▶ BAD ENDING
22 мая 2026 г., 15:45
— Накамура… — сказал Хиросэ, опустив взгляд на свои ноги и не в силах смотреть ему в глаза. — Я… ты мне очень дорог. Ты мой самый близкий друг, и мне нравится проводить с тобой время, но я не могу ответить тебе взаимностью. Не сейчас. С Ханой уже все кончено, но проблема не в этом… Проблема в том, что я не совсем уверен в своих чувствах. У меня в голове каша, и я не хочу тебе врать, но я не испытываю к тебе тех же чувств, что и ты ко мне. Мне правда жаль, Накамура...
«Я не уверен» — вот что поразило Накамуру сильнее, чем окончательный отказ; это была наполовину надежда, которая в конце концов задушила его. Он почувствовал сильную тяжесть в груди, как будто корни внутри него решили, что больше не стоит ждать восхода солнца.
Боль была такой острой, что лишила его равновесия. Накамура упал на колени на холодный бетон пирса, в отчаянии схватившись за грудь. Он попытался что-то сказать, попросить о помощи или просто попрощаться, но из его горла вырвался лишь сильный, надрывный кашель.
На глазах у Хиросэ, охваченного ужасом, каскад желтых лепестков, пропитанных кровью, залил землю Йокогамы. Тайна, которую он так старался скрыть, увядала в лучах заката, которого он больше никогда не увидит. Накамура закрыл глаза, чувствуя, что тяжесть цветов наконец стала тяжелее его собственного сердца.
— Накамура! — закричал Хиросэ, и в его голосе зазвучала паника, когда он рухнул рядом с ним. — Что с тобой происходит?! Почему ты…?! Накамура, посмотри на меня!
Накамура не мог ответить. Боль терзала его изнутри, это была безмолвная агония, от которой он даже не мог всхлипнуть. Собрав последние силы, он вцепился в рубашку Хиросэ, отчаянно сжимая ткань в поисках последнего проблеска тепла, которое он так любил. Но его чувства начали угасать, он больше не чувствовал поддержки друга, его окутывал всепроникающий холод. Его глаза, затуманенные слезами и усталостью, медленно закрылись. Его тело неподвижно лежало на тротуаре в окружении жёлтого сада, который в свете портовых огней выглядел уже не нежным, а жестоким и смертоносным.
Хиросэ, пребывавший в состоянии абсолютного шока, вызвал скорую, испачкав руки в крови. Поездка в больницу превратилась в размытое пятно из воющих сирен, красных огней, мигающих под потолком машины, и безмолвных молитв, которые Хиросэ повторял без конца, умоляя дать Накамуре время, которого у него уже не было.
Когда они приехали, врачи бегали по коридорам, сбитые с толку лепестками цветов в дыхательных путях мальчика. В отделении неотложной помощи царила неразбериха, пока специалист по редким психосоматическим заболеваниям, оказавшийся на дежурстве, не распознал клиническую картину. Диагноз обрушился на Хиросэ, как ушат ледяной воды: это был критический случай патологии, о которой многие слышали только понаслышке, но которая унесла жизнь его лучшего друга.
В больнице повисла тяжелая тишина, когда приехали родители Накамуры, бледные от ужаса, в растрепанной одежде. Увидев Хиросэ, сидящего в приемной с опухшими глазами и лепестками на куртке, мать Накамуры ничего не сказала, но в ее глазах отразилась такая безмерная печаль, что он почувствовал себя еще меньше, чем был. Они не стали обвинять его вслух, но в воздухе повисло молчаливое осуждение: они знали, как сильно их сын любил этого мальчика, и теперь эта любовь убивала его.
— Он в очень тяжелом состоянии, — заявил врач, выходя из отделения интенсивной терапии. — Цветы поразили почти все его легкие. Они душат его изнутри. Единственный шанс спасти его — срочная операция по удалению корней.
— Сделайте это, пожалуйста! — умоляла его мать, цепляясь за руку мужа. — Спасите моего сына, чего бы это ни стоило!
Врач опустил взгляд и на мгновение замялся, прежде чем произнести решающую фразу.
— Есть один побочный эффект, о котором вы должны знать. Операция очень сложная. Она удаляет цветок с корнем... а вместе с ним и все чувства, связанные с человеком, который стал причиной болезни. Когда он очнется, он не вспомнит, что когда-либо любил его. Его воспоминания о Вас, молодой человек, — сказал врач, глядя на Хиросэ, — могут стать размытыми или просто утратить эмоциональную окраску. Вы для него будете просто очередным незнакомцем.
Хиросэ почувствовал, как земля уходит из-под ног. Мир рухнул в одно мгновение. Это была его вина. Его сомнения, его отказ и непонимание толкнули Накамуру в операционную. Мысль о том, что Накамура его забудет, что все, что у них было, — аквариум, смех, поездка в Йокогаму — сотрется из его памяти, была мучительнее смерти. Но, взглянув на отчаянные лица родителей Накамуры, он понял, что не имеет права выбирать.
Операция длилась бесконечно долго. Хиросэ не выходил из коридора, не обращая внимания на голод и усталость, просто смотрел на желтый лепесток, который все еще лежал у него в кармане, — частичку жизни Накамуры, которая теперь казалась приговором. Когда врач наконец вышел, его лицо было серьезным, без той радости, которая обычно сопровождает хорошие новости.
— Операция прошла успешно, — сказал он ровным голосом. — Мы полностью удалили корни. Он выживет, но... Эмоциональное очищение было абсолютным.
***
Через несколько недель Накамура вернулся в школу. Он больше не чувствовал тяжести в груди и не прятал повязки под рубашкой. Он больше не кашлял, к его щекам вернулся румянец, но в его взгляде было что-то странное. Он двигался с непривычной легкостью, почти холодностью, что пугало тех, кто хорошо его знал. Кавамура наблюдала за ним издалека, закрыв свой блокнот для рисования и с грустью в глазах, которую не передать ни одной линией. Она, которая всегда была свидетельницей его нервозности и румянца, знала правду: Накамура, который вздрагивал от простого приветствия или витал в облаках в коридорах, остался в той операционной. От него осталась лишь функциональная и пустая оболочка. Накамура стоял перед шкафчиками и почти механически убирал книги, когда почувствовал, как на его плечо легла дрожащая рука. Он медленно обернулся и увидел Хиросэ. Мальчик, который раньше был душой компании, теперь походил на тень: под глазами залегли глубокие темные круги, форма была мятой, как будто ему было все равно, а взгляд был полон пронзительного отчаяния. — Накамура! — воскликнула Хиросэ, натянуто улыбнувшись. — Я так рад, что ты вернулся... правда. Я очень по тебе скучал. Я не знал, что без тебя делать... Накамура молча смотрел на него. Его глаза, в которых когда-то бушевала буря эмоций, теперь были двумя плоскими серыми зеркалами. Его сердце бешено не колотилось, щеки не пылали, а руки не искали, за что бы спрятаться. От мальчика, который таял от одного взгляда, не осталось и следа. Была лишь пустая вежливость и спокойствие, от которого стыла кровь. — О... привет, Хиросэ-сан — ответил Накамура голосом, в котором слышалась почти неестественная невозмутимость. — Спасибо, что беспокоишься. Очень мило с твоей стороны. Накамура с металлическим щелчком закрыл свой шкафчик. Затем слегка наклонил голову, с легким, но отстраненным любопытством. — Извини, если это прозвучит грубо, но... мы знакомы не только потому, что иногда сталкиваемся в коридорах? Не помню, чтобы мы были особенно близки. Родители говорят, что у меня были проблемы со здоровьем и я кое-что забыл из того, что было в прошлом семестре. Для Хиросэ мир остановился. «Хиросэ-сан». Это холодное, формальное обращение по имени прозвучало как пощечина, от которой у него перехватило дыхание. Он больше не был «Айки», тем особенным мальчиком, за которого Накамура отдал бы жизнь; теперь он был просто еще одним одноклассником, незнакомцем, с которым они жили под одной крышей, но не имели ничего общего. Накамура не просто сорвал цветы с груди — он вычеркнул Хиросэ из своей жизни. Хиросэ попытался что-то сказать, но у него перехватило дыхание. Он почувствовал резкую боль, знакомый укол в легких. В ужасе он прижал руку к груди, глядя, как Накамура в последний раз вежливо кивает ему и легкой походкой направляется в класс. Хиросэ застыл на месте, наблюдая, как Накамура уходит, пока Кавамура пытается с ним заговорить. Она смотрела на него с глубокой печалью, словно на рисунок, с которого стерли все краски, но Накамура лишь склонил голову набок, сбитый с толку меланхолией девушки. Для него вся эта драма была лишь фоновым шумом. Боль в груди Хиросэ стала такой сильной, что ему пришлось прислониться к шкафчикам, чтобы не упасть. Он сам был виноват. Из-за его нерешительности искра в Накамуре погасла, оставив после себя пугающее спокойствие. Преисполненный решимости вернуть то, что он разрушил, Хиросэ начал искать Накамуру с отчаянием, которое уже не мог скрывать. На следующий день он перехватил его во время перемены и дрожащими руками протянул ему сумку и какой-то маленький предмет. — Накамура! Смотри… Я принес тебе это, — сказал Хиросэ, натянуто улыбаясь. — Это дынный хлеб из пекарни на углу. И… я нашел этот брелок в виде осьминога. Я знаю, что они тебе очень нравятся. Накамура остановился и с поразительным спокойствием посмотрел на предметы. В его глазах не было ни искорки, ни румянца, который обычно появлялся всякий раз, когда Хиросэ заговаривал с ним. — О, спасибо за подарок, Хиросэ-сан, — ответил Накамура с той же сдержанной вежливостью. — Брелок красивый, мне действительно нравятся осьминоги, это интересные существа… Я его оставлю. Но что касается хлеба, можешь оставить его себе, сегодня мне не хочется сладкого. Накамура взял маленького осьминога уверенными движениями, и его рука не дрогнула, когда он коснулся руки Хиросэ. Не было ни электричества, ни напряжения, ни желания убежать. — Прости, Хиросэ-сан, но мне нужно в библиотеку, — добавил он, небрежно положив брелок в рюкзак. — Еще раз спасибо. Хорошего дня! Накамура, не оглядываясь, продолжил свой путь, оставив Хиросэ одного посреди коридора. Хиросэ прижал пакет с дынным хлебом к груди. Видеть, как Накамура с таким безразличием принимает брелок, было больнее, чем если бы он его отверг. Хиросэ по-прежнему любил осьминогов, но тот смысл, который они когда-то имели для него — общее воспоминание о Йокогаме, — исчез. Теперь это был просто пластиковый брелок в рюкзаке, а Хиросэ — просто одноклассник, сделавший ему добрый подарок. С комком в горле он осознал, что Накамура здоров, но мальчик, который его любил, исчез навсегда.***
Однажды днем Хиросэ оказался в школьной кладовке — там же, где несколько месяцев назад дрожащий от волнения Накамура кричал, что Хиросэ — невероятный человек. Теперь это место казалось ему кладбищем воспоминаний. Чувство вины душило его сильнее, чем спертый воздух в этой комнате. Он не мог смотреть, как Накамура ходит по коридорам с таким невозмутимым видом, словно их общие моменты были лишь размытыми фактами из учебника. — Прости... Мне так жаль, Накамура, — прошептал Хиросэ, прислонившись к стене и не сдерживая слез. — Если бы я только был смелее... если бы только я сказал «да» на том пирсе... Хиросэ сжал кулаки, наконец осознав правду, которой так долго избегал: дело было не в том, что он его не любил, а в том, что он боялся признаться в своих чувствах. И теперь, когда Накамура ничего не чувствовал, пробудился Хиросэ. Он слишком поздно осознал свои чувства, и это осознание не принесло ему покоя, а стало невыносимым наказанием. Ему нужно было потерять любовь Накамуры, чтобы понять, что только она придавала смысл его собственному счастью. Внезапно он почувствовал жжение в горле. Горький, резкий зуд, от которого перехватывало дыхание, был странно похож на то, от чего страдал его друг. Он поднес руку ко рту, пытаясь сдержать давление, поднимающееся из глубины груди, и сильно закашлялся. Кхе-кхе! Он медленно разжал ладонь, боясь того, что там увидит, и увидел маленький нежный зеленый листочек. Это было хрупкое сооружение, которое при прикосновении дрожащих пальцев сжималось и пряталось, стыдливое и напуганное, скрывая свою красоту от мира. Это был лист Стыдливой Мимозы. Растение, символизирующее крайнюю чувствительность, чувство вины и застенчивость, которые всегда были отличительными чертами Накамуры. Хиросэ молча смотрел на маленький лист, пока вечерний ветер дул в сторону мусорного контейнера. Наказание началось. Он не будет выкашливать ярко-желтые цветы, которые Накамура подарил ему в последние минуты жизни; эта привилегия утрачена навсегда. Он будет сплевывать зеленые, постыдные листья, которые сворачивались при малейшем прикосновении, каждую секунду напоминая ему о том, что его любовь пришла слишком поздно. Теперь он сам ощущал тяжесть в легких, ком в горле и отчаянную потребность в чужом взгляде, которого больше не было. Он бы так и остался там, увядая в тишине, в ловушке неразделенной любви, где единственным лекарством было прощение, которого Накамура в своем новом совершенном спокойствии уже не помнил, как даровать. Хиросэ сжал лист в кулаке, чувствуя, как тот увядает в его ладони, а вдалеке раздался звонок, возвещающий об окончании занятий. Об окончании всего.
