Из боли и крови моей...

      Виктор очнулся лицом на столе в лаборатории Академии. Странное марево, то ли дым, то ли туман, застилало привычные очертания стеллажей, столов и приборов. Обеспокоенный, Виктор вскинул голову и огляделся, ища взглядом, что могло гореть…       — Ничего тут не горит, кроме нас с тобой, — улыбнулась Кора, как всегда, сидящая на столе, среди бумаг и инструментов, в одной сорочке.       — Ты… здесь… — удивленно пробормотал Виктор, тут же отводя глаза.       — Где еще мне быть? — она пожала плечом. — Ты забавный — сам зовешь меня, и сам же пытаешься спрятаться… Никак не могу тебя понять, мой Виктор. Люди ужасно сложные сами по себе, но даже среди них ты редкая головоломка…       Виктор нервно, болезненно усмехнулся.       — Глупость. Нет во мне ничего сложного…       — Тогда поцелуй меня. Ты же так этого хочешь! — Кора придвинулась ближе, с вызовом и жаждой глядя на него. — Без конца придумывать причины, почему нельзя брать то, что и так тебе принадлежит — разве это не сложно?!       — Кора… мы… я не…       Он искал себе оправдание. Почему, почему он не может это сделать?! Ведь он… может?..       «Да, — в потрясении осознал Виктор. — Я могу»       — Н-не здесь же!.. — разум нашел повод отказать, и Виктор выдохнул его, будто вынырнув из-под воды, до того не уверенный, сможет ли сделать еще глоток воздуха.       — Мы нигде. Твое сознание создало это место таким, потому что больше ничего не способно придумать. Ты ничего не видел и не знаешь, кроме этих стен и своего дома…       От ее слов стало невыносимо горько, потому что Кора была права. Виктор прожил до тридцати с небольшим, и столько успел познать и изучить… Но все это было мертвыми формулами, законами физики, жесткими и грубыми, как металлические детали, правилами и алгоритмами… А что он видел в самой этой жизни? Что успел испытать, прочувствовать, постичь? Он самого себя-то не знал, потому что не считал достойным изучения…       Со вздохом запрокинув голову, Виктор увидел, что потолка над ними не было — вместо него разверзлась черная, космическая бездна, полная звезд, в которой тонули, смазываясь, стены его вымышленной лаборатории.       — Никто не придет сюда, если ты сам не захочешь, — добавила Кора, отбрасывая с плеча серебряную прядь.       Виктор поднялся, опершись руками на стол и перенося вес на левую ногу… и понял, что в этом не было смысла. Его тело здесь было здоровым. Опустив взгляд, он увидел, что на правой ноге не было ортеза, и тут же ощутил, что ребра не сковывает корсет… Зачем-то провел пальцами по груди, проверяя и убеждаясь в этом, находя под рубашкой вместо металла или обтянутых кожей костей приятную упругость мышц… Сделал вдох, глубокий, полный…       — Это бред, моя галлюцинация… — Виктор качнул головой, проходя по комнате и невольно наслаждаясь легкостью, с которой мог это делать. — Нужно проснуться.       — Зачем?       — А зачем находиться в обмане?       Кора с печалью и раздражением вздохнула, стекая ртутью со стола и подходя ближе.       — Обманом ты занимаешься снаружи. А здесь — наша правда.       — Правда редко бывает легкой. И я знаю, что это… — он указал на свое тело, здоровое и сильное. — Не я.       — Вы, люди, так сильно держитесь за свои поломки… Строите из них свои личности… — Кора отвела в сторону воротник его рубашки, скользнув обжигающим взглядом по шее, и медленно начала расстегивать пуговицы. — «Я Виктор, хромающий и больной, с кровью в легких, неисправимо поврежденный… Виктор, который скоро умрет». Но если это отнять, разве ты перестанешь быть собой? Посмотри, каким я тебя вижу!.. — она распахнула рубашку, открывая взгляду стройный, подтянутый торс, лишенный болезненной истощенности. Кожа слегка мерцала, пропуская наружу горящий внутри свет. — Твоя красота, она… не в трещинах, Виктор, точнее, не только в них… а в том, что скрыто за ними. В этой неистовой, безумной силе, которая заставляет тебя дышать вопреки всему… В твоем разуме, который стал для меня маяком когда-то…       Она приподнялась на носочках, ладони скользнули вверх по его обнаженной груди, огладили сильные, расправленные плечи, пробежали по шее и обняли его щеки. Виктор почувствовал, как по позвоночнику и рукам пробежала волна мурашек от ее невыносимой нежности, разжигающей в ответ жестокий и злой огонь внутри.       — И, видимо, ты хочешь лишить меня его… — горько усмехнувшись, Виктор перехватил ее запястья и склонился ближе. — Хочешь развратить ложной надеждой…       — Я докажу тебе, что она не ложная. Только перестань воевать со мной… Пожалуйста!.. — всхлипнула она почти ему в губы.       В ее голосе звучала жалкая, слабая мольба, но в хекстеково-синих глазах разверзлась бездонная, голодная пропасть открытого космоса, отражая земной и человеческий, но столь же безграничный ответный голод в золотисто-медовых глазах Виктора. Губы приоткрылись, ловя его сбивчивое, рваное дыхание… Пальцы, державшие ее запястья, расслабились, спустились к плечам, одна рука легла ей на затылок, с дрожью вплетаясь в волосы, а вторая — притянула вплотную, резко и грубо, со звериной, заунской жадностью, глубоко похороненной под холодным и сдержанным образом пилтоверского ученого…       «Ты не понимаешь, что это не принесет нам мира, — подумал Виктор. — Не понимаешь, что эта война была ради тебя, — он сжал ее волосы, заставляя запрокинуть голову, и Кора повиновалась с восторженной покорностью. — Ты пожалеешь, если я проиграю. Мы оба пожалеем».       — Пусть так.       Его губы обрушились на нее жадно, властно, с накопленной яростью человека, который долго боролся с бездной, и выбрал сам нырнуть в нее, зная, что никогда оттуда не вернется. Ни капли нежности, осторожности, страха навредить ей, так сковывавших его в реальности, не было в этом поцелуе — Виктор впивался в нее, сминал ее губы безжалостно, словно хотел выпить ее магию, сделать своей эту сверкающую, вечную суть…       Кора не отшатнулась, напротив, мгновенно прильнула ближе. Тонкие пальцы вцепились в крепкие мышцы его плеч, умоляя не отпускать ее, а влажные, мягкие губы покорно открылись навстречу, впуская его язык с глубоким стоном освобождения. Этот звук, земной, порочный, самый чистый, родившийся в груди бессмертной силы в ответ на то, что Виктор считал своей грязью, сорвал последние барьеры…       Виктор толкнул ее спиной к столу, заваленному чертежами и листами расчетов, заставляя упереться в него, и тут же прижался снова, с лёгкостью подхватывая ее под бедра и усаживая перед собой. Грудь Коры под тонкой, невесомой сорочкой приподнималась и опадала от судорожного, разгоряченного дыхания, припухшие губы хватали воздух, захлебываясь им. А в глазах горело желание захлёбываться Виктором, его поцелуями, его дыханием, его любовью и страстью… И видя это, он снова припал к ней губами, стаскивая с плеч тонкую, как туман, тающую под пальцами ткань, и каждый открывающийся сантиметр осыпая поцелуями…       — Видишь, как это просто… — прошептала Кора, между отрывистыми поцелуями.       — Ничего сложнее не делал, — выдохнул Виктор ей в ухо, отрываясь от шеи. — Аномалия…       — Твоя.       — Моя…       Виктор не имел представлений о том, как должна выглядеть близость между мужчиной и женщиной. У него не было опыта, не было даже подсмотренных случайно или прочитанных сцен из романов — ничего, кроме анатомических справочников, чтобы нарисовать это в своей фантазии, но тело знало, что делать, куда лучше его закованного в мораль и правила разума. Его вела первобытная жажда, от которой за многие годы он так и не смог избавиться…       Ладони сжали упругую, маленькую грудь, выбив из Коры ещё один стон и заставив ее выгнуться в пояснице. Чтобы Виктор мог вообразить ее как можно лучше, подсознание услужливо предоставило воспоминание об их первой встрече — об обнажённом, совершенном теле, горящем остаточной энергией сотворения, о каждом его изгибе, запечатленном до того, как Виктор успел отвести глаза…       «Ты создала его для меня… сделала таким, чтобы мне хотелось его касаться… Значит, я могу, я имею право!..»       Он рванул ткань, с треском раздирая мешающую ему преграду — Кора лишь чуть содрогнулась от неожиданности, но не от страха, и тут же сбросила с себя остатки сорочки, как некогда — металлическую оболочку Ядра, покрытую рунами. И тут же нырнула в объятия снова, притягиваемая, как магнитом, к его телу, обхватывая его бедрами, прижимаясь промежностью к его напряженному, горящему от боли и желания паху.       — Что же ты делаешь, Кора… — выдохнул Виктор, до боли вдавливая пальцы в ее тонкую талию, будто желая сломать.       — Прошу о слиянии… — ответила она. — Жажду… молю… пожалуйста…       Эта ее покорность и слабость перед его волей, небесная невинность и одновременно с ней земная страстность пьянили, сводили с ума, вызвав кривую усмешку и пробуждая что-то темное, неведомое ему самому из самой глубины его изломанной природы.       — Нет, — резко и сухо ответил, всмотревшись в сверкающие синевой глаза Коры. — Пока — не умоляешь.       «Но, надеюсь, начнешь»       Всю его жизнь единственная власть, которой он обладал, была власть над собственным разумом, эмоциями, шестернями механизмов да формулами на листах. Ему не подчинялось даже собственное тело, его будущее постоянно было в чужих руках, зависело от чужих решений, хоть он и старался всеми силами склонять их в свою пользу…       Но Кора будет умолять его. Он заставит, потому что может. Каждый ее крик и содрогание будут по его воле. И большей власти в мире не имел никто до него… Ради этого стоило потерпеть, даже если это приносило мучения.       Виктор стиснул ее запястья и с силой прижал к столу. Кора вскрикнула, когда его губы сжались на затвердевшем, чувствительном до боли соске. Бедра снова приподнялись, ища спасительного контакта, но Виктор намеренно отстранился, не давая соприкоснуться с собой.       — Виктор!..       «Хотела стать человеком? Так вот, что это значит!..» — внутренне торжествуя, он продолжал ласкать ее губами, языком, нежно касаться кончиками зубов под стоны и дрожь ее тела, зажатого в тисках его рук.       — Прошу, я… — она задохнулась, запрокидывая голову, и прикусила губу, заходясь новым стоном. — Я не думала, что будет так…       — В следующий раз — подумаешь.       «Ты можешь вырваться, оттолкнуть меня, взять силой то, чего хочешь… И я хочу понять, почему… как долго ты готова смиряться»       Ее грудь покрылась розоватыми пятнами и крошечными, мельче бисера, капельками пота, но Кора терпела эту пытку, извиваясь, зажмуриваясь и рвано дыша. Отпустив ее запястья, Виктор перехватил ее за талию, прижав одну руку к ребрам, а второй разрешив схватиться за его плечо. Пальцы медленно огладили ее бедро, поднимаясь выше, к самому чувствительному месту… И пока Кора мелко подрагивая от перенапряжения скулила, снова закусывая до крови израненную губу, Виктор всматривался в ее лицо с одержимостью окончательно потерявшего разум ученого, ищущего пределы открытого им явления…       Она дернулась к его рукам, надеясь ощутить его пальцы промежностью, но Виктор тут же грубо придавил ее ногу к столу, останавливая движение. Кора всхлипнула, слезы наполнили глаза…       Он дал ей секунду успокоиться, отводя ладонь дальше, к колену, и до одури медленно поднимаясь снова. И снова отводя, как только Кора конвульсивно вздрогнула и придвинулась ближе… Со вскриком отчаяния она разрыдалась, упав лицом ему на плечо.       — Я умоляю, я не могу так больше!..– еле дыша, выговорила она. — Мне больно, Виктор… внутри все горит… Пожалуйста… сделай со мной что угодно, только заполни эту пустоту!.. Пожалуйста, пожалуйста!.. Пожалуйста!..       Ее плач переходил в истерику. Кора кричала, давясь слезами, судорожно сжимая его свободной рукой. Виктор прижал ее к груди, бережно, утешая, как ребенка. Больше это не была хватка сумасшедшего, оголодавшего зверя, терзающего жертву. Он получил, что хотел — доказательство ее безграничной покорности и готовности отдать ему в руки всю себя. И сейчас перед ним было не божество, не магия, принявшая тело, а любящая его женщина… и невыносимо любимая.       Пальцы нежно сдвинулись, накрывая пространство между ее ног. Кора ахнула, вскидывая голову, будто не веря, что он сжалился над ней. Она попыталась произнести его имя, но Виктор накрыл ее губы своими, не давая говорить. Кому сейчас вообще нужны были эти никчемные, ничего не стоящие, всегда недостаточно точные слова?       «Просто будь со мной»       Ее стоны тонули в поцелуе, слезы хлынули по щекам, но теперь не от боли, а от выстраданного, вымоленного наслаждения. Виктор действовал по наитию, на ходу учась, реагируя на каждый ее вздох, вскрик, на каждое неконтролируемое движение тела. Внизу, между ног пульсировал концентрированный, дикий жар, становящийся совершенно невыносимым.       Он на миг отстранился, но Кора с воем вцепилась в него, не отпуская.       — Нет!.. Нет!       — Я здесь, я не ухожу… — прошептал он, дрожащими от нетерпения пальцами распуская узел шнурка на домашних брюках и стягивая их вместе с бельем. — Я здесь, — повторил он, мягко подтягивая ее к краю стола, а другой рукой гладя Кору по щеке, испуганную и доведенную до паники.       Одно движение, глубокое, сильное, и связь их стала абсолютной.       Кора пронзительно вскрикнула, изогнувшись спиной, запрокидывая голову, и застыла, парализованная этой новой, страшной и одновременно прекрасной полнотой. Виктор тоже замер, тяжело и шумно дыша ей в шею. Жилы на его висках вздулись, все его тело звенело, как натянутая до предела струна. Ощущение живого, податливого тепла, обхватившего его изнутри, было слишком реальным для сна, и едва не лишило его рассудка в первую же секунду. Ему стоило колоссальных, нечеловеческих усилий просто удержать себя на месте, не позволив сорваться в примитивный, животный ритм.       Медленно, с трудом он потянул бедра назад, почти полностью покидая её, и тут же вернулся обратно — глубже, жестче, заставляя Кору всхлипнуть и конвульсивно дернуться вперед и вверх, ловя это движение. Она мгновенно адаптировалась, настраиваясь на его новую частоту, сначала неумело, рвано, но с неистовой, безоговорочной преданностью и желанием…       Виктор бережно оглаживал ее мокрые щеки, отводя с них прилипшие серебряные нити волос, выстроившиеся в хаотичные дорожки электрической схемы, а движения его становились быстрее и яростнее, контрастируя с нежностью ладоней и всепоглощающей, боготворящей любовью во взгляде.       Он брал ее сильно, глубоко, утоляя весь проснувшийся голод, компенсируя годы одиночества, годы, когда его считали бесполым, угасающим придатком к великим открытиям; выбивал из себя всю перенесенную несправедливость, всю зависть и ревность, топил ее в стонах и вздохах Коры. Здесь, в этом вымышленном пространстве, под черным небом бездны, он был богом, подчинившим себе саму магию, а магия отдавалась ему с иступленным, бьющимся под ним наслаждением…       Кора не могла больше держаться, опустившись спиной на стол, из последних сил обвив Виктора ногами за пояс и подтягивая ближе, заставляя вонзаться в нее еще глубже, до самого предела. Тело содрогалось от накатывающих волн незнакомого ранее блаженства, с губ срывались бессвязные возгласы, обрываемые вскриками…       — Еще… прошу!.. — на грани обморока шептала она, вцепляясь пальцами в его влажные от пота волосы, и обожание в ее голосе граничило с религиозным экстазом. — Пусть так будет всегда!.. это единство… с… тобой!..       Резонанс между ними стал неконтролируемым. Виктор задыхался, но не от болезни, а от бешеного, концентрированного упоения ее близостью, а Кора ловила губами его горячее, высушенное жаждой дыхание. Внутри него, в самом низу живота скручивалась тугая, раскаленная пружина. За всю свою жизнь Виктор никогда не испытывал ничего подобного. Редкие физиологические разрядки, происходившие с ним наяву, были лишь блеклыми, уродливыми судорогами больного организма, приносившими только омерзение.       Сейчас же это был триумф как души, так и тела. Ментальное, духовное слияние, абсолютный катарсис его измученной, одинокой души, которая впервые в жизни обрела родственную душу, пусть и в чистой, вечной магии. Ее природа не имела значения: Виктор любил ее, любил до крика, до разрыва сердца, до полной потери себя…       Внутри закипала и нарастала волна неодолимого, разрушительного экстаза. Виктор сжал ее бедра, полностью беря под контроль, и сделал последний, самый глубокий, отчаянный толчок, безжалостно вбивая Кору в лабораторный стол… Он уткнулся лицом ей в плечо, заглушая низкий, глубокий стон, когда тело содрогнулось в мощном, затяжном спазме, выплескивая всю скопившуюся страсть, всю боль и любовь внутрь Коры. Сознание взорвалось, растворяясь в ее магии и свете…       Кора в этот же миг выгнулась под ним дугой, её зрачки расширились до предела, заполняя залитые синим огнем глаза. Она застыла на самом краю, на пороге своего первого человеческого пика, мелко, непрерывно дрожа каждой мышцей созданной для этого оболочки… Пальцы судорогой свело на его спине, голова запрокинулась в сладком удушье… Ей оставался всего один шаг, одно движение до этой бездны…       Но пространство сна не выдержало, разрываясь клочьями черного, густого тумана, заполняющего еще миг назад здоровые легкие, и утягивая в непроглядную темноту реальности из только что обретенного света…

* * *

      Виктор проснулся рывком, как от удара током. Его выбросило на жесткую кушетку в его квартире, словно из вагона движущегося на всех парах поезда. Сердце колотилось с такой силой, что ребра отозвались тупой, ноющей болью, пульс стучал в висках, в груди горело от частого, прерывистого дыхания… Кашель подступал к горлу, и Виктор скорее повернулся на бок, закрывая рот рукой и стараясь не впускать воздух слишком глубоко, чтобы меньше раздражать воспаленные легкие…       Мокро. Холодно и липко… внизу.       Секунда понадобилась, чтобы осознать, что произошло, и Виктора мгновенно прошибло ледяным потом и затрясло от отвращения к собственному телу. Тихо прокашлявшись, он перевернулся на спину, собираясь встать и поскорее смыть с себя следы своего позора. Но не успел, даже как следует не погрузился мысленно в самобичевание, потому что случилось еще более страшное.       — Нет… Виктор, не уходи… — слабый всхлип Коры донесся с ее матраса, и он замер, окаменев. — Не оставляй меня так!..       Зажмурившись, вцепляясь ногтями в щеку все еще прижатой ко рту ладони, он перестал дышать и весь обратился в слух.       Кора задыхалась, почти плача. Потрескивала под ее пальцами натянутая до предела ткань. Шорох одеяла и простыни, по которой она металась в разожженном в ней насильно вожделении, пытаясь унять этот незнакомый, сводящий с ума зуд плоти, сливался с ее прерывистым, медленно успокаивающимся дыханием. Синие всполохи на стене возле ее матраса, бьющиеся в такт с учащенным сердцебиением, постепенно угасали.       «Я сделал это. Будь я проклят, я это сделал с ней!»       Грязная, человеческая природа, которую Виктор так тщательно усмирял днем, ночью ворвалась в её спящее сознание через существующую между ними связь, подчинила её своей воле, заставила её девственное тело содрогаться от несвойственного ей плотского голода…       «Чудовище!.. Ты пытал ее, заставил умолять о том, о чем она понятия не имела! Чего никогда бы не пожелала, если бы ты не принудил, не исказил ее сон!..»       Теперь Кора мучилась, брошенная им на полпути, захлебываясь остаточным жаром чужого, навязанного ей желания…       «Я должен, обязан вырезать это из себя!»       Ему хотелось броситься к ней, упасть на колени, обнять, согреть, защитить от сотворенного им кошмара… Но он не смел. Физически не имел права прикоснуться к ней теми же руками, которыми ее насиловал.       «Прости меня, прости, пожалуйста, Кора, прости меня!..»       Кора затихала мучительно долго. Напряженное, как струна, тело, лишённое финала их близости, остывало и успокаивалось. Расслабились пальцы, сжимавшие одеяло вместо кожи на спине Виктора. Несколько раз Кора еще вздохнула глубоко и шумно, глотая выступившие слезы, и, наконец, замерла. Лазурные нити на ее шее и руках погасли, погружая комнату во мрак.       Виктор лежал, не шевелясь, еще около часа. Любой шорох кушетки, любой скрип половицы мог разрушить этот хрупкий, болезненный покой. Он ждал, пока дыхание Коры станет окончательно ровным, глубоким и невинным — дыханием существа, которое не помнит сотворенного с ним унижения и бесчестия…       Когда в щель между шторами начали пробиваться первые лучи грязно-серого, холодного рассвета, Виктор медленно, сантиметр за сантиметром, спустил ноги на пол. Его трясло от ненависти и омерзения. Никакого восторга и счастья, которое он испытал там, под черным звездным небом, не осталось. Наяву его ждал лишь удушающий позор и липкая грязь его плоти.       Стараясь двигаться бесшумно, как вор в собственном доме, Виктор на ощупь достал из комода чистые вещи и закрылся в ванной. Раздевшись донага, он тут же застирал мерзкие пятна на одежде, избавляясь от улик своего преступления, и залез в ванну, чтобы смыть их с себя. Сжавшись в комочек под душем, обливающим его немилосердно горячей водой, Виктор вцепился в волосы, давя в себе крик.       Его тошнило от себя. Совершенный грех лег на плечи неподъемной плитой, страшная вина черным узлом стянула его горло, и Виктор поклялся себе: он больше не заснет. Никогда. Чего бы ему это ни стоило. Он будет работать сутки напролет, выжжет себя бессонницей, но больше не позволит своему внутреннему чудовищу пробраться в ее постель.