Синдром фантомного детства и манговый апокалипсис

Токио образца 20ХХ года обладал уникальным свойством: он умудрялся выглядеть запредельно дорого и одновременно с этим вызывать острое желание немедленно уехать куда-нибудь в глушь префектуры Нагано. За панорамными окнами высотки в районе Роппонги, где располагались элитные апартаменты, выделенные геройской ассоциацией, хлестал плотный, серый, похожий на разбавленный бензин дождь. Неоновые вывески внизу мигали с частотой, способной вызвать припадок у здорового слона, а на тридцать четвертом этаже происходила тихая экзистенциальная катастрофа глобального масштаба. Хитоши Шинсо, про-герой под кодовым именем Майндвэйв, открыл глаза и первым делом подумал: «О, господи, почему мне так отчаянно, до дрожи в коленях хочется купить неоново-желтые кеды и наесться кислого мармелада в форме червяков?» Он сел на кровати, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе пищевода. Хитоши посмотрел на свои руки — длинные, бледные, покрытые мелкими мозолями от тактического шарфа пальцы. Его собственное тело. Его физический вес, его привычный рост. Он определенно был в своей спальне, залитой привычным холодным предрассветным светом. Но когда он попытался восстановить в голове хронологию вчерашнего дня, мозг выдал синий экран смерти и глухую ошибку 404. — Что за чертовщина… — хрипло произнес Хитоши. Его нормальный, бархатистый, вечно простуженный голос был на месте. Это немного успокаивало. Шинсо попытался вспомнить имя своей матери. Пустота. Имя отца? Пустота. Первую школу, свой класс, цвет стен в приюте, где он вырос до того, как его жизнь изменилась? Ничего. Полная, стерильная, выскобленная до блеска амнезия по отношению к собственной биографии. Его личное «я» было стерто до основания, словно жесткий диск после глубокого форматирования военным софтом. Но образовавшаяся пустота не была безмолвной. Вместо собственных воспоминаний в его голове, словно включенный на полную мощность чужой радиоприемник в дешевом круглосуточном баре, грохотала чужая, абсолютно чужеродная жизнь. Шинсо в мельчайших, пугающих, интимных подробностях помнил, как в семь лет впервые случайно ударил током соседскую таксу и плакал три дня в шкафу. Помнил вкус пережаренных тостов с дешевым клубничным джемом, которые ему готовили на скорую руку в Сайтаме. Помнил, как в средней школе красил волосы в блондина тайком от родителей, используя ядреный осветлитель, от которого чесалась вся голова, и как прятал под матрасом порванные черновики с аккордами к песням, которые так и не решился сыграть на публике. — Я знаю всё о Денки Каминари, — прошептал Хитоши, хватаясь пальцами за фиолетовые растрепанные волосы. — Каждую гребаную секунду его жизни. Но я не имею ни малейшего понятия, почему на моем собственном бедре шрам в виде кривой буквы «Х». Он попытался вызвать искру на пальцах — потому что в его мыслях это сейчас было так же естественно, как дышать или моргать. Но ничего не произошло. Его тело оставалось телом менталиста. Воздух вокруг просто стал немного тяжелее, а в горле пересохло от ментального напряжения. Причуда была на месте, а вот личность улетела в неизвестном направлении, оставив вместо себя чужой архив данных. Хитоши со стоном упал обратно на подушки, которые, к его глубочайшему ужасу, теперь пахли не его привычным лавандовым кондиционером, а ядреным, удушающе-сладким манго. Тем самым манговым гелем для душа, который Денки притащил в его квартиру две недели назад со словами: «Хитоши, расслабься, ты пахнешь как кабинет следователя, давай добавим красок». Краски добавились. Настолько, что Шинсо сейчас был готов ослепнуть от их обилия внутри собственной черепной коробки. В это же самое время на другом конце Токио, в захламленной двухкомнатной квартире, которая пахла растворимым кофе, кошачьим кормом и экзистенциальным кризисом, с дивана свалился Денки Каминари. Он упал чрезвычайно кинематографично — лицом в картонную тарелку с остатками вчерашней пиццы с ананасами, которую они с Хитоши заказывали три дня назад в минуту полного гастрономического отчаяния. — Гхыр… — выдавил блондин, пытаясь отлепить от щеки присохший кусок моцареллы. Он перевернулся на спину, и вокруг его головы тут же с треском заплясали яростные золотистые молнии. Одна из них — самая жирная и неконтролируемая — попала прямиком в напольный роутер, из-за чего тот с громким хлопком и запахом жженой пластмассы окончательно завершил свой жизненный цикл. Тело Чарджболта, грозы электросетей Японии, функционировало исправно, выдавая стабильный вольтаж на фоне паники. Чего нельзя было сказать о его ментальном состоянии. В его голове царил леденящий, звенящий, абсолютно кладбищенский покой. Его собственная память отсутствовала. Денки Каминари не помнил о себе абсолютно ничего. Он не знал, почему на его прикроватной тумбочке лежит медиатор с автографом известного гитариста, и почему на вешалке висит дурацкий куртка с молниями. Зато он внезапно обнаружил в своей голове фундаментальные знания по криминальной психологии Токио, подробный план эвакуации из Тартара на случай бунта заключенных и четкое, кристально ясное воспоминание о том, как в одиннадцать лет Шинсо Хитоши хоронил под старой сакурой трехцветного бездомного кота по кличке Носок. Помнил, как замерзли его пальцы, пока он копал землю старой железной лопаткой, и как он обещал себе, что никогда, никогда больше ни к кому не привяжется, чтобы не чувствовать эту тупую, ноющую боль в груди. — Какого черта я такой грустный? — спросил Денки у пустой комнаты. Его голос был его собственным — звонким, мальчишеским, слегка звонким на высоких нотах, но интонации… интонации принадлежали человеку, который видит в этой жизни только тлен, безысходность, плохой растворимый кофе и необходимость писать рапорты. Он попытался вспомнить, как играть на гитаре. Пальцы помнили движения, мышечная память дернулась, но мозг тут же выдал сухую аналитическую справку: «Музыка — это лишь набор звуковых колебаний воздуха определенной частоты, призванный временно заглушить внутренний крик экзистенциального одиночества субъекта». — О, нет, — Денки в ужасе схватился за свои крашеные золотистые волосы, чувствуя, как по коже пробегают мелкие разряды статики. — Ментальный ублюдок заразил меня своей депрессией. Я помню, как он сдавал экзамены на общем курсе UA! Я помню, как у него болела спина после тренировок с Айзавой! Почему мне сейчас хочется плакать, читать Кафку и пить что-то максимально горькое?! Денки подбежал к телефону, который чудом не сгорел во время его утреннего пробуждения. Экран зажегся, требуя пароль. «Мой пароль… какой у меня пароль?» — подумал Денки. Но его мозг, полностью оккупированный структурой памяти Шинсо, подсунул ему совершенно другую комбинацию: дату официального перевода Хитоши Шинсо на геройский курс. Каминари ввёл её ради шутки, чувствуя, как внутри всё сжимается от странного предчувствия. Телефон разблокировался. В списке контактов под буквой «Х» красовался единственный номер с пометкой: «Мой ворчливый менталист (не звонить во время сна, убьет)». Денки нажал на вызов, молясь всем известным богам, чтобы этот кошмар оказался просто затянувшимся похмельем. Трубку сняли на первом же гудке. Из динамика раздался хриплый, панический, но абсолютно узнаваемый голос Шинсо: — Каминари, если ты сейчас же не скажешь мне, где ключи от твоей дурацкой машины, которую ты припарковал у моего дома, я приеду на метро и сломаю тебе ноги твоим же тактическим шарфом. Который, к слову, я не знаю, как завязать, потому что помню только, как настраивать басовый комбик! — Хитоши… — выдохнул Денки со всей скорбью мира в голосе, оседая на пол рядом со сгоревшим роутером. — Я знаю, почему ты не любишь мятное мороженое. В девять лет тебя им вырвало после каруселей «встряска» в парке развлечений. И ты до сих пор помнишь этот химический вкус зеленого красителя. На том конце провода повисла тяжелая, звенящая, почти осязаемая тишина. Слышно было только, как Шинсо на заднем плане шумно и прерывисто дышит, пытаясь справиться с подступающей паникой, которая выражалась в его голове в виде навязчивого желания напевать поп-рок мотивы. — Встречаемся через полчаса, — отрезал Шинсо. — В «Дэннисе» на окраине Синдзюку. Там всегда пусто. И пожалуйста… надень что-нибудь нормальное. В моей голове сейчас столько твоих мыслей о моде, что меня тошнит. Круглосуточный семейный ресторан «Дэннис» в четыре часа утра — это идеальное место для встречи двух ментально покалеченных героев, которые к тому же умудряются встречаться в реальной жизни уже около полугода. Пахло старым фритюром, дешевым пластиком, пролитым кофе и тотальной безысходностью. За стойкой дремал полуживой официант, которому было глубоко плевать на всё, даже если бы в зал вошел Все за одного в балетной пачке и потребовал порцию блинов. Шинсо сидел за дальним столиком в углу, наполовину скрывшись в тени массивной пластиковой перегородки. Он привычно кутался в свой тактический шарф, но его взгляд был непривычно живым, хаотичным и испуганным. Он нервно крутил в руках чашку с приторно-сладким рафом с карамельным сиропом, который инстинктивно заказал, ориентируясь на вкусовые рецепторы Каминари, засевшие в его памяти. Его собственный желудок от этого сиропа деликатно завязывался в узел, требуя немедленной эвакуации содержимого. Дверь звякнула, впустив порцию сырого ночного воздуха. В зал вошел Каминари. На нем были строгие темные брюки и серая водолазка Шинсо, которую тот забыл у него на прошлой неделе. Блондин двигался удивительно плавно, собранно и тихо — тактическая привычка Шинсо красться по теням полностью подавила природную манеру Денки спотыкаться на ровном месте и задевать плечами дверные косяки. Каминари сел напротив и, даже не глядя в меню, потянулся к чашке с черным горьким кофе без сахара, к которому его теперь влекло на подсознательном уровне. Несколько секунд они просто молча сверлили друг друга взглядами, пытаясь найти в знакомых лицах хоть какие-то следы прежних себя. — Твоя жизнь — это кошмар, Каминари, — вместо приветствия заявил Шинсо, и его голос прозвучал с непривычно яркой, экспрессивной интонацией блондина. — Мои синапсы горят. В твоей голове… в твоих воспоминаниях столько лишнего шума! Почему ты постоянно думаешь о тринадцати вещах одновременно? Я сейчас сижу здесь, смотрю на тебя и параллельно вспоминаю аккорды к песне, рецепт лимонного кекса, формулу расчета сопротивления проводников и то, как ты в академии пытался подмигнуть Джиро, промахнулся и врезался лбом в кулер с водой! Денки даже не дрогнул. Его лицо, обычно живое и подвижное, сейчас сохраняло абсолютное, леденящее спокойствие Шинсо. Он сделал медленный глоток черного кофе, даже не поморщившись. — Твоя жизнь — это склеп, Хитоши, — монотонно и размеренно произнес Денки. — Я теперь физически понимаю, почему ты никогда не улыбаешься на общих фотографиях агентства. В твоей памяти столько скрытой драмы и рефлексии, что её хватило бы на три сезона хорошей мыльной оперы. Зачем ты хранишь в активном секторе памяти точный список всех людей, которые посмотрели на тебя косо или назвали твою причуду злодейской в средней школе? Их там сорок два человека. Сорок два, Хитоши! Ты ментальный маньяк. — Я не маньяк, это называется аналитическим учетом потенциальных угроз, — буркнул Шинсо, утыкаясь носом в шарф. — Вчерашний злодей в порту. Помнишь его? — Помню, — Денки скрестил руки на груди, в точности копируя позу Шинсо во время тяжелых разговоров. — Наемник из синдиката «Перекресток». Причуда «Инверсия данных». Он работал по принципу зеркального отражения информационных полей. Когда я выдал свой этот дурацкий «Два миллиона вольт заземления» по воде, ты попытался перехватить контроль над его нервной системой через голосовой модулятор. Нас… просто закоротило друг на друга через его способность. — Электрический ток высокой частоты послужил идеальным проводником для твоего ментального поля, — Шинсо перевел взгляд на окно, где капли дождя оставляли грязные разводы. — Наши тела остались на месте. Наши причуды привязаны к ДНК, так что они тоже на месте — я до сих пор не могу пустить даже искру, а ты вон розетку взглядом готов прожечь, статика вокруг тебя так и воняет. Но жесткие диски в наших черепушках… совершили рокировку. Информационные пакеты наших личностей полностью поменялись местами. — И что мы имеем в сухом остатке? — Каминари заерзал на жестком пластиковом сиденье. — Я знаю, где ты спрятал заначку от Бакуго под паркетом. Но я не помню, как зовут моего собственного начальника отдела логистики! Я сегодня утром встретил Айзаву-сенсея у подъезда, он посмотрел на меня своим этим взглядом, от которого обычно хочется доползти до кладбища, а я… я просто улыбнулся ему во все зубы и сказал: «О, привет, шрам-чувак, классный шарф, где брал?». Он чуть меня не придушил на месте. Меня спасло только то, что мимо шла Полночь. Шинсо впервые за утро тихо, хрипло рассмеялся — это был чистый, стопроцентный, искренний смех Денки, но звучащий из уст угрюмого менталиста, отчего у самого Каминари по коже пробежали мурашки. — Да уж, Айзава-сенсей такое не прощает. Он, наверное, подумал, что ты под кайфом или злодеи промыли тебе мозги. Что, в принципе, недалеко от истины. Каминари, нам нужно это исправить. Если в ассоциации узнают, что Майндвэйв теперь цитирует мемы из интернета и боится темноты, а Чарджболт впал в глубокую ницшеанскую депрессию и отказывается выходить на свет, нас обоих сдадут в исследовательский центр. Они перебрались в тренировочный зал агентства Шинсо. Хитоши использовал свой старый ключ-карта, который чудом помнил, где лежит, благодаря мышечной памяти рук. Зал был абсолютно пуст, звуконепроницаем и оборудован мощными резиновыми матами, способными гасить удары. Это было идеальное место — никаких лишних свидетелей, никакой электроники, которую Денки мог случайно сжечь. План, который они выстроили на основе объединенных аналитических способностей Шинсо и технического понимания электричества Каминари, балансировал на грани между гениальностью и контролируемым суицидом. — Нам нужно воссоздать ту же ментально-электрическую петлю обратной связи, — Шинсо ходил из угла в угол, нервно теребя край своего тактического шарфа. — Но теперь, без злодея, мы должны замкнуть её сами. Ты пускаешь мощный разряд тока в меня. Твое тело генерирует ток, оно помнит, как это делать на уровне рефлексов. А я в этот момент применяю «Промывку мозгов» на тебе. Мы должны заставить наши причуды войти в резонанс в тот момент, когда ментальный контроль будет на пике. Выбьем клин клином. — Хитоши, это чертовски опасно, — Денки нервно переминался с ноги на ногу, вокруг его плеч вопреки его воле начали проскакивать золотистые искры. — Моя причуда — это не игрушка. Если я не рассчитаю вольтаж, я выжгу твою нервную систему к чертям. Мое тело помнит, как бить током, но без собственной памяти я не чувствую внутренних ограничений, понимаешь? Я не чувствую, где заканчивается безопасный разряд и начинается летальный исход. — Ты чувствуешь мои предохранители, Денки, — Шинсо остановился прямо перед ним. Он подошел вплотную, так близко, что Каминари мог разглядеть каждую фиолетовую ресницу и глубокие тени под его глазами. Фиолетовые глаза менталиста смотрели жестко, но в этой жесткости было то, чего Шинсо никогда не показывал публично — абсолютное, безграничное доверие. — В твоей голове сейчас вся моя жизнь, — тихо продолжил Хитоши, протягивая руку и осторожно касаясь пальцами щеки Каминари. Пальцы слегка покалывало от статического электричества, но Шинсо даже не поморщился. — Ты знаешь мой предел выносливости лучше, чем любая медицинская карта. Ты знаешь, сколько вольт я выдержу до того, как у меня остановится сердце. Доверяй моей памяти внутри себя. Ты не причинишь мне вреда. Денки глубоко вздохнул, закрывая глаза и прижимаясь щекой к его ладони. Это было самое странное и одновременно самое прекрасное ощущение в его жизни: он смотрел на Шинсо, но внутри чувствовал его как самого себя. Он знал каждую его слабость, каждый шрам, каждую ментальную границу, которую Хитоши выстраивал годами от всего мира. И то, что сейчас эта броня была открыта для него полностью, заставило сердце Денки сжаться от нежности. — Я люблю тебя, ты же знаешь это? — тихо сказал Денки, открывая глаза. Его взгляд — тяжелый, глубокий взгляд Шинсо — сейчас был наводнен такой мягкостью, которая никак не вязалась с угрюмым лицом менталиста. — Даже когда ты ворчишь, даже когда твоя память пытается заставить меня читать философию смерти. Шинсо замер на секунду, его бледные щеки тронул едва заметный румянец — реакция тела на чужие эмоции, которые он носил внутри. Он коротко усмехнулся, подаваясь вперед. — Знаю, — прошептал Хитоши. — Потому что я сейчас чувствую это твоими же воспоминаниями. Это невыносимо слащаво, Каминари. Прекрати это. Шинсо притянул Денки за воротник серой водолазки и поцеловал его. Этот поцелуй не был похож на их обычные поцелуи — быстрые, украдкой в коридорах агентства или ленивые по утрам. Сейчас это было столкновение двух перепутанных вселенных. Денки целовал Хитоши, чувствуя губами его собственную кожу, но в мыслях всплывали образы того, как сам Шинсо точно так же обнимал его в их первую ночь. Они словно смотрели друг на друга сквозь зеркало, которое треснуло, но продолжало отражать тепло. Вокруг их тел завертелся слабый, золотистый вихрь статики, покалывая губы и заставляя волосы вставать дыбом, но ни один из них не разорвал этот контакт. Это было их личное, закороченное на двоих пространство безопасности посреди ментального хаоса. Когда они наконец отстранились друг от друга, оба тяжело дышали. Шинсо поправил шарф, пытаясь вернуть лицу профессиональное выражение, хотя искры вокруг его пальцев выдавали его с головой. — Ладно, романтика окончена, — хрипло сказал Хитоши, отступая на два шага назад и принимая боевую стойку. — Давай вернем наши мозги на родину. Выставляй руки вперед, Чарджболт. Нам нужен вербальный триггер. Ты должен заставить меня ответить тебе. Денки выставил руки вперед. Его ладони тут же залил ослепительный, бело-желтый свет. Электричество гудело в его теле, как разъяренный рой шершней, требуя немедленного выхода. Каминари с трудом сдерживал этот поток, концентрируясь на воспоминаниях Шинсо, которые лежали в его голове ровными, холодными пластами. Шинсо поднялся во весь рост. Он заглянул в чужую память, которую носил в себе, и выбрал самый болезненный, самый живой момент из детства Каминари — тот день, когда маленького Денки в очередной раз высмеяли сверстники за то, что после использования причуды он превращается в «тупого идиота», способного только показывать большой палец. Он вытащил наружу ту старую, детскую обиду и ту слепую, яростную решимость, которая заставила мальчика из Сайтамы пойти против всех. — Каминари Денки… — позвал Шинсо, и в его голосе прозвучала та самая взрывная, отчаянная энергия блондина. — Ради чего ты терпишь этот вечный, выжигающий твои мозги шторм? Ради чего ты каждый день рискуешь стать посмешищем?! Вопрос ударил Денки прямо в подсознание, сокрушая остатки ментальных барьеров. Это было воспоминание Шинсо о его, Денкином, детстве, сдетонировавшее внутри его собственного сознания с силой ядерного взрыва. Он вспомнил то чувство абсолютного бессилия и ту яростную, чистую клятву, которую дал себе перед зеркалом в своей старой комнате. — Чтобы защитить тех, кто не может справиться с этим штормом сам! И чтобы ты… чтобы ты больше никогда не чувствовал себя одиноким в своей чертовой тишине! — закричал Денки. В ту же секунду его вербальный ответ активировал «Промывку мозгов». Фиолетовые ментальные нити Шинсо вырвались из его собственного разума и мертвой хваткой, намертво впились в сознание Каминари. Глаза Денки мгновенно остекленели, он замер, полностью подчиненный чужой воле, превратившись в идеального проводника. Но его электрическая причуда уже была запущена на полную мощность мышечным рефлексом. Огромная, ослепительная, ревущая электрическая дуга мощностью в несколько тысяч вольт сорвалась с рук Каминари и ударила Шинсо прямо в центр груди. В зале мгновенно выбило все высоковольтные предохранители. Свет погас. Бетонные стены задрожали от мощного звукового хлопка, похожего на удар грома в замкнутом пространстве. В абсолютной, кромешной темноте две человеческие личности, связанные ментально-электрическим кабелем причуд, вылетели из чужих чертогов разума и понеслись сквозь бесконечный, сияющий цифровой коридор дефрагментации обратно к своим законным владельцам. Это было похоже на падение в гигантскую стиральную машину, куда одновременно засыпали тонну битого стекла, неоновых блесток и старых фотографий. Каминари видел, как из его головы со свистом улетают чужие уголовные кодексы Токио, серые стены приюта, сухие тактические схемы Айзавы и планы захвата злодеев. Навстречу им, сметая всё на своем пути яростным, теплым потоком, неслась его родная, хаотичная, веселая и безумная жизнь. «Моя гитара! Моя мама! Мои дурацкие шутки! Мой Хитоши!» — мысленно кричал Денки, протягивая руки к этому золотистому потоку. Шинсо в своем ментальном пространстве чувствовал, как из его синапсов наконец-то уходит вечный, изнуряющий поп-рок, вкус сладкого мармелада, рецепты кексов и панический страх показаться бесполезным. Вместо этого возвращалась его тишина. Его благословенная, холодная, аналитическая, немного депрессивная тишина. Его Носок. Его Айзава. Его собственное, честно заработанное и выстраданное «я». Два огромных информационных потока разминулись в темноте на бешеной скорости и с силой захлопнулись внутри своих истинных черепных коробок, восстанавливая исходный код создателя. Через десять минут в зале с тихим шипением зажглись аварийные тускло-красные лампы. Система вентиляции лениво вытягивала гарью пахнущий воздух, оставшийся от сгоревшего распределительного щита. На резиновом мате, тяжело дыша, лежали двое. Хитоши Шинсо медленно открыл глаза. Первое, что он услышал — это тишина. Настоящая, глубокая, благословенная тишина его собственной головы. Никакой музыки фоном, никаких посторонних мыслей о дизайне одежды или аккордах. Только привычная легкая головная боль от перенапряжения и отчетливое осознание того, что его зовут Хитоши Шинсо, ему двадцать один год, и он помнит каждый день своей жизни. Ему вернулась его память. Его личность была на месте. Он сел, тяжело опираясь на руки. Мышцы неприятно ныли после удара током, но тактический шарф на шее снова ощущался как родной инструмент, а не как удавка. — Слава богу… — прохрипел Шинсо своим нормальным, усталым, вечно недовольным голосовым регистром. — Я снова хочу спать и ненавижу весь мир. Я дома. Рядом послышался тяжелый стон, который через секунду перешел в абсолютно счастливое, глуповатое хихиканье. Денки Каминари сидел на полу, его крашеные волосы торчали во все стороны, как после близкого знакомства с молнией, а на пальцах привычно и весело скакали маленькие золотистые искры статики. К нему вернулась его солнечная Сайтама, его друзья и его неистребимый хаотичный оптимизм. — Чувак! — заорал Денки на весь зал, вскакивая на ноги и прыгая на месте. — Я помню, как играть «Thunderstruck»! Я помню, что мой пароль от телефона — это дата рождения моей первой собаки! И я официально заявляю: твой черный кофе — это худшее дерьмо, которое изобрело человечество ради пытки людей! Моя ментальная депрессия окончена! Шинсо не выдержал. Он закрыл лицо руками и тихо, хрипло рассмеялся — своим собственным, тихим смехом. Напряжение последних суток наконец полностью покинуло его тело. Каминари подбежал к нему, без церемоний упал на колени прямо перед ним на мат и сгреб Шинсо в охапку, утыкаясь носом в его плечо. От него снова пахло привычным потом, порохом и легким озоном — его собственным запахом, без всяких примесей. Шинсо вздохнул и обнял его в ответ, крепко прижимая к себе и зарываясь пальцами в жесткие золотистые волосы блондина. Они вернулись. Чужая жизнь теперь осталась в их головах лишь в виде прочитанной когда-то сложной книги — они помнили факты, если пытались их вызвать сознательно, но больше не чувствовали их как свои собственные психологические травмы. Но кое-что изменилось на фундаментальном уровне. Они побывали внутри душ друг друга. Они знали изнанку чужой силы и чужой слабости так близко, как никто другой в мире. — Спасибо, — тихо сказал Денки, слегка отстраняясь и глядя Шинсо в глаза. Теперь это был его прежний, сияющий взгляд Чарджболта. — За то, что не дал мне потеряться в твоем склепе. Шинсо мягко улыбнулся — той самой редкой улыбкой, которую видел только Денки в темноте их спальни. Он поймал Каминари за подбородок и коротко, но глубоко поцеловал его в губы, заставляя мелкие искры статики приятно уколоть язык. — Взаимно, Каминари. Твое детство было неплохим местом для временного проживания, но у тебя в голове слишком много рекламы поп-корна. Я рад, что мы вернулись. А теперь… поднимайся. Нам нужно как-то объяснить Айзаве-сенсею, почему на тренировочном полигоне сгорел щиток стоимостью в три миллиона иен. Денки картинно застонал, хватаясь за голову и поднимаясь на ноги: — О нет, только не рапорты! Давай напишем, что это был внезапный удар молнии? Или нападение невидимых злодеев-утюгов? — Мы напишем правду, Каминари, — Шинсо поднялся вслед за ним, отряхивая брюки и подбирая тактический шарф. — Но сначала — бургеры с тройным сыром. За твой счет. Я слишком долго терпел твою ментальную диету из мармелада и паники, мой желудок требует нормальной, вредной еды. — Ура! — Денки схватил его за руку, переплетая свои пальцы с его. — Бургеры так бургеры! Я угощаю, Майндвэйв! Они вышли из полутемного зала навстречу просыпающемуся, залитому дождем Токио. Система их жизней была полностью восстановлена, логи были чисты, а впереди их ждал новый день — день, который каждый из них теперь собирался прожить на полную мощность. Вместе.