I'm Not Okay (I Promise)

      Настал день, которого вся Академия ждала с замиранием сердца — день грандиозного открытого фестиваля. За те несколько дней, что прошли после кошмара с похищением, произошло невероятное. Хонджуновские наконец-то зарыли топор войны и окончательно помирились с Минги, поняв, что тот тоже стал жертвой манипуляций. Сам Уджин теперь дожидался суда в следственном изоляторе — полиция завела на него серьезное уголовное дело, и на свободу он выйдет очень нескоро.       Чонин и Минги быстро поправились, и их выписали из больницы как раз накануне праздника. Макнэ чановских проявил железный характер: даже лежа в больнице, он без конца повторял свою партию и репетировал прямо в палате. Ему до безумия не хотелось опозориться перед высокопоставленными гостями и, самое главное, перед Бан Чаном.       Погода шептала, территория фестиваля гудела от сотен студентов, неоновых вывесок и мощных звуковых систем. Из-за непредвиденных перестановок ведущими мероприятия пришлось стать очаровательной учительнице корейского языка и Хисыну — парню, чей бархатный, глубокий голос обожали абсолютно все в Академии.       Пока главная сцена только готовилась к взрыву эмоций, на аллеях развернулась выставка художников. Молодые таланты Академии выставили свои лучшие холсты. Между мольбертами, привлекая к себе удивлённые взгляды, неторопливо прохаживался таинственный VIP-гость, который и был главным судьёй фестиваля. На нём были широкая шляпа, тёмные очки и стильная маска, полностью скрывающая лицо. Толпа шепталась, строя догадки, и только чановские знали истину: под этим конспиративным прикрытием скрывался сам Чхве Сынхён — легенда к-попа, икона стиля и всемирно известный коллекционер предметов искусства.       Сынхён остановился возле мольберта Хёнджина. На холсте Хёна была запечатлена экспрессивная, глубокая картина, полная ночных неоновых огней и скрытых смыслов. Мужчина долго, заворожённо разглядывал мазки, а затем чуть сдвинул очки на переносицу и посмотрел на затаившего дыхание Хёнджина.       — Потрясающая игра со светом, парень, — низким, магнетическим басом произнёс Сынхён. — В этих штрихах есть настоящая, живая драма. Мне нравится. Я бы с удовольствием забрал эту работу в свою личную коллекцию.       Хёнджин на секунду потерял дар речи от такой похвалы от кумира поколения, но быстро взял себя в руки и с уважением поклонился:       — Для меня это огромная честь, господин Чхве. Я сочту за гордость, если моя картина будет висеть у вас.       Сынхён одобрительно похлопал его по плечу и, поправив шляпу, двинулся дальше, оставляя Хёнджина сиять от абсолютного счастья.       Настало время зажигать главную сцену. Фестиваль открылся неожиданно и мощно: Хисын вышел в центр площадки один, с микрофоном в руке. Едва он запел лиричное, пробирающее до мурашек вступление, как вся толпа мгновенно затихла, заворожённая его вокалом. Как только песня стихла, к нему присоединилась учительница корейского. Их приветственная речь и лёгкий флирт Хисына в микрофон вызвали шквал аплодисментов.       Но это была лишь разовая акция — следом на сцену ворвалось трио, готовое разнести эту площадь в щепки. Хисын, Минхо и Чанбин приготовили кое-что особенное. Для своего выступления они выбрали легендарный трек EXO — «Monster».       Как только врубился культовый, разрывающий перепонки бит, толпа взревела. На прослушивании они были хороши, но сейчас, на глазах у сотен людей, парни выдали чистый перформанс.       Чанбин взял на себя рэп-партии, буквально выплёвывая слова в микрофон. Его качающая, тёмная энергетика заставляла двигаться даже задние ряды. Хисын безупречно вытянул вокал, добавляя каверу невероятной глубины, лоска и того самого фирменного, опасного притяжения оригинального трека. А в центре этого безумия царил Минхо. Его движения в танце были резкими, дикими, с безупречной уличной грацией — он руководил этой сценой как бог, заставляя толпу синхронно взрываться на каждом припеве.       Это не было прилизанным школьным номером. Это было уверенное заявление о том, кто здесь настоящие хозяева сцены. На VIP-трибуне Джуп довольно ухмылялся, качая головой в такт, а Чхве Сынхён за маской довольно прищурился, понимая, что этот фестиваль он запомнит надолго. Когда песня оборвалась на финальном аккорде, площадь буквально взорвалась от оглушительного, нескончаемого крика восторга. Парни тяжело дышали под неоновыми софитами, понимая: они только что выдали лучшее выступление в своей жизни.       После оглушительного выступления трио на сцену снова вышли ведущие — Хисын и учительница корейского. Переведя дух под непрекращающиеся овации, они объявили следующую, не менее важную часть фестиваля.       — Ну а теперь, пока наши музыканты готовятся к следующим номерам, мы предлагаем всем гостям переместиться к выставочной зоне и оценить готовые работы наших невероятно талантливых художников! — бархатным голосом произнес Хисын, улыбаясь в микрофон.       — И помните, ставки сегодня высоки как никогда, — подхватила учительница, заинтриговав толпу. — Главный судья выберет только одного победителя. И награда за первое место просто царская: абсолютное освобождение от экзаменов по всем профильным предметам до конца года и… официальная возможность разрисовать одну из главных стен нашей Академии своим собственным масштабным муралом!       Среди студентов пронесся гул восхищения и зависти. Художники замерли у своих мольбертов, поправляя холсты. Чхве Сынхён неторопливо поднялся со своего места в VIP-зоне и в сопровождении организаторов отправился на финальный смотр работ. Высокий, статный, в своей каноничной широкой шляпе и маске, он приковывал к себе взгляды, даже просто проходя мимо.       Чуть поодаль от толпы, облокотившись на перила второго этажа главного корпуса, за этой процессией лениво наблюдал Квон Джиён. Он крутил в пальцах неизменный маркер, прищурив глаза и не отрывая взгляда от высокой фигуры главного судьи.       Внутри Джиёна росло странное, зудящее чувство дежавю.       «Да кто же это такой?..» — крутилось в его голове. Эта осанка, эта тяжелая, уверенная походка, то, как этот человек закидывал руки в карманы брюк и чуть наклонял голову, рассматривая холсты — всё казалось Джиёну до безумия, до боли знакомым. В мире искусства и шоу-бизнеса крутилось много снобов, но этот обладал какой-то уникальной, тяжелой аурой, которую невозможно было спутать ни с кем другим.       Джиён нахмурился, перебирая в памяти лица крупных коллекционеров, критиков и продюсеров. Высокий рост, широкие плечи, безупречный вкус в одежде…       «Где я мог видеть эту фигуру? Мы точно пересекались. Причем не на какой-нибудь тухлой официальной выставке, а где-то, где было чертовски много закрытого пафоса. Этот разворот плеч… Черт, да он двигается точь-в-точь как…» — Джиён резко замер, и маркер в его руке перестал вращаться.       В голове вспыхнул смутный образ из прошлого, но Джиён тут же мотнул головой, отгоняя эту мысль как абсолютный бред. Не мог он приехать судить обычный студенческий фестиваль. Это было бы слишком безумно, даже для такого эксцентричного человека.       И всё же Джиён не сводил глаз с мужчины в шляпе, чувствуя, что этот фестиваль скрывает гораздо больше тайн, чем кажется на первый взгляд.       Сынхён неторопливо двигался вдоль рядов с мольбертами. Он внимательно изучал каждый холст, периодически наклоняясь к директору Академии и что-то тихо комментируя своим низким басом. Директор лишь угодливо кивал, соглашаясь с каждым словом авторитетного гостя. Сынхён был полностью поглощён процессом и совершенно не замечал пристального, сверлящего взгляда Квон Джиёна, который продолжал наблюдать за ним с балкона второго этажа.       Обойдя всю выставку, таинственный судья наконец остановился. Он ещё раз бросил взгляд на экспрессивные неоновые мазки одного конкретного холста, удовлетворённо хмыкнул и уверенно указал на него пальцем. Директор расплылся в улыбке и тут же поспешил к микрофону на главной сцене.       — Внимание, студенты! — разнёсся по площади голос директора. — Наш многоуважаемый VIP-судья сделал свой выбор! Грандиозную награду — полное освобождение от экзаменов по профильным предметам и право расписать стену Академии — получает… студент музыкально-хореографического отделения, Хван Хёнджин!       Толпа взорвалась аплодисментами и радостными криками. Чановские принялись на радостях тискать и хлопать ошарашенного Хёнджина по плечам. Сам Хван, сияя от счастья, поднялся на сцену, поклонился судье и директору, до сих пор не веря, что его мечта нарисовать масштабный мурал прямо в стенах школы наконец-то сбудется.       Когда первая волна поздравлений улеглась, пришло время для финала первого этапа фестиваля. На сцену, подбадриваемый парнями, вышел Чонин. Никаких уличных битов, никакого пафоса — макнэ решил раскачать эту толпу по-своему, как умел только он.       В динамиках заиграл весёлый, задорный и невероятно ритмичный трот. Чонин широко и лучезарно улыбнулся, являя миру свои фирменные очаровательные ямочки на щеках, и запел. Его чистый, звонкий голос моментально подхватил всю площадь. Но самое удивительное началось на припеве: Чонин выдал такие заразительные танцевальные движения, что первыми не выдержали и пустились в пляс преподаватели.       А спустя ещё полминуты, окончательно позабыв про свой строгий статус, прямо на сцене задорно притопывать и пританцевать начал сам директор Академии. Толпа студентов просто покатилась со смеху, поддерживая этот сумасшедший танец дикими овациями. Чонин пел, кружился по сцене и то и дело ловил на себе сияющий, полный бесконечной гордости и любви взгляд Бан Чана, стоявшего в первых рядах. Это был триумф.       После того как Чонин закончил петь, он напоследок лучезарно улыбнулся, вежливо поклонился ревущей от восторга толпе и ушёл за кулисы, где его тут же перехватил и крепко обнял гордый Бан Чан.       На сцену вернулся Хисын. Его глубокий, бархатный голос снова разнёсся над площадью, объявляя начало самой жаркой части фестиваля: — Первая часть позади, но расслабляться рано! Мы начинаем главный конкурс групп нашей Академии. И судить его будут люди, чьи имена знает вся индустрия. Приветствуйте судейскую коллегию!       К таинственному VIP-гостю в маске и шляпе присоединились ещё двое мужчин, чьё появление заставило студентов затаить дыхание. За судейский стол сел Пак Джинён, который любезно согласился лично оценить таланты Академии. А рядом с ним расположился третий судья — легендарный и строгий Ян Хенсок.       Конкурс открыли девушки. Юнджин, Вонён, Рюджин и Черён вышли на сцену при полном параде и исполнили кавер на культовую песню группы T-ara. Выступили они невероятно красиво: идеальная синхронность, яркие визуальные образы и мощная женская энергетика. Зрители громко хлопали, но строгие судьи лишь сдержанно кивали — при всей красоте номера, для профессионалов в этом выступлении не хватило какой-то уникальной «искры» и новизны.       А затем на сцену ворвались 3RACHA — Бан Чан, Чанбин и Хан. Парни решили рискнуть и вместо проверенного кавера исполнили одну из своих собственных, ещё не выпущенных демок. Едва врубился их фирменный, агрессивный и чертовски качающий бит, как атмосфера на площади изменилась. Текст трека, написанный парнями, буквально пробивал насквозь. Скоростной, техничный рэп Чанбина заставил Ян Хенсока одобрительно поднять брови, безумная харизма и читка Хана взорвали зал, а Чан уверенно держал всю композицию своим мощным вокалом и невероятной энергетикой лидера.       За судейским столом Джуп сиял так, словно выиграл главный приз в лотерее. Он радовался за своих парней всем сердцем, качая головой в такт биту и довольно ухмыляясь. Глядя на то, как Чан управляет толпой, Пак Джинён поймал себя на мысли, что уже всерьёз задумывается об их скором официальном дебюте. Он ведь ожидал чего-то подобного от Чана. Джуп прекрасно помнил, как этот парень ещё 11-летним ребёнком пришёл в его компанию, став стажёром, как годами упорно трудился и рос на его глазах. И сейчас, видя перед собой готового артиста, Джуп чувствовал невероятную гордость. Судьи единогласно выставили парням высшие баллы.       Следом за 3RACHA, немного сбивая градус драйва, на сцену вышли девочки со второго курса. Они исполнили какую-то очень нежную, грустную песенку под акустическую гитару. Это было мило и меланхолично, давая зрителям и судьям возможность немного перевести дух перед следующими взрывными номерами.       Следом за второкурсницами на сцену уверенно вышла следующая четверка — Юна, Джихё, Мингю и Мина. Парни и девушки приготовили нечто особенное и решили зайти с козырей, выбрав для своего выступления один из самых ярких и динамичных треков группы GOT7.       Как только зазвучали первые стильные аккорды песни, ребята выдали сумасшедший уровень харизмы. Вокал Джихё буквально летел над площадью — мощный, чистый, берущий самые сложные ноты без единой запинки. Мингю, высокий и чертовски обаятельный, приковывал к себе взгляды каждым движением, ведя за собой команду в сложных хореографических связках. Юна и Мина идеально дополняли этот квартет: Юна зажигала публику своей дерзкой, взрывной энергетикой, а Мина двигалась с потрясающей, почти балетной грацией, делая выступление невероятно эстетичным.       Это было очень стильное, по-настоящему профессиональное исполнение. На VIP-трибуне Джуп, услышав песню своих бывших подопечных, расплылся в довольной, ностальгической улыбке. Он активно закивал головой, оценивая то, как бережно и в то же время свежо ребята отнеслись к материалу. Ян Хенсок тоже одобрительно хмыкнул, делая пометки в своем блокноте — эта четверка определенно смогла поднять планку конкурса еще выше.       Наконец, под оглушительный рёв толпы на сцену поднялись они — те, кто ждал этого момента сильнее всех на свете. Восемь парней выстроились в ровную шеренгу под прицелом сотен глаз и оценивающих взглядов судей. Для них этот выход был не просто конкурсом, а настоящим очищением после всего пережитого кошмара.       Бан Чан сделал шаг вперёд, и парни синхронно, с глубоким уважением поклонились.        — Здравствуйте, мы — Stray Kids! — слаженно, в один голос представились они.       Секундная тишина. Парни заняли свои стартовые позиции на сцене, погрузившейся в полумрак. И вдруг тишину разорвали первые, тяжёлые, сиреноподобные звуки электронного вступления. Это был их главный козырь — мощный, мрачный и глубокий трек «Hellevator».       Песня началась с хриплого, пробирающего до костей рэпа Чанбина. Его жёсткая читка сразу задала треку агрессивный, боевой тон. Восьмёрка двигалась на сцене как единый, чётко отлаженный механизм. Несмотря на то, что Чонин ещё пару дней назад был в больнице, макнэ держался безупречно, вкладывая в каждый шаг и поворот головы всю накопившуюся силу и облегчение от того, что он снова рядом со своими хёнами.       Когда пришло время предприпева, вокал Сынмина и Феликса создал невероятный контраст. Сынмин выдал чистейшие, пронзительные ноты, а следом за ним Феликс буквально обрушил на зал свой фирменный, запредельно глубокий бас, от которого у зрителей по коже побежали мурашки.       И наступил взрыв — припев. Вся восьмёрка синхронно взлетела в мощном, сложном прыжке хореографии. Минхо и Хёнджин вели группу за собой, выдавая невероятную скорость и резкость движений. Это был не просто танец, это была история о борьбе, о выходе из кромешной тьмы на свет — тема, которая была так близка каждому из них после последних событий. Чан царил в центре, его вокал держал весь припев, а Хан взрывал сцену своими безумными высокими нотами на заднем плане.       За судейским столом происходило нечто невероятное. Джуп сидел, затаив дыхание, и в его глазах читалось удивление и осознание: перед ним стоит группа, которую несомненно ждет успех. Ян Хёнсок удивлённо качал головой, поражённый такой дикой энергетикой и качеством собственного продакшена парней.       Но самая яркая реакция была у таинственного VIP-гостя. Чхве Сынхён, который до этого сидел неподвижно и отстранённо, вдруг подался вперёд. Заворожённый их мощным брейк-дансом в финальной части песни, он медленным, гипнотическим движением снял свои тёмные очки, чтобы получше разглядеть этих безумных парней. Его проницательный взгляд сканировал каждого из восьми участников. Сынхён едва заметно, но восхищённо улыбнулся под маской. Ребята ему чертовски понравились. В них была та самая редкая порода настоящих артистов, которую он ценил превыше всего.       Когда песня оборвалась на финальном, тяжёлом вздохе, и Stray Kids замерли в финальной позе, тяжело дыша под светом красных софитов, площадь на долю секунды замерла… а затем буквально взорвалась таким оглушительным, сумасшедшим криком и овациями, каких эта Академия не слышала ещё никогда.       Когда оглушительные овации после выступления Stray Kids наконец начали утихать, на сцену снова поднялся Хисын. Он обвёл взглядом разгорячённую толпу и улыбнулся в микрофон:       — Это было невероятно, правда? Но у нас остался последний, финальный аккорд этого конкурса. Встречайте на сцене — ATEEZ!       Площадь взревела, предвкушая мощное завершение. Парни вышли на сцену в полной тишине, и один только их внешний вид мгновенно заставил зрителей затаить дыхание. Парни были одеты в глухие чёрные мундиры, фуражки с низкой посадкой, а их лица, как и у таинственного судьи Сынхёна, скрывали чёрные маски. Из-под чёрных полей головных уборов опасно поблёскивали только их глаза. Это выглядело мрачно, кинематографично и чертовски стильно.       Они синхронно поклонились, представились, и в ту же секунду площадь накрыло тяжёлое, давящее, почти осязаемое электронное вступление.       Парни начали двигаться — медленно, ломано, словно марионетки в руках безумного кукловода. Ёсан открыл песню своим глубоким, завораживающим суб-вокалом. Напряжение нарастало с каждой секундой. Когда маски были сброшены, зал увидел их лица, искажённые дикой экспрессией. Рэп Хонджуна и Минги буквально разрезал воздух — это была не просто читка, это был манифест, от которого басы били прямо в грудную клетку. Сонхва и Сан доводили толпу до экстаза своей невероятной актёрской игрой: их безумные взгляды и резкие, контролируемые судороги в хореографии заставляли зрителей визжать от восторга.       А на припеве Чонхо выдал свою фирменную, убийственную серию высоких нот. Его мощнейший вокал без единой фонограммы взлетел над площадкой, заставив Джупа на VIP-трибуне буквально подскочить на месте от шока.       Финальный танец превратился в чистое безумие. ATEEZ танцевали так, словно это был их последний день на земле — агрессивно, грязно, отдавая сцене всех себя без остатка. Когда трек оборвался на резком движении, толпа буквально сошла с ума. Зрители скандировали имя группы, аплодисменты слились в сплошной гул.       За судейским столом начались самые жаркие и напряжённые переговоры за весь день. Судьи склонились друг к другу, бурно жестикулируя.       — Это невероятно! — эмоционально качал головой Джуп, указывая на свои записи. — Stray Kids выдали абсолютный хит, их продакшен, эта энергетика, они — готовые звёзды мирового уровня! Но вы видели вокал Чонхо из ATEEZ? А их концепт? Это же чистый театр на сцене!       — Полностью согласен, — хмурился Ян Хёнсок, почёсывая подбородок. — Уличная, дикая порода Stray Kids буквально сносит с ног. Но у ATEEZ хореография в финале — это же самоубийство, как они вообще дышат после такого? У обеих групп энергетика просто запредельная.       Мужчины повернулись к третьему судье. Чхве Сынхён, который так и не надел обратно тёмные очки, задумчиво крутил в пальцах ручку. На его лице читалось искреннее замешательство. Как артист, повидавший в индустрии абсолютно всё, он был поражён.       — Stray Kids — это монолит, единая сила, которая заставила меня снять очки, — низким басом произнёс Сынхён, качая головой. — Но ATEEZ… в них есть эта мрачная, театральная драма, которая цепляет до глубины души.       Судьи переглядывались, спорили, сверяли баллы, но ситуация зашла в абсолютный тупик. Ни JYP, ни Ян Хёнсок, ни Топ не могли решить, кто же сегодня был лучше — Stray Kids или ATEEZ. Обе группы подняли планку настолько высоко, что выбрать кого-то одного казалось невозможным преступлением.       В итоге, после нескольких минут напряжённых споров, судьи пришли к единственно верному решению. Джуп решительно забрал микрофон и объявил, что в этот раз правила летят к чёрту, поэтому победителями признаются обе группы. В качестве призов для участников судейская коллегия подготовила финансирование на профессиональную студийную запись и съёмку клипа. Но самый главный сюрприз ждал Stray Kids: Джуп прямо со сцены во всеуслышание объявил, что для них начинается официальная подготовка к долгожданному дебюту в агентстве. От таких слов парни на мгновение замерли в шоке, не веря своим ушам, а затем площадь потонула в криках радости — они были безумно счастливы.       Толпа буквально взорвалась от восторга, а участники обеих групп принялись обнимать друг друга — бывшие соперники теперь искренне радовались общей победе.       Когда эмоции немного улеглись, на сцену снова вышли сияющий Хисын и учительница корейского.       — Что ж, это был невероятный финал официальной части! Но у нас остался один маленький, незапланированный сюрприз, — заинтриговал зал Хисын, хитро поглядывая на судейский стол. — На протяжении всего фестиваля нас мучил один вопрос: кто же этот загадочный VIP-судья, который помог вершить судьбы наших талантов?       — Да-да! — подхватила учительница. — Под конец мы бы очень хотели попросить нашего таинственного гостя наконец снять маску и подняться к нам. А также мы просим выйти на сцену главного организатора и спонсора этого фестиваля, без которого этот праздник бы не состоялся!       На площади повисла заинтригованная, звенящая тишина. Чхве Сынхён, сидевший за столом, коротко усмехнулся. План конспирации был официально завершён. Мужчина неторопливо поднялся, уверенным движением снял широкую шляпу, а затем стянул с лица чёрную маску, открывая свои породистые, резко очерченные черты лица и безупречную укладку. Вся площадь на секунду замерла, а затем ахнула и зашумела: Топа узнали абсолютно все.       Сынхён, слегка придерживая полы пиджака, своей фирменной вальяжной походкой направился к ступеням сцены с правой стороны.       А в это же самое время с противоположной, левой стороны к сцене шла другая фигура — главный организатор фестиваля. На нём был безупречный, стильный костюм, а его уверенный, летящий разворот плеч заставил Сынхёна резко затормозить прямо у ступенек.       Мужчина поднял голову, их взгляды встретились. Под софитами, прямо перед замершей толпой студентов, стоял не кто иной, как сам Квон Джиён. Фигуру которого Сынхён, в свою очередь, тоже узнал бы из тысячи.       Оба мужчины поднялись на сцену, и площадь буквально задохнулась от восторга. Впервые за долгое время две абсолютные легенды стояли на одной съёмочной и концертной площадке. Т.О.Р держался подчёркнуто профессионально, старательно не глядя на стоящего рядом Джиёна. Приняв микрофон, Сынхён поблагодарил Академию своим низким, бархатным басом:       — Спасибо за приглашение. Это был чертовски интересный фестиваль, и уровень ребят сегодня превзошёл все мои ожидания.       Толпа зааплодировала, но тут Хисын, хитро переглянувшись со Stray Kids, которые за кулисами довольно ухмылялись, сделал шаг вперёд.       — Раз уж судьба сделала нам такой подарок, — с абсолютной уверенностью и лёгкой искрой безумия в глазах произнёс Хисын, — мы просто не имеем права отпустить вас без одной из ваших легендарных общих песен. Господин Квон, господин Чхве… споёте для нас?       Джиён, прекрасно зная тяжёлый характер Сынхёна и его нелюбовь к незапланированным перформансам, уже набрал в лёгкие воздуха, чтобы вежливо, но твёрдо отказаться и спасти ситуацию. Но не успел он произнести и слова, как Сынхён внезапно повернул к нему голову и спокойно ответил в микрофон:       — Я согласен.       Джиён на секунду лишился дара речи, удивлённо вскинув брови. Хисын же, не теряя драгоценных секунд, игриво добавил: — Отлично! Как насчёт «Baby Good Night»?       Учительница корейского, стоявшая рядом, мгновенно смутилась, бросив на своего юного соведущего двусмысленный и слегка шокированный взгляд. Заметив это, Хисын лишь обезоруживающе улыбнулся и вкрадчиво произнёс прямо в микрофон: — Учитель Ким, ну поднимите глаза, мы же тут все взрослые люди. К тому же многие в нашей Академии уже вовсю в отношениях, так что не смотрите на меня так.       Учительница, залившись краской, всё же сдалась и согласно кивнула. В ту же секунду над притихшей, замершей в предвкушении площадью зазвучала культовая, мягкая и обволакивающая минусовка трека. Атмосфера мгновенно сменилась на интимную и тёплую.       Джиён поднёс микрофон к губам. Прежде чем запеть, он бросил быстрый взгляд за кулисы, на Stray Kids. Заметив, как Чан прячет улыбку, а Хан и Чанбин победно перемигиваются, Квон картинно закатил глаза — он сразу понял, чьих рук это была идея. Но на губах его расцвела мягкая, искренняя улыбка.       Baby, good night       Baby, good night       Baby, good night       Baby, good night       Baby, good night       Голос Джиёна звучал тягуче, с его фирменной, слегка ленивой и чертовски харизматичной хрипотцой. Вся площадь заворожённо качалась в такт.       Yeah, shall I imagine your sleeping face?       Don't be shy anymore       You're already my girl       Even if I don't know much, to me       You're someone too good for me       You're perfect, I'm thankful to have you by my side       Baby (Baby), my lady       Мужчины идеально перехватывали строчки друг друга, их голоса сливались в безупречной гармонии, словно и не было этих лет разлуки и молчания. И тут вступил тяжёлый артиллерийский бас Сынхёна.       I'll always love you, girl       A stream of light flows through the dark balcony       A flawless silhouette between the cracks       The calming scent of this night       Feels like coconut oil       Just like the day I confessed to you for the first time       Do you remember?       На этих словах Сынхён, перестав прятать глаза, повернулся и в упор посмотрел прямо на Джиёна. В его глубоком взгляде читалось столько скрытых, понятных только им двоим смыслов, что у Джиёна на секунду перехватило дыхание. Но Квон не отвёл глаз. Он посмотрел на Топа в ответ и тепло, едва заметно улыбнулся, принимая эти слова на свой счёт.       I whispered into your еar, ''Come closer'' (Uh-uh)       You're so wondеrful       Like a bright red strawberry with freckles       And I became the whipped cream       That wrapped around you        You know how much I love you, beautiful girl       To me, you're like a unique painting       Frozen before your elegant shadow, unable to do anything       With a trembling voice and dry lips       Take one more step closer and whisper softly to me       The city lights are dancing       I'm always dreaming of you       Они стояли на сцене под неоновыми софитами, и всё вокруг — студенты, судьи, Академия — словно растворилось. Музыка вела их за собой, заставляя звучать искренне и открыто.       Baby, good night       Baby, good night       Baby, good night       Baby, good night       Baby, good night       Don't wanna say »Goodbye«       Baby, good night       I don't wanna say »Goodbye«       Baby, good night       Don't wanna say »Goodbye«       Baby, good night       I don't wanna say »Goodbye«       When the dark night comes       You close those pretty eyes and fall asleep       Sitting by your bedside       I brush back your hair       And while gazing at your face       I want to convey my love       I wish time would stop like this       You're just that beautiful       Джиён пел, и в его голосе слышалась невероятная, щемящая нежность. Он словно действительно проживал каждую строчку, возвращаясь в те времена, когда они были неразлучны.       Ayy, sweetheart       Your cute question about whether I'm used to everything       Everything is just beautiful, the great power of love       Our lips turn red as we kiss       We lock eyes, yes, diving even deeper       Oh, my beautiful girl       You keep setting my heart on fire       A refreshing mint-like hint       Teach me the right answer, sweet girl (Sweet girl)       You are my beautiful girl       You keep setting my heart on fire       A refreshing mint-like hint       The refreshing mint, hint, the answer is you       Сынхён читал свой рэп уверенно, его низкий тембр буквально вибрировал в воздухе, заполняя собой всё пространство open-air площадки. Финальный припев они допевали уже вместе, ведя мелодию в унисон, и голоса их звучали как абсолютное, нерушимое целое.       Baby, good night       Baby, good night       Baby, good night       Baby, good night       Baby, good night       Don't wanna say »Goodbye«       Baby, good night       I don't wanna say »Goodbye«       Baby, good night       Don't wanna say »Goodbye«       Baby, good night       I don't wanna say »Goodbye«       Baby, good night       Baby, good night       Baby, good night       Baby, good night       Your closed eyes, your scent       Your voice deepens me, like the red of your favorite wine       I feel like I'm an actress in a movie       Everything is fabulous with you.       Последние нежные аккорды растаяли в вечернем воздухе Академии. На площади на мгновение повисла абсолютная, оглушительная тишина — зрители, затаив дыхание, боялись разрушить эту невероятную магию. А затем open-air буквально взорвался сумасшедшим, оглушительным рёвом, свистом и овациями. Судьи Джуп и Ян Хёнсок аплодировали стоя, Stray Kids и ATEEZ за кулисами победно кричали, а Джиён и Сынхён стояли на сцене друг напротив друга, тяжело дыша, и понимали: этот финал фестиваля никто и никогда уже не сможет забыть.       После оглушительного финала фестиваля толпа студентов и гостей начала постепенно и шумно расходиться. Эйфория всё ещё витала в воздухе, повсюду слышались обсуждения выступлений, смех и крики. Сынхён, накинув пиджак и забрав свою широкую шляпу, уже собирался незаметно покинуть территорию Академии, как дорогу ему преградил Джиён. В пальцах Квона уже привычно покачивалась пачка сигарет.       — Пошли, покурим, — не терпящим возражений тоном произнёс Джиён, кивнув в сторону дальнего двора.       Сынхён остановился, смерил его своим фирменным тяжёлым взглядом и спокойно ответил:       — А я не курю.       Джиён лишь фыркнул и коротко усмехнулся, прищурив глаза:       — Врёшь ведь. Пошли, Сынхён. Хватит строить из себя правильного, тебе не идёт. Нам нужно поговорить без лишних ушей, а курилка сейчас — единственное пустое место в этой безумной школе.       Топ нахмурился, явно собираясь отказаться и уйти, но в этот момент к ним нерешительно, но твёрдо подошёл Бан Чан. Лидер Stray Kids почтительно поклонился обеим легендам.       — Извините, что прерываю, сонбэним, — мягко, но уверенно произнёс Чан, глядя на Сынхёна. — Но господин Квон прав. Наш фестиваль охраняется, и в школьной курилке за старым корпусом вас точно никто не побеспокоит и не снимет на камеру. К тому же… — Чан тепло улыбнулся. — Вы сегодня сделали для нас так много. Пожалуйста, останьтесь ещё ненадолго. Господин Квон весь вечер места себе не находил, пока вас не узнал.       Слова Чана, сказанные с искренним уважением и заботой, стали последней каплей. Сынхён перевёл взгляд с Криса на Джиёна, тяжело вздохнул и, поправив воротник, неохотно кивнул:       — Ладно. Веди, Сусанин.       Школьная курилка встретила их тишиной и прохладой вечернего воздуха. Джиён ловко щелкнул зажигалкой, закурил и, не глядя, протянул вторую сигарету Топу.       Сынхён посмотрел на неё, снова глубоко вздохнул, но всё же взял.        — Только недавно же бросил… — пробормотал он низким басом, поднося огонёк к табаку. — Ну ладно.       Несколько минут они курили в абсолютном, густом молчании. Каждый думал о своём, а сигаретный дым медленно поднимался к тёмному небу, растворяясь между деревьями. Тишину разрушил Джиён. Он выпустил струю дыма и, не поворачивая головы, тихо произнёс:       — Я скучал.       Сынхён даже не вздрогнул. Он сделал очередную затяжку и глухо ответил:       — Я знаю.       Джиён на секунду замер, крепче сжав фильтр пальцами, и в его голосе прорезалась едва заметная, застарелая обида:        — Ты сделал мне больно, когда ушел.       — Я знаю, — так же спокойно и тяжело отозвался Сынхён, наконец повернувшись к нему. — Я не вернусь, Джиён. Я об этом Хенсоку сегодня уже сказал. Моё решение окончательное, и Big Bang для меня — это прошлое. Наши пути уже разошлись, тут нужно только смириться и жить дальше.       Джиён наконец повернул голову и посмотрел прямо в эти глубокие, тёмные глаза. На его губах играла грустная, но мягкая улыбка.       — А я и не прошу этого, — тихо сказал Квон.       Сынхён слегка нахмурился, не понимая, к чему ведёт его давний друг и коллега. Он стряхнул пепел и прямо спросил:       — А чего ты тогда хочешь?       Джиён сделал шаг ближе, сокращая расстояние между ними, и произнёс со всей искренностью, на которую был способен:        — Тебя. Рядом.       Сынхён замер. Сигаретный дым медленно таял между ними, а в глазах Топа отразилось секундное замешательство, которое он тут же спрятал за привычной маской непроницаемости. Он молча сделал последнюю затяжку, затушил окурок о край железной урны и бросил его вниз.       — Ты не меняешься, Джиён-а, — негромко произнёс Сынхён, и в его низком голосе проскользнула усталая, но мягкая усмешка. — Всё такой же эгоист. Хочешь, чтобы всё было по-твоему.       — А кто из нас не эгоист? — Джиён горько усмехнулся, тоже туша сигарету. Он сделал ещё один шаг, останавливаясь почти вплотную, так, что Сынхён снова почувствовал этот знакомый, едва уловимый шлейф его дорогого парфюма вперемешку со свежим табачным дымом. — Я не зову тебя обратно в агентство. Не зову под софиты. Я просто устал смотреть на твою спину, когда ты уходишь.       Сынхён долго всматривался в лицо Джиёна. В полумраке школьного двора Квон выглядел не как недосягаемый айдол и грозный организатор, а как тот самый парень, с которым они когда-то делили одну сигарету на двоих в подвале старого здания компании.       Медленно, словно давая Джиёну время отстраниться, Сынхён поднял руку и слегка щелкнул его по козырьку кепки, заставляя того смешно зажмуриться.       — Я никуда не исчезаю, глупый, — тихо сказал Сынхён, и его ладонь на секунду задержалась на плече Джиёна, слегка сжав его через плотную ткань костюма. — Мой номер телефона у тебя есть. Адрес ты знаешь. Если тебе так сильно нужен мой ворчливый бас рядом — просто приди и выпей со мной вина. Без камер, в тишине и без этого твоего вечного пафоса.       Джиён замер, переваривая услышанное, а потом по его лицу разлилась та самая искренняя улыбка, из-за которой когда-то сходили с ума миллионы. Напряжение, копившееся между ними годами, окончательно растворилось в этой прохладной июньской ночи.       — Вино за твой счёт, хён, — хмыкнул Джиён, шутливо пихнув его локтем в бок. — Ты сегодня, наверное, чек за судейство отхватил — мама не горюй.       — Кто бы говорил про деньги, Квон Джиён, — Сынхён фыркнул, наконец-то полностью расслабляясь, и поправил свою широкую шляпу. — Ладно, пошли отсюда, пока твои сумасшедшие дети из Stray Kids не пришли проверять, не подрались ли мы тут.       Они вместе вышли из тени корпуса. Впереди, у главных ворот Академии, всё ещё горели огни, слышался далёкий смех празднующих студентов, а две легенды шли рядом, плечом к плечу, впервые за долгое время никуда не спеша.       

******

      Они сидели в просторной, залитой мягким полумраком гостиной Сынхёна. Вокруг высились холсты, пахло дорогой масляной краской, деревом и хорошим табаком. На массивном низком столике стояла наполовину опустевшая бутылка коллекционного багрового вина.       Первое время они пили в абсолютном молчании. Слышался только тихий стук стекла о дерево, когда Джиён в очередной раз тянулся к бутылке, чтобы обновить свой бокал. Младший пил жадно, почти не разбавляя алкоголь разговорами, и то и дело засматривался на Сынхёна. Он изучал его резкий профиль в тусклом свете торшера, то, как хён лениво прокручивал на пальце массивное кольцо, и как расслабленно двигался его кадык, когда он делал глоток.       Сынхён, разумеется, прекрасно всё замечал. Он опустил свой бокал на столик, повернул голову и негромко усмехнулся, прищурив глаза:       — Джиён-а, ты мне так в спине дырку прожжёшь своим взглядом. Прекращай.       Квон, в которого алкоголь ударил уже достаточно крепко, лишь задорно и пьяно улыбнулся. Глаза его блестели, а щёки слегка порозовели. Язык стал чуть более ленивым, и Квона наконец потянуло на разговоры.       — А я, может, вспомнить пытаюсь, — протянул Джиён, откинувшись на спинку глубокого дивана и крутя ножками бокала. — Смотрю на тебя и думаю… сколько же лет прошло? Помнишь наши школьные времена, хён? Когда мы ещё даже не знали, пройдём ли этот чертов отбор. Эти наши бесконечные ночные переписки перед самым дебютом… Я ведь тогда спать не мог, телефон из рук не выпускал. Боялся, что всё сорвётся.       Сынхён слегка наклонил голову, и на его губах появилась мягкая, снисходительная улыбка.        — Помню, конечно, — тихо отозвался он, глядя куда-то сквозь Джиёна, вглубь своих мыслей. — Ты тогда строчил мне огромные простыни текста в три часа ночи, а я засыпал на ходу, но всё равно отвечал.       — Во-от! — Джиён победно указал на него пальцем, чуть расплескав вино. А потом его голос внезапно стал тише, интимнее, а взгляд — глубже. — А наш первый поцелуй помнишь? Настоящий. Не тот, который… Хотя нет, давай про тот, на камеру. Боже, Сынхён, мы же тогда снимали эти дурацкие, тупые пародии на типичные дорамы для фанатов. «Secret Garden», кажется?       Сынхён коротко рассмеялся, прикрыв лицо ладонью от нахлынувшего стыда за их бурную молодость.       — Ты тогда настолько вжился в роль этого пафосного главного героя, — продолжал Джиён, подавшись вперёд, его глаза сияли от нахлынувших воспоминаний. — По сценарию мы должны были просто сделать вид, повернуться спиной или едва коснуться губ. А ты… ты взял и поцеловал меня прямо на камеру! По-настоящему. У меня тогда, клянусь, сердце в пятки ушло, я текст забыл, а оператор чуть камеру из рук не выронил. Весь персонал замер. Ты зачем это сделал, артист больших и малых театров?       Сынхён опустил руку, его смех медленно утих, сменяясь мягкой, тёплой грустью. Он посмотрел на Джиёна — такого родного, раскрасневшегося от вина и воспоминаний — и грустно, тяжело вздохнул. В этом вздохе была вся их общая молодость, безумные гастроли, бессонные ночи и чувства, которые им приходилось прятать от всего мира.       — Ну… во-первых, сценарий требовал драмы, — с напускной серьёзностью, но с абсолютно тёплыми глазами ответил Топ. — А во-вторых… Джи, ты в том глупом парике и дорамном образе был таким забавным и так отчаянно злился на мои шутки, что я просто не удержался. Ты так смешно хлопал глазами после этого.       — Ещё бы я не хлопал, — тихо фыркнул Джиён, делая ещё один глоток вина, но уже не сводя с Сынхёна мягкого, пьяного и полного нежности взгляда. — Ты мне тогда все настройки сбил, хён. На всю жизнь вперёд.       Сынхён ничего не ответил. Он лишь снова взял свой бокал, слегка придвинулся ближе к Джиёну и тихонько чокнулся с его бокалом, заставляя хрусталь тонко зазвенеть в тишине гостиной.       — А помнишь наш поцелуй в клубе, когда мы напились с группой? — не унимался Джиён, и его глаза лихорадочно блестели в полумраке мастерской.       Сынхён тяжело опустил бокал на стол и устало уставился в пустоту. На его лице промелькнула тень старого, глубоко запрятанного страха, смешанного с горькой нежностью.       — Мы тогда совсем не думали головой, — глухо отозвался он. — Были чертовски неосторожными. Настолько, что грани между «можно» и «нельзя» для нас просто стёрлись. Если бы тогда та вспышка камеры в углу зала оказалась не случайным бликом от чьего-то телефона, а папарацци… нас бы разорвали на части, Джиён. Прямо там.       Джиён лишь хмыкнул, упрямо опрокидывая остатки вина в свой бокал. Алкоголь окончательно развязал ему язык, и теперь он жадно, почти лихорадочно цеплялся за каждое общее воспоминание, пытаясь склеить осколки их безумного прошлого.       — Зато это было по-настоящему, — Квон с вызовом посмотрел на хёна. — Как и всё остальное. А помнишь тот ливень в Токио? Мы ведь сбежали из отеля, натянули капюшоны по самые носы. Все нормальные люди прятались от грозы, а мы бежали по набережной, смеялись как придурки, промокли до последней нитки. Ты тогда купил нам горячий кофе в уличном автомате, и мы стояли под крошечным, дырявым козырьком автобусной остановки… Ты грел мои ладони своим дыханием. Мы были мокрые, замёрзшие, но, чёрт возьми, я никогда в жизни не чувствовал себя свободнее, чем под тем дождём.       Сынхён медленно провёл рукой по волосам, откидывая их назад. Он помнил это до мельчайших подробностей — резкий запах озона, холодный металл жестяной банки и обжигающее тепло пальцев Джиёна в своих руках.       — Помню, — едва слышно прошептал Сынхён. — Ты на следующий же день слёг с жуткой простудой, и мне пришлось тайно проносить в твой номер лекарства и имбирный чай, чтобы менеджеры ничего не заподозрили.       — Вот видишь, ты всё помнишь! — Джиён подался вперёд, его рука осторожно легла на предплечье Сынхёна. Он не убирал её, позволяя себе эту робкую, хмельную вольность. — А наши ночные заезды по мосту через Ханган? Когда мы включали музыку на полную громкость, открывали окна настежь и орали так, что срывали голоса, просто чтобы выплеснуть весь этот грёбаный стресс? Мы тогда были как два загнанных зверя, которые нашли друг в друге единственное надёжное убежище. Мы прятались от всего мира, и в то же время — весь наш мир сжимался до размеров салона этой машины.       Голос Джиёна вдруг стал тише, приобретая щемящую, почти жалобную интонацию. Он заглянул в суровое лицо старшего:       — Сынхён-а… Почему тогда, когда у нас было всё — страсть, сумасшедшее понимание, этот безумный драйв — мы позволили страху победить? Почему мы решили, что «правильно» — это значит «быть порознь»? Ты ушёл в своё искусство, заперся в этой тишине. Я остался в индустрии, разрываясь на части от одиночества. Мы ведь могли…       Сынхён резко повернул голову, прерывая его на полуслове. В его глазах отразилась такая острая, застарелая боль, которую больше невозможно было скрывать за маской надменного безразличия.       — Мы не могли иначе, — отрезал Топ, но в его низком голосе не было злости, только бесконечная, вековая усталость. — В той безжалостной системе, которую мы вместе строили, для нас двоих просто не было места. Нас бы уничтожили и растоптали. Я выбрал эту тишину, Джиён, потому что твой и мой шум вместе стали невыносимыми.       Сынхён перевёл взгляд на тонкие пальцы младшего, которые до сих пор судорожно сжимали ткань его пиджака, и добавил совсем тихо, почти интимно:       — Но каждое чёртово утро, когда я просыпаюсь здесь, первое, о чём я думаю — это не о холстах или красках. Я думаю о том, проснулся ли ты. И если да — то какой сегодня кофе ты пьёшь, и не слишком ли сильно ты снова загоняешь себя в студии до изнеможения.       Джиён замер. В просторной гостиной стало так тихо, что было слышно, как мерно губит электричество в старой лампе под потолком. Младший открыл было рот, чтобы сказать что-то, но так и не смог выдавить ни единого слова, лишь крепче, до побеления костяшек, сжал рукав Сынхёна, утыкаясь лбом в его надёжное плечо.       — Можно я закурю? — тихо спросил Джиён, нарушая затянувшуюся тишину, и его голос прозвучал немного сипло от подступивших к горлу эмоций.       Сынхён медленно выдохнул, глядя на то, как Джиён до сих пор сжимает его пиджак. Он накрыл его пальцы своей широкой ладонью и мягко произнёс:       — Поделись сигареткой. Давно не курил… Только одну на двоих давай. Хватит с нас на сегодня.       Джиён послушно выудил из пачки одну сигарету, щёлкнул зажигалкой и сделал первую, глубокую затяжку. Огонёк на конце ярко вспыхнул, подсветив его уставшее лицо. Сделав вдох, он передал сигарету Сынхёну. Тот перехватил её своими длинными пальцами, затянулся, выпуская густой дым к потолку, и вернул обратно.       Они курили по очереди, в абсолютной, звенящей тишине мастерской. Сигарета медленно тлела, переходя из рук в руки, а они просто смотрели друг на друга, без слов понимая всё, что накопилось за эти годы.       Сынхён забрал сигарету в очередной раз и, внимательно вглядываясь в осунувшееся лицо младшего, негромко спросил:       — Как ты вообще себя чувствуешь, Джиён-а? Отдыхаешь хоть иногда или так и горишь на этой работе?       — Конечно, — Джиён слабо улыбнулся, забирая сигарету назад. — Отдыхаю. Сплю целых четыре часа в сутки, иногда даже ем. Всё под контролем, хён.       Сынхён лишь покачал головой, прекрасно зная, как Квон умеет врать о своём благополучии. Атмосфера стала ещё более откровенной, и Джиён, глядя на догорающий фильтр, вдруг тихо заговорил о том, что произошло прямо перед его уходом в армию. О том периоде, когда всё катилось к чертям.       — Знаешь… мне ведь тогда рассказали, — негромко произнёс Сынхён, и его лицо помрачнело. — Перед твоим призывом. Менеджеры были в полной панике. Сказали, что ты просто исчез, отключил телефон и пропал на целых три дня. Они тогда на уши всех подняли, метались по Сеулу и серьёзно испугались, что тебя уже нет в живых. Что ты… ну, ты понимаешь. Где ты тогда был?       Джиён сделал последнюю затяжку, затушил окурок о дно пепельницы и горько усмехнулся, вспоминая тот персональный ад.       — Я просто заперся в старой квартире, хён. Без света, без связи. Сидел на полу и смотрел в стену. Мне нужно было побыть в абсолютной пустоте, потому что в голове был такой шум, что я сходил с ума. Я понимал, что ухожу туда, где у меня не будет контроля вообще ни над чем, — он пожал плечами, и его взгляд на секунду стал пустым и стеклянным. — А потом начался этот призыв… Я вообще не хочу вспоминать армию, Сынхён. Столько скандалов было из-за этих чёртовых увольнительных, из-за госпиталей. В прессе лили столько херни, переворачивали каждый мой шаг. Ужасное, просто отвратительное время. Самое паршивое, что тогда меня внутри вообще никто не поддерживал. Я был один. Сослуживцы… — Джиён сглотнул, и в его голосе прорезалось старое, болезненное отвращение. — Они ведь относились ко мне не как к человеку. Крали мои личные вещи из тумбочки, чтобы продать фанатам. Фотографировали меня исподтишка на телефоны, пока я мылся в душе, а потом сливали это в сеть. Я чувствовал себя куском мяса в зоопарке.       Сынхён слушал это, и его челюсти плотно сжались от глухой, яростной злости на то, через что пришлось пройти Джиёну. Он протянул руку и аккуратно, но крепко сжал шею Джиёна сзади, слегка массируя напряжённые мышцы.       — Я заметил, что последствия до сих пор остались, — тихо, со скрытой болью в голосе сказал Топ. — Ты до сих пор дёргаешься и напрягаешься всем телом, когда идешь куда-то, где много людей или светят камеры. Этот страх засел в тебе слишком глубоко.       Джиён резко вздохнул, сбрасывая нахлынувшее оцепенение, и мягко отстранился, явно пытаясь сбежать от этих тяжёлых воспоминаний. Он натянул на лицо свою привычную, капризную улыбку и похлопал хёна по колену, переводя тему:       — Ладно! Всё, хватит. Не будем о грустном, хён. Прошло и прошло, я живой, как видишь. Давай только хорошее сегодня вспоминать, ладно? — Джиён хитро прищурился и кивнул на пустую бутылку. — Тащи ещё своего вина. Я знаю, у тебя в закромах есть ещё одна такая же коллекционная бутылочка для особых случаев. А сегодня случай как раз особый.       Сынхён басовито рассмеялся, но всё же поднялся с дивана и направился к резному деревянному шкафу, где хранил свои лучшие запасы.       — Напьёшься ведь, Квон Джиён, — ворчливо заметил Топ, доставая из темноты полки тёмную бутылку с пыльной этикеткой. — Придётся тогда оставить тебя у себя. Куда я тебя в таком состоянии отправлю?       Джиён, вальяжно откинувшись на подушки и следя за каждым его движением хмельным, хитрым взглядом, лишь ухмыльнулся:       — А я, Хён, этого и добиваюсь. Думаешь, я просто так твоё самое дорогое вино перевожу?       Сынхён лишь покачал головой, возвращаясь к столу. Раздался глухой щелчок откупориваемой пробки, и густой рубиновый напиток снова наполнил их бокалы. Атмосфера окончательно растопила остатки былой неловкости, и разговор потёк плавно, стирая границы между прошлым и будущим.       — Знаешь, — Джиён сделал глоток и задумчиво уставился на игру света в хрустале. — Я ведь много думаю о том, что делать дальше. Музыка… она не отпускает. Мы тут недавно созванивались с Тэяном и Дэсоном. Часами висели на трубке. Я хочу выпустить с ними песню. Без пафоса, просто для тех, кто всё ещё ждёт. Нам нужно это сделать.       Сынхён внимательно выслушал его, и его взгляд потеплел. Он искренне радовался, что его друзья продолжают творить.       — Это правильное решение, Джиён-а, — одобрительно кивнул Топ. — Вы должны это сделать. Твой продакшен, вокал Тэяна и энергия Дэсона — это то, по чему люди соскучились. А я… — он сделал небольшую паузу, крутя бокал в ладони, и вдруг тихо признался: — Я ведь тоже пишу. Хочу выпустить свой альбом. Полноценный, сольный.       Джиён от неожиданности даже выпрямился на диване, а его глаза восторженно округлились:        — Серьёзно? Хён, ты ведь о нём всегда мечтал… Сколько я тебя помню, ты бредил собственным сольником.       — Да, — Сынхён горько, но облегчённо усмехнулся, сделав глоток вина. — Только чёртов Хёнсок не позволял, падла. Всё твердил: «Это неформат, Сынхён, это слишком мрачно, это не продастся, пиши партию для группы». Постоянно резал мои демки, душил любую идею на корню, коммерсант хренов.       — О, как я тебя понимаю! — Джиён аж заерзал на месте, вспоминая собственные многочасовые войны в кабинете директора YG. — Эта его вечная манера контролировать каждый вздох артиста. Сколько крови он из нас выпил со своими «трендами» и «рыночными требованиями». Зато теперь… теперь ты сам себе хозяин. Сынхён, ты обязан выпустить этот альбом. Обещай мне, что доведёшь это до конца. Твой бас в сольных треках — это же будет просто пушка. Я первый куплю этот диск!       — Ладно, ладно, не кричи, — Сынхён мягко улыбнулся, тронутый такой бурной поддержкой младшего. — Доведу. Теперь мне никто не указ.       Они чокнулись бокалами, и этот звон прозвучал как безмолвный манифест их новой, свободной жизни. Они вспоминали, как вместе прятали демки от агентства, как Джиён тайно помогал Топу сводить треки по ночам, и как они мечтали, что когда-нибудь будут творить без рамок и чужих запретов. И сейчас, сидя в этой полумрачной мастерской, они понимали, что это «когда-нибудь» наконец-то наступило.       жиён, уже изрядно захмелевший, отставил бокал на столик и мягко, но уверенно пересел на край дивана, поближе к Сынхёну. Расстояние между ними снова сократилось до минимума. Квон положил голову на плечо старшего, прикрыв глаза и вдыхая такой знакомый, родной запах его парфюма.       — Обещай, что дашь мне послушать первому, — тихо, почти сонно пробормотал Джиён. — Все твои черновики. Я ведь сразу пойму, где ты поленился, а где вложил душу.       Сынхён не двинулся с места, позволяя младшему устроиться поудобнее. Он бережно приобнял его за плечи, согревая своим теплом.       — Куда я денось, дам, конечно, — негромко ответил Топ, и его низкий голос приятно завибрировал в грудной клетке, отдаваясь теплом в плече Джиёна. — Твоё ухо меня никогда не подводило, Джиён-а.       Они снова замолчали, но это молчание больше не было тяжёлым или полным недосказанности. Это была та самая уютная, абсолютная тишина, которая бывает только между людьми, прошедшими вместе через огонь, воду и медные трубы. Напряжение долгого, сумасшедшего дня фестиваля окончательно ушло, оставляя после себя лишь приятную расслабленность.       Через какое-то время Сынхён заметил, что дыхание Джиёна стало совсем ровным и глубоким — алкоголь, усталость и ощущение полной безопасности в этой мастерской сделали своё дело. Младший тихо заснул, уткнувшись носом в изгиб его шеи.       Сынхён мягко, стараясь не разбудить, перехватил его поудобнее, приподнял на руки и перенёс на большой, мягкий диван в глубине мастерской. Он аккуратно снял с него обувь, расстегнул верхние пуговицы на его стильной рубашке, чтобы тому легче дышалось, и накрыл тёплым шерстяным пледом, который всегда держал под рукой для долгих ночей за мольбертом.       Сам Топ сел рядом, на низкий стул, взял свой бокал с остатками вина и закурил ещё одну сигарету — теперь уже точно последнюю на сегодня. Он смотрел на спящего Джиёна, на его расслабленное, наконец-то спокойное лицо без привычной маски высокомерного айдола, и внутри у Сынхёна впервые за много лет воцарился полный, абсолютный покой.       Он понял, что Джиён был прав. Не нужно было возвращаться на сцену, не нужно было пытаться склеить то, что разбилось в прошлом. Нужно было просто быть рядом.       Ночная гостиная тонула в глубоких, густых тенях. Лишь тусклый лунный свет пробивался сквозь огромное панорамное окно, серебря холсты и очертания мебели.       Джиён распахнул глаза внезапно, словно от толчка. Алкогольный туман почти выветрился, оставив после себя лишь приятную, лёгкую истому во всём теле. Он повернул голову и сразу же наткнулся взглядом на Сынхёна. Тот так и сидел на низком стуле рядом с диваном, откинув голову на стену. Глаза старшего были закрыты, дыхание — ровным и глубоким. Он спал, так и не уйдя в спальню.       Квон бесшумно скинул плед и сел. В этой ночной тишине Сынхён казался каким-то нереальным, словно сошедшим с одной из собственных картин. Лунный свет очерчивал его сильные скулы, ровную линию носа и… губы. Мягкие, чётко очерченные губы, которые Джиён помнил до единой чёрточки.       Внутри Квона с новой, пугающей силой вспыхнуло то самое желание, которое он подавлял в себе годами. Наваждение было настолько сильным, что дышать стало тяжело. Словно под гипнозом, Джиён поднялся с дивана и сделал два бесшумных шага вперёд. Он наклонился над спящим хёном, чувствуя, как бешено колотится собственное сердце, и… коснулся его губ своими. Это был мягкий, трепетный, но отчаянный поцелуй — глоток воздуха после долгой засухи.       Сынхён вздрогнул. Его ресницы дрогнули, и в глубине тёмных глаз, которые тут же сфокусировались на лице Джиёна, не было ни капли сна. Он всё понял в ту же секунду.       Осознав, что Сынхён проснулся и смотрит прямо на него, Джиён испугался собственной дерзости. Паника обожгла лёгкие, и он уже было дёрнулся назад, пытаясь отстраниться и сбежать обратно на диван, но не успел. Широкая, горячая ладонь Сынхёна мгновенно взлетела вверх, властно и крепко перехватив Джиёна за затылок, а вторая рука обхватила его за талию, намертво удерживая на месте.       Сынхён потянул младшего на себя, заставляя опуститься к нему на колени. Они замерли. Расстояние между их лицами составляло всего пару сантиметров. Они смотрели в глаза друг друга — неотрывно, гипнотически, словно заново переписывая всю свою общую историю в этом одном-единственном взгляде. В глазах Сынхёна не было злости или упрёка — только тёмное, бушующее пламя и та самая глубинная, нерастраченная нежность.        Чхве медленно выдохнул и сам подался вперёд, накрывая губы Джиёна уже по-настоящему. Этот поцелуй отличался от всего, что было между ними раньше. В нём не было юношеской спешки или страха быть пойманными папарацци. Это был поцелуй двух взрослых, зрелых мужчин, которые слишком долго голодали друг по другу. Сынхён целовал глубоко, собственнически, сминая мягкие губы Джиёна, а его пальцы до боли вплелись в растрёпанные волосы младшего. Джиён судорожно выдохнул прямо ему в губы, полностью расслабляясь и плавясь в этих надёжных объятиях. Он обвил руками шею Сынхёна, отвечая на поцелуй с такой же накопленной, отчаянной страстью.       Когда они наконец отстранились друг от друга, чтобы глотнуть воздуха, их дыхание было рваным и тяжёлым. Сынхён уткнулся лбом в лоб Джиёна, по-прежнему крепко удерживая его на своих коленях.       — Больше никаких побегов, Джиён-а, обещаю — хриплым от нахлынувших чувств басом произнёс Сынхён, и его пальцы нежно огладили скулу младшего. — Слышишь меня? Хватит, — Джиён лишь слабо, но невероятно счастливо улыбнулся, прижимаясь щекой к его широкой ладони.       Оставшуюся часть ночи они провели вместе на том самом широком диване. Они больше не пили и не курили. Сынхён прижимал Джиёна к своей груди, укрыв их обоих тёплым пледом, а Джиён слушал размеренный, успокаивающий стук его сердца. Они тихо разговаривали до самого рассвета — обо всём на свете, без масок, без коммерческих тайн и без страха перед будущим. И когда первые лучи утреннего солнца начали окрашивать мастерскую в нежно-золотые тона, проникая сквозь окна, они оба понимали: этот фестиваль в Академии действительно изменил всё. Они наконец-то вернулись домой — друг к другу.       

******

      Тем временем, пока дома у Сынхёна решались судьбы прошлых лет, уличный фестиваль окончательно завершился. Разгорячённая толпа разошлась, оставив после себя непривычную, звенящую ночную тишину. Бан Чан, уставший, но абсолютно счастливый после оглушительных новостей о будущем дебюте, не поехал в общежитие. Вместо этого он отправился к Чонину.       В доме младшего все уже давно спали. Парни тихо, стараясь не шуметь, пробрались на крышу. Это было их секретное место — небольшой уединённый уголок, украшенный тёплыми жёлтыми гирляндами, которые мягко подсвечивали темноту. Ночной весенний воздух приятно охлаждал лицо, и Чан, наконец-то расслабившись, растянулся на деревянном настиле, закинув руки за голову.       Лидера буквально переполняли эмоции. Он не мог молчать и принялся взахлёб рассказывать Чонину обо всём подряд: о планах на тренировки, о том, как сильно сегодня гордится каждым из ребят, а потом разговор плавно перетёк на воспоминания. Чан заговорил об Австралии. Он со смехом вспоминал их детство с Феликсом, когда они, ещё совсем зелёные, только приехали в Корею и толком не знали языка, постоянно путая слова.       — Ты бы видел Ликса там, дома, — с мягкой, невероятно тёплой улыбкой говорил Чан, активно жестикулируя. — В Австралии он был совсем другим. Мы могли часами торчать на пляже, ловить волны, а потом до ночи сидеть на заднем дворе и жарить барбекю. Там небо совсем другое, Чонин-а. Звёзды кажутся такими огромными и близкими, будто рукой можно дотянуться. Феликс тогда постоянно притаскивал каких-то бездомных ящериц, пытался их выходить, а я ругался, потому что они разбегались по всему дому… — Чан продолжал говорить, его голос звучал мягко, с лёгкими хриплыми нотками от усталости, а в глазах отражались огоньки гирлянд.       Но Чонин его не слушал. Младший сидел чуть сбоку, поджав колени к груди, и заворожённо смотрел на лидера. Все эти истории про кенгуру, океан и детские шалости Феликса пролетали мимо его ушей, превращаясь в приятный белый шум. Чонин видел только то, как горят глаза Чана, когда он счастлив. Как забавно морщится его нос, когда он смеётся, и какими надёжными, сильными кажутся его плечи в этом полумраке.       Внутри у Чонина в этот момент происходило настоящее землетрясение. Это не было внезапным озарением — скорее, лавина, которая долго копилась и наконец сорвалась вниз. Его обдало волной такого сильного, щемящего тепла, от которого перехватило дыхание. Каждая деталь в Чане — его вечная забота о группе, его усталые глаза, его привычка отдавать всего себя без остатка — сейчас казалась Чонину самым драгоценным, что есть в мире. Сердце забилось где-то внутри, отчаянно и громко. Ян смотрел на него и со всей отчётливостью понимал: он пропал. Он безнадёжно, по уши влюбился в своего лидера, и пути назад больше нет.       Чан как раз дошёл до момента, как они с Феликсом однажды заблудились в Сиднее, и увлечённо рассказывал:       — …и вот мы стоим посреди незнакомой улицы, телефон сел, Ликс чуть не плачет, а я смотрю на карту и понимаю, что мы ушли вообще в другую сторону…       — Я тебя люблю, — резко, негромко, но поразительно чётко перебил его Чонин.       Чан осёкся на полуслове. Его рука так и осталась поднятой в воздухе. Он удивленно, моргая, уставился на парня, словно не до конца расслышал или не поверил собственным ушам. В жёлтом свете гирлянд было видно, как округлились его глаза.       — Что?.. — растерянно переспросил Чан, приподнимаясь на локтях. — Чонин-а, ты о чём?       Чонин не отвёл взгляда. Он глубоко вдохнул, сжал кулаки, усмиряя дрожь, и, глядя прямо в ошеломлённые глаза лидера, повторил ещё более уверенно и упрямо:       — Я люблю тебя, хён. Не как лидера. И не как друга. Я люблю тебя.       Чан замер, приоткрыв рот от изумления. Несколько бесконечных секунд он просто смотрел на Чонина, пытаясь осознать услышанное. На крыше повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь едва слышным треском лампочек в гирлянде.       Чонин уже начал паниковать, мысленно ругая себя за излишнюю прямоту, как вдруг лицо Чана смягчилось. Ошеломление сменилось такой нежностью, что у младшего перехватило дыхание. Чан медленно поднялся, сел напротив Чонина и протянул руку, аккуратно касаясь пальцами его горящей щеки.       — Боже, Чонин-а… — тихо, с едва заметной хрипотцой выдохнул Чан, и его глаза блеснули от подступивших эмоций. — Ты даже не представляешь, как долго я ждал этих слов. Я тоже тебя люблю. Очень сильно. Больше всего на свете.       Чонин не успел ничего ответить — Чан подался вперёд и мягко, трепетно накрыл его губы своими. Этот поцелуй не был похож на те бурные, полные страсти сцены из дорам. Он был невероятно нежным, чистым и осторожным, словно Чан держал в руках самое хрупкое сокровище во вселенной. Ян зажмурился, чувствуя, как внутри него разливается счастье, и робко ответил на поцелуй, зарываясь пальцами в мягкую толстовку лидера. Весь мир вокруг них — весь этот безумный день, выступление, страхи и чужие ожидания — просто перестал существовать. Остались только они двое на этой затихшей крыше.       Когда они неохотно отстранились друг от друга, Чонин, всё ещё тяжело дыша и пряча смущённую улыбку, заглянул Чану прямо в глаза. Щёки младшего полыхали густым румянцем.       — Хён… — тихо и немного нерешительно позвал он. — А мы… мы теперь пара?       Чан тихо, со всей теплотой рассмеялся, на секунду зажмурив свои глаза. Он притянул Йенни к себе, крепко обнимая за плечи.       — А ты как сам думаешь? — шепнул Чан ему на ушко, целуя в макушку. — Конечно, пара. И я тебя теперь никуда от себя не отпущу.       Они посидели в обнимку ещё немного, слушая дыхание друг друга, пока ночная прохлада не стала слишком ощутимой. Чан поднялся, протянул Чонину руку и помог ему встать. Стараясь не шуметь, они на цыпочках спустились с крыши и пробрались в комнату Чонина. Там, в уютном полумраке, они забрались под одно тёплое одеяло. Чан крепко прижал младшего к своей груди, утыкаясь носом в его волосы, а Чонин, закинув на него руку и чувствуя размеренный стук сердца своего лидера — своего парня, — мгновенно заснул. На этот раз оба засыпали с чувством покоя и защищённости.       

*Два года спустя…*

      Время в Академии летит с бешеной скоростью, но эти два года пронеслись для парней как один смазанный, но чертовски яркий кадр.       Благодаря тому, что Квон Джиён был их временным преподавателем и так мощно подготовил ребят к финалу, Пак Джинён, сидевший в жюри, окончательно убедился в их таланте. Stray Kids дебютировали в тот же год. Тогда же Джиён с чистой совестью покинул пост преподавателя, красиво передав бразды правления выпустившемуся Чану.       Сразу после дебюта Джуп выделил парням новое, просторное общежитие, куда наконец-то съехались абсолютно все мемберы — даже те, кто во времена трейни жил дома. Переезд был долгожданным и весёлым. Но прямо перед тем, как окончательно запереть дверь старого общежития, Бан Кристофер Чан решил проявить свою натуру перфекциониста и лидера. На кухне старого общежития была одна штора, которая вечно сваливалась с окна, всех бесила и висела на честном слове. Чан тогда упрямо заявил: «Мы не можем оставить жильё в таком виде». Крис три часа корячился на табуретке, проклиная сломанный карниз, но всё-таки повесил эту чёртову штору нормально и намертво. Он спрыгнул на пол, гордо отряхнул руки и сказал: «Вот теперь порядок. Следующие жильцы спасибо скажут».       За эти два года жизнь закрутилась по полной. Чан выпустился первым, ещё через год дипломы получили Минхо и Чанбин, а остальные мемберы уже заканчивали последний класс. За плечами у Stray Kids уже был громкий старт, а прямо сейчас они вовсю готовили к выпуску свой второй полноформатный альбом и готовились к мировому туру.       В один из свободных вечеров парней накрыла волна ностальгии, и они решили весёлой компанией съездить и навестить то самое, своё первое, старое общежитие времен трейни.       Они приехали, открыли дверь и прямиком направились на кухню, ожидая увидеть идеальный порядок, который оставил после себя Крис. Но картина, которую они увидели, заставила Stray Kids просто замереть на пороге.       В их старом общежитии теперь хозяйничали Xdinary Heroes — новая инструментальная группа JYP, которая только-только дебютировала. Молодые рокеры как раз устроили на кухне шумный и весёлый праздник в честь своего первого релиза. Посреди комнаты стоял сдвинутый стол, уставленный коробками с пиццей, рамёном и банками с газировкой. А вместо скатерти на столе лежала… та самая штора, которую Чан так бережно и надёжно вешал перед переездом. На ней уже вовсю красовались живописные пятна от соусов и жирные разводы. Джуён и Гониль как раз увлечённо спорили о чём-то, активно жестикулируя прямо над испачканной тканью.       Чан замер в дверях. Его лицо плавно сменило цвет от удивления до глубочайшего возмущения. Он уставился на окно — карниз был абсолютно голым, а его идеальная работа пошла прахом.       — Нет, вы посмотрите на это! — трагично закричал Крис на всю кухню, привлекая к себе испуганные взгляды опешивших новичков. — Я два года назад, перед самым нашим переездом, три часа своей жизни отдал этому окну! Лично! Руки в кровь стёр, пока крепил эту штору, чтобы она больше никогда не падала! Сделал доброе дело для следующих жильцов! А вы… вы её сорвали и сделали из неё скатерть для пиццы?!       Герои испуганно переглянулись, не зная, радоваться ли визиту сонбэ или срочно спасаться бегством. Джуён робко прижал к себе кусок пиццы, а Гониль неловко заулыбался:       — Извините, Чан-хён… Мы просто праздновали дебют, скатерти не было… А ткань на окне висела так крепко, мы её еле отодрали всей группой, честное слово! Думали, это знак!       Остальные Stray Kids в этот момент уже просто сползали по стенке от хохота, до слез сочувствуя рухнувшему труду своего лидера.       — Хён, ну это же рок-н-ролл! Твои шторы благословили их дебют! — покатываясь со смеху, выдавил Хан, держась за живот. — Да-да, они оценили твою надёжность! Раз еле отодрали — значит, работа качественная! — подхватил Чанбин, уворачиваясь от летящего в него пустого пакета.       Чонин, который все эти два года бережно хранил в сердце статус «парня лидера», тихонько подошёл к Чану со спины, мягко приобнял его за талию и уткнулся носом между лопаток, содрогаясь от беззвучного смеха.        — Ладно тебе, Крис, зато теперь ты официально легенда интерьера. Твой труд пошёл на благое дело — на подстилку для пиццы молодых талантов.       Минхо уже по-хозяйски похлопывал испуганных парней из Xdinary Heroes по плечам, успокаивая и параллельно таская у них картошку фри, а Феликс и Хёнджин увлечённо расспрашивали новичков об их первом клипе.       Чан посмотрел на этот весёлый хаос, на смеющихся друзей, на Чонина, который тепло прижимался к его спине, и вся его напускная злость мгновенно испарилась. Он лишь покачал головой, расплываясь в своей фирменной улыбке, и громко скомандовал:       — Ладно, герои, двигайтесь! Раз уж мы припёрлись, делитесь едой. Будем отмечать ваш дебют прямо на моей бывшей шторе!       Пока новое поколение в лице Stray Kids и Xdinary Heroes весело делило пиццу в старом общежитии, в мире ветеранов к-попа происходили тектонические сдвиги. За эти два года жизнь Квон Джиёна и Чхве Сынхёна изменилась до неузнаваемости, обретя долгожданную глубину и свободу, о которой они раньше не смели и мечтать.       Сынхён сдержал своё слово. Освободившись от любых оков агентств и чужих запретов, он наконец-то представил миру свой сольный альбом «Top Spot — Another Dimension». Этот релиз произвёл эффект разорвавшейся бомбы, ведь Сынхён предстал в абсолютно новом, неожиданном для себя стиле. Вместо привычного хип-хопа слушатели столкнулись со сложным, экспериментальным и психоделическим звучанием, полным мрачной электроники, ломаных ритмов и глубокого вокального перформанса, раскрывающего артиста с совершенно иной стороны.       Особый шок у публики вызвало то, насколько откровенно Топ прошёлся по своему прошлому. В одном из самых обсуждаемых треков альбома Сынхён метафорично, но безжалостно описал предательство бывшего участника группы — Сынри. Через образы «грязного, мерзкого солнца», которое когда-то ослепляло их своей фальшивой роскошью, но в итоге полностью разрушило и выжгло их души, Топ выдал сокрушительный дисс на всё то, что происходило вокруг скандального клуба. Эта часть песни буквально кричала о разочаровании, смешанной с шёпотом о том, как легко сойти с ума, находясь в эпицентре этого безумия, и как именно в этой кромешной тьме Сынхён смог найти в себе силы для перерождения — вдохновение своей «новой Луны».       Ещё более тяжёлой частью альбома стал трек, посвящённый его собственному скандалу с марихуаной. Сынхён не стал ничего сглаживать. В структуру песни он ювелирно вшил реальные, пугающе искажённые аудиофрагменты корейских новостных репортажей того времени, где дикторы холодными голосами зачитывали обвинения против него. Этот приём шокировал слушателей до глубины души, заставив каждого буквально физически ощутить ту удушающую атмосферу травли, в которой он тогда находился.       Но среди этого мрака и боли на альбоме скрывалась одна жемчужина — трек под названием «Синдром Стендаля».       Для обычных слушателей и критиков это была невероятно красивая, гипнотическая песня о том, как искусство и чистая красота могут довести человека до экстаза и физического изнеможения. Но истинный смысл этой песни знали только два человека во всём мире. Сынхён посвятил её Джиёну. В самое начало трека Топ вставил едва заметный, обработанный фильтрами сэмпл — отрывок из старой, полузабытой песни, которую Джиён много лет назад постоянно тихонько напевал себе под нос в студии, когда был взвинчен или искал вдохновение. Это был их секретный шифр. Когда Джиён впервые включил этот трек в наушниках, на этом самом моменте у него перехватило дыхание. Это было самым сильным признанием, на которое только был способен Сынхён.       Сам Квон за последние два года тоже не стоял на месте. Он оставался частым гостем в просторном доме Топа, где они могли часами молчать и просто дышать одним воздухом. Правда, в последний месяц выкроить время стало критически сложно. Джиёна с головой захлестнула работа: на носу был масштабный мировой тур и долгожданный камбэк BIGBANG в составе трёх человек — его, Тэяна и Дэсона.       График Джиёна снова трещал по швам, перелёты сменялись бесконечными репетициями, но теперь всё было по-другому. У него больше не было того давящего чувства одиночества, которое когда-то сжигало его изнутри. Теперь, даже находясь на другом конце планеты под прицелом тысяч камер, он знал, что в Сеуле, в тихой гостиной среди холстов, его ждёт человек, который думает о нём каждое утро.       Они были абсолютно счастливы. Научившись на ошибках прошлого, они бережно охраняли свой хрупкий мир от посторонних глаз, тайно проводя вместе каждую свободную минуту. Неоновые софиты, безумный шум сцены, скандалы и суета индустрии теперь оставались где-то там, снаружи. А здесь, за закрытыми дверями, у них было их собственное, выстраданное «другое измерение».       Тем временем в индустрии стремительно набирала обороты группа ATEEZ, которая дебютировала ровно через год после Stray Kids. За этот год парни проделали колоссальный путь. Прямо сейчас ATEEZ находились в своём первом масштабном мировом турне, собирая огромные залы по всему миру, срывая голоса фанатов и доказывая, что их бешеная энергетика способна покорить любую сцену.       Но, несмотря на плотные графики, изнуряющие перелёты и разные агентства, личная жизнь парней тоже обрела свои надёжные гавани.       Чонхо, главный вокалист ATEEZ, до сих пор встречался с Сынмином из Stray Kids. Их отношения, начавшиеся ещё в стенах Академии, успешно прошли проверку временем, расстоянием и сумасшедшей популярностью обеих групп. Несмотря на то, что один сейчас разрывался на репетициях в туре, а второй вовсю готовил второй альбом со своей бандой, они умудрялись созваниваться по видеосвязи в любую свободную минуту. Их редкие, тайные свидания на нейтральной территории между плотными расписаниями были наполнены такой невероятной нежностью и поддержкой, что помогали обоим вокалистам справляться с любым давлением индустрии.       А внутри самих ATEEZ тоже царила своя особенная, тёплая атмосфера. Хонджун и Сонхва уже долгое время были парой. Капитан группы и её старший хён нашли друг в друге то самое абсолютное понимание, в котором они так нуждались. Хонджун, вечно погружённый в написание треков и контроль над концептами, наконец-то научился расслабляться и доверять, зная, что Сонхва всегда прикроет его спину, окружит заботой и вернёт ему душевное равновесие после самых тяжёлых съёмок. Они были счастливы, деля на двоих не только лидерские обязанности и сцену, но и уютные, тихие ночи в отелях во время мирового тура, скрытые от посторонних глаз и вспышек камер.       Для этого поколения артистов мир вокруг двигался на бешеной скорости, но каждый из них смог найти то, ради чего стоило возвращаться за кулисы — любовь, преданность и своих людей, с которыми даже самый тяжёлый тур казался лучшим приключением в жизни.