заставляя смотреть только прямо.       — Они все были так хороши, но, к сожалению, каждый из них отличился чёртовой скучной, безрезультатной смертью. — Виктор дышал Карен прямо в затылок, тяжело и плотно. — Было трепетно наблюдать за их страданиями. Очень жаль, что от каждого придётся избавиться. — Здесь хват его руки ослаб.       Спина женщины похолодела в мгновение ока, и не только из-за мурашек — там стало пусто. Она и не поняла, как Виктор так тихо и шустро оказался возле койки. Он даже не склонился к ничего не понимающему мужчине, просто возвышался над ним, как Бог над грешником. Миссис Харрис видела, как доктор Гидеон медлит, как растягивает собственное удовольствие перед деликатесом, и тут внезапно осознала, что боится его предстоящих действий. А уж когда его рука начала медленно подниматься, женщина сама дёрнулась вперёд.       Зачем? Ведь и так этот человек умрёт в скором времени; от усталости или от вируса — не важно. Просто станет медленно холодеющим телом, которое отправят на переработку. Станет ещё одной каплей в водосборном бассейне, который потом спустят для следующих литров крови. Но Карен не просто испугалась неестественной смерти, а даже ужаснулась: наверняка этот человек на заслужил долгих мучений. Он и так страдает, а теперь и перед смертью должен биться в обжигающей агонии удушения?       Обе женские руки вцепились в предплечье Виктора, тряхнули в сторону, что есть мочи, но тот остался недвижим:       — Постойте! Зачем же!       Но тот тряхнул рукой в ответ, и Карен, как тряпка, отлетела назад, не сумев устоять на ногах. Проехалась белым халатом по грязному полу, ударилась копчиком и мотнула головой, чтобы убрать волосы с лица: Виктор смотрел на неё, валяющуюся и задерживающую дыхание на полу.       — Что же Вы, миссис Харрис, — почти смеялся он. — Думаете, будто можете на что-то повлиять? Это — моя клиника. Вы — моя подчинённая. — Внезапно его голос похолодел. Работница, вытирающая своим халатом засаленный пол, показалась ему мерзкой и мешающей мошкой. — Не зазнавайтесь.       Она больше не представляла для него ни малейшего интереса. Всё его внимание, все мысли и взор были прикованы к несчастному, который судорожно вылавливал последние глотки воздуха больными лёгкими. Пальцы правой руки легли на мужскую шею обманчиво мягко, но тотчас же начали сжиматься, превращаясь в железные тиски. Медицинский прибор тут же зашёлся нервным писком.       Виктор смотрел в бледное, стремительно наливающееся багровым оттенком лицо. Он сжимал шею не сбоку, а спереди — медленно, с чудовищной мощью. С каждой секундой он отчётливо чувствовал, как под пальцами начинают хрустеть и ломаться хрящи. Давление у мужчины, должно быть, взлетело до небес, и в сочетании с оглушительным звоном в ушах тот уже перестал понимать, где находится и что с ним происходит. Осталось лишь одно желание: чтобы это поскорее кончилось.       И Виктор, кажется, сжалился. Он стиснул шею так, что через мгновение диафрагма жертвы конвульсивно дернулась, тщетно пытаясь втянуть воздух, тело судорожно выгнулось дугой, а пальцы задрожали мелкой дрожью. Хрип затихал мучительно медленно, и когда мужчина окончательно обмяк, тишину разорвал непрерывный, леденящий душу звон аппарата, следящего за сердцем.       Доктор Гидеон, как ни в чём не бывало, обесточил прибор. Гробовая тишина вновь воцарилась в палате.       В ушах миссис Харрис жужжало также, как у мужчины в последние секунды жизни, и она испугалась, что голова сейчас лопнет. Схватилась за шею, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке, что её хрящи неведомым образом не сломались. Наверное, она первый раз в жизни слышала влажный и, как ей показалось, громкий, оглушивший её хруст. Совершенно точно похоже на звук ломающейся сырой моркови или кочерыжки капусты.       Всего секунду назад пациент был жив, а теперь его горло похоже на свалку останков, остановившее его сердце. Теперь Карен была уверена, что доктор Гидеон не просто сумасшедший, преисполнившейся неизвестной ей мечтой, а самый настоящий убийца, совершивший преступление на глазах у человека.       Виктор тяжёлым шагом двинулся к ней. Женщине показалось, что он хочет раздавить её, но последовали действия более грубые: он ловко схватил её за воротник халата одной рукой и поднял, как пушинку. Балерины бы позавидовали вытянутым носкам Карен, ведь она так отчаянно тянулась к полу, чтобы сохранить хотя бы малейший квадратный сантиметр опоры. Странный хриплый писк сорвался с её уст, когда она схватилась за запястье Виктора, боясь опять рухнуть на пол.       — Зачем Вы это сделали? — Тихо затрепетала миссис Харрис, приравнивая своё сердцебиение к сердцебиению колибри: она нутром чувствовала, что в эту минуту станет следующей жертвой Виктора.       В отличие от неё, Гидеон совершенно спокоен: он дышит тихо, не рвёт в своём кулаке ткань халата, не кривится и не гневается из-за её вопроса. Он думает. Думает о том, управлять людьми легко, а напугать ещё проще. Ему повезло, что в его руках — на данный момент буквально — находится смышлёный и умелый специалист. Теперь нужно лишь сделать так, чтобы её покорность стала нерушимой.       Его рука опустила её на пол аккуратно. Пальцы разжали и разгладили ткань халата на замерзшей груди. Он разглядывал её, наклоняя голову то сюда, то туда, параллельно нарочито мягко поправляя воротник. Снова. Как тогда.       К удивлению Карен, голос, который она услышала далее, напомнил ей шелест сухих осенних листьев при лёгком ветре ночью.       — Уберите его. — Приказал он, невидимой цепью удерживая женщину под его тенью. — Вы найдёте новых подопытных, чей организм нам подойдёт больше, чем этот.       Как ни в чём не бывало, не задевая грубо её плеча, прошёл мимо. Карен сама не знала, чего хотела прямо сейчас: не оставаться наедине с трупом или не видеть Гидеона рядом с собой. Вопреки последнему желанию, Виктор остановился прямо у двери. Судя по скрипу кожаной одежды и вязкому ощущению на спине Карен, он обернулся в ожидании. Долго думать Харрис не пришлось. Как на автомате, ответила после короткого вдоха:       — Да, доктор Гидеон.       После произнесённых ею слов она слушала, как тяжёлые шаги удаляются всё больше и затихают всё сильнее.