Потом спасибо скажешь

  — …и я уже три раза переслушал свой последний прогон. Нахожу ошибки там, где их нет, — Даниэль говорит быстро, почти проглатывая слова.   — Завтра найдёшь новые, — Лука ухмыляется в свой бокал, не глядя на Даниэля.   — Спасибо, приободрил.   — Всегда пожалуйста, — Лука саркастично поднимает бровь, но в глазах отчётливо читается доброжелательность.   В баре горит фиолетово-синий неон, свет падает на стойку из тёмного камня. Над барменом висят часы: стрелки показывают без пятнадцати час. Умеренно народу. В основном незнакомые лица: судя по акцентам — большинство немцев, и пара человек из греческой делегации сидят через несколько стульев. Где-то с колонки играет музыка, но уже не разобрать какая: она превратилась просто в гул, в фоновый шум.   Даниэль активно рассказывает про свою репетицию, старается вдаваться в детали, в ненужные термины, словно за количеством и скоростью слов можно припрятать волнение за грядущий полуфинал. Это ему даже немного помогает. Какой-то по счёту бокал на барной стойке, наверное, тоже помогает.   Фиолетовый луч падает на скулу Даниэля, окрашивая сиреневым. Когда он поворачивается, блик перескакивает в глаз — и зрачок на секунду становится лиловым. И этот блик постоянно в движении, потому что глаза Даниэля озабоченно бегают то по стойке, то по лицу собеседника. Он как сосуд, в котором сосредоточена энергия, не понимающая, как безопасно выбраться наружу.   Лука видит насквозь мандраж своего нового приятеля, но не хочет ни давить, ни перебивать. Отвечает коротко, с усмешкой. То ли жалеет его, то ли узнаёт в нём себя.   Совсем недавно он сам был на этом же месте и задыхался от волнения и предвкушения. А сейчас просто рад быть здесь, без задней мысли: пареньку надо выговориться, эмоции переполняют — и пусть они лучше выльются в этот диалог, чем оборвутся нотой на сцене.   Последнюю неделю голова идёт кругом. Слишком много шума, людей, вопросов, съёмок. Евровидение может раздавить кого угодно — не самая подходящая атмосфера для интроверта. Но Лука рад, что наконец можно поговорить не на камеру. Просто с кем-нибудь, по-человечески.   А Даниэль… Такой сдержанный и стабильный на публике — на деле уже почти потерялся от стресса. Не знает, куда деть свою панику. И паника ведёт его за собой. Ко дну бокала и бесконечным разговорам.   — …это никогда не случалось. Ни на одной репетиции. И я думаю: а вдруг именно сейчас мой мозг скажет «стоп»? Вдруг я выйду и…   И тут Даниэль замолкает на полуслове. До Луки долетел голос: эхо, которое он услышал, но не сразу понял. «Закрываемся». Кто-то сказал — бармен? Кто-то из греков? Он не разобрал. Вероятно, из-за этого Даниэль и потерял мысль.   Лука медлит. Глядит на пустой бокал потерявшего мысль Даниэля, потом на него самого:   — Слушай, — говорит он чуть тише обычного, — можем подняться, расскажешь там.   Даниэль охотно кивает, и, кажется, в его взгляде вспыхивает облегчение.   Они выходят в холл. Глаза начинают привыкать к белому яркому свету. Везде пусто, только стойка ресепшена виднеется в дальнем конце.   Лифт приезжает сразу. Двери плавно закрываются за ними.   Внутри — зеркала, кнопки с подсветкой. Лука нажимает свой этаж. Тишина, и лишь гул вентиляции на фоне. Лука скромно молчит эту короткую минуту. Может, он и выглядит грозно, как и его громкий, заставляющий кипеть кровь номер, но вне сцены он… такой тихий, что Даниэль не понял, как примкнул к нему этим вечером — само как-то потянуло ближе к спокойствию.   Выходят из лифта. Коридор длинный, однотипные двери, ковровое покрытие.   Лука останавливается у своей двери. Прикладывает карточку — щелчок замка. Он открывает дверь, пропуская Даниэля вперёд, включает свет.   Номер простой. Большая кровать, застеленная белым. Стол, телевизор на стене. Выход на балкон — а за ним ночная Вена, вся в мигающих огнях.   В номере теплее, чем в баре. Так что Лука избавляется от своей чёрной косухи из тонкой кожи и кидает её подальше на кровать, оставаясь в такой же чёрной футболке и джинсах. Он бы выглядел обычно, если бы не остатки тёмных теней с утренних съёмок. Эта подводка на глазах сохраняет его образ — и даже делает его загадочнее. Как будто он специально не до конца её смыл, чтобы не быть слишком открытым для окружающих.   Лука садится на кровать, откидывается чуть назад, упираясь руками в матрас.   Даниэль тем временем обходит номер, заглядывает в маленький холодильник под столом.   — …и ладно слова, а если забуду, куда смотреть, и простою там под камерами как придурок, — бормочет он, копаясь в холодильнике.   Берёт какую-то бутылку. Потом со стола — пластиковый стаканчик из тех, что отель кладёт к чаю. Протягивает в воздухе Луке. Тот качает головой, решив, что на сегодня хватит. Даниэль ответно кивает, наливает себе. Что именно — Лука не разглядел. Да и не важно. Раз надо, пусть пьёт. (Он же знает меру?)   — А если упаду вообще на ровном месте… вот это зрелище будет. Я не прощу себе.   — Банально. Ты же понимаешь, что все об этом переживают? Ну, кроме психов, наверное, — искренне утешает Лука.   Вроде такой мрачный, жёсткий взгляд, особенно из-за макияжа — это если смотреть в общем, а если только в глаза — они буквально излучают доброту. Даниэль замечает эту деталь, и на контрасте вспоминает, как всю неделю до этого даже внутренне побаивался этого «соперника» и не видел в нём ничего, кроме его тёмной оболочки.   — Психи… — Даниэль допивает, возвращает стаканчик на стол.   И садится рядом на кровать: видимо, ноги уже начали подкашиваться.   — Да, знаешь, лучше бы я и был психом. — О чём-то задумавшись, смотрит на Луку, встречаясь с его таким умиротворяющим, заземляющим взглядом. — Было бы… точно проще… — Даниэль поворачивается корпусом к нему, и отчего-то его голос становится тише, пока вовсе не замолкает.   Смотрит так внимательно, почти заворожённо. И будто наклоняется ближе?   Лука напрягается. В голове щёлкнуло: странная пауза. Он не давал повода. Или дал? Может, когда смеялся? Может, слишком тепло смотрел? Сердце стучит раз, другой — и замирает в ожидании. Он не отодвигается. Но и не стремится навстречу. Просто застывает, глядя в приближающееся лицо. Решает дать Даниэлю секунду — вдруг показалось, или что-то не так понял.   Но спустя секунду расстояние между их губами сокращается ещё вдвое, и Лука теперь ощущает чужое дыхание совсем рядом.   Его будто ударяет по голове, он на мгновение теряет дар речи. Но он ударил бы сам себя ещё раз за то, что вляпался во что-то непонятное. Он никогда не интересовался парнями, хоть и уважительно-нейтрально относился к любой любви — сам не экспериментировал. И не очень-то собирался.   — Ты чего? — с надеждой отшучивается Лука. — Ты, блин, в стельку, что ли, совсем…   Ответа нет. Даниэль шумно дышит и выглядит так, будто вот-вот потеряет контроль, а между их лицами практически не остаётся расстояния.   — Ты пьян, ты… слишком пьян, — почти шёпотом осторожно повторяет Лука прямо в губы Даниэлю и чувствует, как от волнения ускоряется сердце.   Думает о том, что нужно отпрянуть. Прямо сейчас. Но не может шелохнуться.   Даниэль не слышит. Никак не реагирует. Вероятно, в ушах слишком звенит. А в голове чёрт знает что. Чрезмерность новых ощущений за неделю, эмоции, усталость и стресс вылились во что-то… с чем Лука теперь не знает, что делать, пока Даниэль осмеливается коснуться чужого колена и провести рукой чуть выше. Явно робко и неопытно, но с очевидным интересом.   — И я не гей, ты не так понял. Я… — Лука не успевает договорить.   «О боже», — проносится в его голове, когда медленные поглаживания всего лишь по бедру заставляют почувствовать предательски появляющийся стояк.   Конечная. Зря он ещё раз взглянул в эти расширенные зрачки и губы напротив.   Вид становится слишком притягательным. Лука отмахивается от остатка мыслей, и всё же целует Даниэля, бездумно, но коротко. Импульсом. Одним касанием губ, боясь двинуться дальше и дотронуться языком. Опасаясь… разгорячиться сильнее. Короткий момент соприкосновения губ кажется вечностью.   Но вечностью, которая схлопнулась.   С титаническим усилием отрывается от Даниэля и устремляет свой снова серьёзный взгляд в лицо в нескольких сантиметрах от него. Слышит недовольное мычание. Но он больше не может вестись на эти губы. Это не кончится ничем хорошим. По его мнению.   Что-то сжимает сердце Луки, и в какой-то другой вселенной он бы, скорее всего, с концами поддался этому моменту. Но здесь и сейчас, кажется, испугался переступать эту черту. И этот страх был ответственностью. Это он разговорил замкнутого Даниэля, это он пригласил его в номер, это он не обрубил на корню только что появившуюся связь, которой оба не должны гореть перед, возможно, самым важным выступлением в их жизнях.   Очередная упрямая попытка Даниэля потянуться к губам Луки, и второй с усилием берётся за его лицо обеими руками, чтобы придержать от себя, ловит его потерянный взгляд:   — Эй, послушай. Тебе сейчас нужно не это.   — Ты не хочешь?..   Ответ крутится на языке, но не будет озвучен. Ситуация, кажется, становится ещё глупее, но почему-то Лука не может поступить иначе.   — Завтра важный день, мы не можем… Я не могу быть причиной твоего провала. — Задумывается, чтобы подобрать более правильные слова: — Тебе явно нужен отдых, нормальный отдых.   «А ещё я не гей».   Его отпускает, когда он чувствует, что Даниэль наконец перестаёт сопротивляться и тянуться за поцелуем, а просто устало утыкается лицом в его ключицу. Лука еле заметно выдыхает и опустошённо пялится в стену. Веки с облегчением опускаются.   Немного помедлив, кладёт руку на затылок Даниэля и аккуратно гладит сверху вниз по голове, пока тот всё ещё дышит ему в ключицу.   Лука чувствует себя странно, ему даже в какой-то степени обидно, что лишает Даниэля чего-то важного. А может, и себя самого? Хотя с другой стороны, ему всё происходящее кажется бредом. Но только наполовину, потому что другая половина что-то в этом находит.   Тянется ещё несколько минут. Может, даже больше. Даниэль, кажется, немного приходит в себя. Лука планирует просто провести его до его номера и отправить спать. Позволить готовиться к выступлению. Нормально готовиться. Дать то, что, по его мнению, дал бы опытный и ответственный человек.   ***   — Ты мне потом спасибо скажешь, — успевает промолвить он, пока дверь номера Даниэля не разделяет их.