Пациент на поводке.

Феликса корёжило не по детски, он каждой клеточкой души ощущал, как ему хочется рявкнуть, наброситься на него, хоть задушить голыми руками, терять то уже всё равно нечего. Но он сидел молча, терпел, потому что в голове крутилась эта несчастная бумажка, которую он подписал. —Твой договор может быть херней полной, не имеющей никакой юридической силы. С чего мне выкладываться перед тобой? — говорит он, поднимая взгляд на мужчину, который сейчас сидел напротив в кресле с кружкой кофе. Феликс на своих сессиях себе не позволял перекус или кофе-тайм. —Так уточни у юриста. Есть у тебя на него деньги? Или, может, остались знакомые, кто не считает тебя грязью и готов помочь безвозмездно? — отвечает Хёнджин ровно, не меняя ни выражение лица, ни тон. Феликс снова замолкает. Ему всегда было что сказать, он был умен, красноречив, амбициозен и знал ответ на любой вопрос, а если не знал - умело придумывал находу, если это было не особо важно. Сейчас он молчал, потому что для его натуры в целом вся эта вакханалия была адским унижением и он ненавидел этот период своей жизни, а согласиться с тем, что он никому больше не нужен и недостаточно развит в юридической сфере, чтобы самому проанализировать документ - было стыдно. —Но это же объективно бред. Там написано, что я должен терпеть твои оскорбления и молчать, иначе буду должен тебе денег. Это не может быть договором между клиническим психологом и пациентом, это какое-то садомазо, в котором я участвовать не хочу. — всё же делает вторую попытку Феликс, рассчитывая на то, что сидящего перед ним можно сломить, ведь Хёнджин явно тупее Феликса. Кто угодно тупее Феликса, как ему кажется. —А ты не перефразируй, Бемби. В договоре сказано «Пациент обязуется ответственно участвовать в диалогах во время сессии, даже если они покажутся ему оскорбительными или некорректными». Там не указано, что я обязательно буду тебя оскорблять. Также прошу помнить, что я провожу консультации на бесплатной основе, а в договоре указано «Если пациент примет добровольное решение прекратить сессии, он обязуется возместить стоимость всех уже проведенных и запланированных сессий». — отвечает Хёнджин, подняв взгляд на загнанного, сломанного Феликса, который всячески пытается храбриться, сохранять лицо. —Допустим. Но в договоре есть сумма : сорок миллион вон. Это сколько у тебя сессия стоит, что ты затребуешь с меня такие бабки, если я уйду? — Феликс тоже смотрит в упор, потому что ему не страшно. Противно, злостно - да, но не страшно. —Цену на свою работу я в праве определять сам. Я оплачиваю аренду этого кабинета и работаю здесь с некоторыми пациентами не от лица клиники, а как частное лицо. Так что если захочу - поставлю цену 40 миллионов вон хоть за одну встречу. Феликс толкает язык за щеку, смотря на мужчину с нескрываемым отвращением. Он даже толком не помнит его, было трудно припомнить, что они вообще когда-то пересекались в университете. Вопрос «какого хуя тебе от меня надо» висит в воздухе, Феликс хочет его задать, а Хёнджин знает, что это единственное, что крутится в голове у Ли. Но отвечать без прямого вопроса он не собирается, его и так всё устраивает. —Итак, Бемби, напоминаю, что ты обязан не только исправно посещать наши встречи, но и выполнять домашнее задание. Твое домашнее задание на следующую встречу - написать список вещей, за которые ты себя ненавидишь. Не за Сонву, не за то, что ты подписал договор. До этого. — Хёнджин теперь уже совсем близко, садится на корточки возле Феликса, что он, как думает Ли, просто обожает делать, так как считает это позицией, которая показывает его превосходство. Феликс усмехнулся, словно Хван сказал написать тысячу раз «я дурак», то есть, сказанул такую же глупость. Его «психолог» уже давно должен был понять, что его пациент - классический носитель синдрома Бога и он не ненавидит себя, даже ощущая, что он втоптан в полное дерьмо. —Я не выполню это задание, это невозможно. — отвечает Феликс легко, все ещё улыбаясь кончиком губ. Хёнджин тоже улыбнулся, вставая на ноги, но от Феликса не отошел, теперь возвышаясь на ним с этой странной, будто слепленной улыбкой. —Не спеши с выводами. Ты самый обычный нарцисс, нарциссизм которого вышел в разветвление этого расстройства - в синдром Бога. Но я видел, как ты отчаянно нуждался в критике в универе, хотя и не принимал её. Ты отвечал безусловно верно, даже не поднимая руки и каждый раз как собачонка перед лакомством просил преподавателя подтвердить, что ты ответил правильно. Твоя глубоко укоренившаяся неуверенность в себе, которую ты маскируешь гипертрофированным эго не делает тебя богом на самом деле, ты, как создание разумное, должен это понимать. Ты обязан написать к следующей встрече список вещей, за которые ты ненавидишь себя или хотя бы винишь, может, какие-то комплексы или нечто подобное. — наконец-то Хван перестает бесить Ли своей близостью и возвращается к себе за стол, сразу открывая какую-то папку. Феликс правда не мог даже предположить, что он туда напишет. С детства его «таскали в зубах», потому что он единственный сын, любимый, в которого вложили все силы, деньги, навыки. Он всегда был умнее всех в школе, благодаря обучению бабушки. Знал ещё в 15 лет, кем хочет стать, поэтому читал Зигмунда Фрейда в столь юном возрасте, анализировал и даже понимал, впитывал. Внимания никогда не был лишен, ведь хорошая генетика, силы для ухода за собой, харизма и интеллект сделали из него человека, который получал удовольствие от себя и видел, как остальные готовы нести ему что угодно. За что он себя ненавидит? Да он даже за смерть Сонву себя не винит, если быть честным. —Постараюсь. — отвечает он сквозь зубы, сжимая ткань свитера в кулаки, потому что это единственное проявление гнева, которое он может себе позволить. Он ещё плохо прощупал Хвана, хотя уже безошибочно определил некоторые детали. «Он ненавидит меня. Но за что? Пока непонятно и ситуация отяжеляется тем, что я толком не помню его в универе. Помню, что когда-то он долго болел и преподы болтали между собой, один тогда ляпнул «бедный мальчик, наверное, опять тревога из-за той трагедии». Я это запомнил на случай, если придется контактировать с ним, чтобы зацепиться за некую «трагедию». Сейчас это было бы кстати. Он испытывает зависть и ликует из-за того, что я всё потерял. Долгое время сравнивал меня и себя, судя по всему. Хочет казаться хищником, но не может долго выдержать, каждый раз, когда подходит ко мне близко - очень быстро ретируется, в глаза долго смотреть не может. Не уверен в себе, большая часть его поведения - игра.» —Постарайся. Что ж, наша встреча подходит к концу, хотел бы спросить у тебя, Феликс. — Хёнджин делает паузу и Феликс уже готовится к очередной гадости, но слышит : —Как ты себя чувствуешь? Моргает, не сразу находится, что ответить. За время их «сессий», Хван ещё ни разу не вел себя профессионально, ни разу это не было похоже на настоящие сессии, направленные на помощь пациенту. А ещё он наконец-то назвал его «Феликс», а не это мерзкое, грязное «Бемби», которое он произносит особенно мягко, как маньяк. —Прикалываешься? Нормально я себя чувствую, хочу домой. — отвечает Феликс, поднимаясь с неизменно скрипящего стула. —Рад слышать. Жаль, что твой внешний вид говорит об обратном. Я посмотрел историю, ты уже пару месяцев на всём этом дерьме — Хёнджин обводит рукой раскрытую папку на столе, которую открыл недавно, оказалось, это карточка Феликса. —У тебя отросли корни волос, посерела кожа, появились огромные синячища под глазами, что говорит о том, что почкам пиздец, ты похудел даже через джинсы видно, что тазобедренные кости у тебя торчат. Это могло бы звучать почти заботливо, словно человек перечисляет все изменения другого, чтобы открыть ему глаза, мол «посмотри, что с тобой происходит! Я хочу тебе помочь!», но это было не желание помочь, это было унижение. Хёнджин, без особой то надобности, ткнул Феликса в факт внешних изменений. Ему и так было тяжело, потому что свою внешность он ценил, очень гордился тем, что открыл для себя блонд, который ему очень шел, ответственно следил за здоровьем, за своей спортивной формой. А сейчас он был похож на черт-те знает что, какой-то зажатый, с болью в зубах и даже спать было больно, потому что действительно кости выпирали и сон на твердом диване усугублял ситуацию. —Дерьмо случается. Всё будет нормально, я восстановлюсь в профессии и верну свою форму, не беспокойся. — отвечает Феликс и искренне верит в это. —Встреча закончена, полагаю? Я пошёл. — и он уходит, не попрощавшись, не поклонившись, как принято. Хёнджин смотрит на закрытую дверь, за которой скрылся этот напыщенный Бемби и сжимает челюсти почти до скрипа зубов. Он ощущает невероятное желание сломать его ещё больше, а этот лотос продолжает верить в светлое будущее. «Лотос растет в грязи, но грязным не становится.» — думает Хван и искренне надеется, что к Ли это не относится. Что его грязь поглотит. До следующей встречи, на самом деле, было чуть более получаса и Хван собирался потратить их на перекус, но вместо этого подкармливал не желудок, а свой мозг, который все еще вырабатывал обиду, злобу, ненависть и воспалялся от переизбытка негатива. Воспоминания Хёнджина. 17 апреля 2018 год. Был обычный день в универе, Хёнджин уже смирился с тем, что Тэян не вернется, ведь тот надеялся на отношения с Ли. Хотя последний явно дал знать, что ничего не может ему дать, кроме секса иногда, но Тэян надеялся. А Хёнджин уже давно проанализировал способность Ли к отношениям, к любви и понял, что у него её нет. «Как ты попал на кафедру психологии?» — думал он каждый раз, когда смотрел на него. Нарциссизм на лицо, полное отсутствие эмпатии, как он будет помогать людям? Со временем он понимал всё больше и больше, что Феликс действительно ради своей цели готов на всё, он может играть любую роль, изображать самого вовлеченного человека на свете, если это ему что-то даст. Видимо, кто-то из родителей вбил в голову, что стать клиническим психологом - это круто. Или сам решил, потому что он конченный и думает типа «люди ко мне будут приходить разбитыми, я буду их собирать по кусочкам. Я их создатель. Я бог». Судьба свела их в библиотеке, хоть Хёнджин и так следил за Феликсом порой в стенах универа, просто чтобы сделать пару заметок, но видеть его в библиотеке он не хотел. Он пришёл за час до закрытия. В библиотеке пахло старой бумагой, пылью, как всегда, но это почему-то доставляло Хёнджину удовольствие, как и запах подвала, сырости, асфальта после дождя. Хван искал книгу. Не какую-то особенную, просто ту, которую рекомендовал профессор для эссе. «Основы клинической диагностики», четвёртое издание. В карточке значилось, что в наличии два экземпляра. Хёнджин проверил полку - пусто. Проверил столы вокруг - нигде. И тут он увидел его. Феликс сидел в углу, в свете тусклой лампы, и читал. Перед ним лежали оба экземпляра. Один раскрытый, второй закрытый, но явно занятый. Хёнджин подошёл, а Феликс не поднял глаз, пока тот не кашлянул. — Прости, — голос Хёнджина прозвучал тише, чем он хотел. — Ты не мог бы поделиться? Мне нужно для эссе. Феликс поднял взгляд. Не резко, не враждебно, просто лениво, будто его отвлекли от чего-то важного. Узнал ли он Хёнджина? Нет. Он видел перед собой просто студента, что Хёнджин безошибочно понял. — А, — сказал Феликс, и в этом «А» было всё: и скука, и лёгкое раздражение. — Я пока оба использую. Сравниваю издания. Тут опечатка в третьей главе, прикинь? — он улыбнулся, но не Хёнджину, а самому себе. — Когда освободишь? — спросил Хёнджин, уже зная ответ. — Не знаю. Попозже. — Феликс снова опустил глаза в книгу. Хёнджин развернулся и ушёл. Эссе он написал без книги и получил плохую оценку. Он никак не мог перестать думать о том, что этот ублюдок считает, что ему по факту положено всё, что он может забирать у людей и книги и других людей тоже. Что он тут главный и его ничего не пугает. … Домой Феликс пришел с пакетом, в котором весело звенели бутылки, постукиваясь друг о друга. Деньги, которые дала мама ещё не кончились и он купил себе пару бутылок недорогого пива, хотя прекрасно понимал, что внешность ухудшается так стремительно в том числе из-за того, что он мешает транквилизаторы с алкоголем, что противопоказано. Он считает, что обязательно бросит, как только захочет. Только вот что-то уже давно он ничего не хочет. Помимо бутылок в пакете оказалась свиная лопатка, рис, уже готовая морковь в остром соусе, небольшое пирожное и осветлитель для волос. Последнее он достал и ощутил нечто неприятное, словно его унизили ещё больше, словно он прогнулся под чье-то мнение, которое его никогда не волновало. Феликс давно думал, что надо осветлить корни, а тонирующий шампунь у него ещё был, как и маски, но каждый раз отнекивался от этой идеи, мол «да зачем? Меня всё равно никто не видит». А теперь его видел Хёнджин и не то чтобы Феликса волновало, что этот человек думает о нем, но всё же он сказал прямо в лицо, что Ли стал выглядеть плохо и это было обидно. Хван прав, Феликс жаждет критики, но не принимает её. Услышать анализ своей внешности было полезно, но неприятно. Сегодня он вспомнил, что в связи с началом судебного процесса и этической комиссии, он не проверил монетизацию и счет, на который люди оплачивали курсы. Второй мог быть уже арестован, а вот монетизация за просмотры на ютубе, в инстаграме могла остаться и это было бы очень к месту. 3800$. Почти четыре тысячи долларов Феликс забыл. Почти четыре тысячи долларов он мог тратить на жизнь, вместо того, чтобы брать кредитку. —Не много, но пойдет — выдыхает Феликс, ощущая невероятный душевный подъем. Почти шесть миллионов вон, это, конечно, не решение его проблем, но это огромная помощь сейчас. Феликс закинул деньги на кредитку, чтобы с банка перестали названивать и улыбнулся. Он уже забыл, что такое - улыбаться чему-то хорошему, не ухмыляться перед Хваном, не скалиться перед зеркалом, а улыбаться. Это было так просто, но так ценно сейчас. Он включил музыку в наушниках и колдовал над волосами в маленькой, страшной ванной, где свет был тусклый, плитка была обшарпанной и некрасивого голубого цвета, ванная чуть поржавела, хотя Феликс привел её в более менее божеский вид. Осветление сам он ещё никогда не делал, но решил, что это не падение, а возможность : сейчас он научится краситься сам и в будущем, когда уже восстановит лицензию, снова станет богат, если захочет полететь на острова, где не будет салонов, сможет сам себе обновить окрашивание. Получилось неплохо, но с непривычки Феликс передержал тонирующую маску и волосы были слегка фиолетовые, что его не смутило и не огорчило. Он смотрел в маленькое, уже помутневшее от времени зеркало и улыбался, обещая сам себе, что это только начало. Он вернется. Сидя на кухне после выпитого пива, он ждал, пока в духовке запечется мясо, а на единственной конфорке сварится рис. Плита и духовка были старыми, работали медленно, поэтому готовности приходилось ждать долго, но Феликс об этом не переживал. Перед ним был открыт блокнот - не личный дневник, куда он писал раньше, пока был человеком, а обычный блокнот с магазина Дайсо. Я ненавижу себя за то, что не помогал бабушке, когда был нужен. На глазах, которые Хван называл «как у оленя», выступили слёзы. Это были слёзы вины, потому что Феликс правда не помогал ей, женщине, которая сделала его тем, кем он является. Когда она болела и ей нужно было присутствие близких рядом..он отказал. Сказал, что дела только пошли в гору и ему некогда. А потом было поздно. Я ненавижу себя за то, что позволил себе любить однажды. Он дописывал строчку, когда рука дрогнула. Не так, как бывает от усталости : мелко, терпимо, - а сильно, словно внутри запястья лопнула какая-то струна. Ручка вильнула вбок, прочертила по бумаге рваную, уродливую линию — поперёк только что написанных слов, наперерез аккуратным буквам. Чернила брызнули крошечными каплями, похожими на его веснушки, только грязные, синие, мёртвые. —Ни за что, блять. — шепчет Феликс, вырывая листок с блокнота, кидая лист с двумя строчками на пол, предварительно скомкав, словно бумага в чем-то виновата. —Никогда ты не получишь от меня откровения, урод. Он упирается лицом в свои ладони, вытирая слёзы, которым сейчас нечего делать здесь. Рис почти готов, а свинина будет готовиться ещё долго, но Феликсу спешить некуда. Я обожаю себя. Надпись на листе ровная, аккуратная, говорящая о том, что он старался написать это. Старался выровнять буковки. Старался сделать так, чтобы это выглядело уверенно. И именно это может его выдать, поэтому Феликс снова выдирает листок, пишет ту же фразу «на отвали», быстрым движением руки и откладывает блокнот в сторону. Задание выполнено, пусть Хван подавится.