Побочный эффект.

Тишина в палате была нездоровой, слишком глубокой, ватной, какая бывает только в больницах глубокой ночью, когда даже капельницы перестают пищать. Занка лежал на спине, глядя в серый квадрат потолка, и чувствовал, как тело медленно, по капле, возвращается к нему из долгого отравления. Мышцы ещё помнили судороги от яда, горло саднило от желчи, а в висках глухо билась остаточная мигрень, но сознание было ясным, и это делало беспомощность почти невыносимой. Он услышал звук до того, как увидел движение, тихий скрип оконной рамы, осторожный, совсем не похожий на случайный порыв ветра. Занавеска колыхнулась, впуская в палату влажный ночной воздух, и вместе с ним, запах. Резкий, химический, с металлической ноткой, который Занка узнал бы из тысячи. Этот запах въелся в него тогда, в чреве мусорной твари, когда яд Джаббера впервые проник под кожу. Силуэт отделился от окна бесшумно и хищно, как змея. Джаббер приземлился на пол, и свет облил его фигуру холодной голубизной, на мгновение высветив несочетаемые лоскуты одежды и то, как длинный фиолетовый пояс струился за спиной, точно шлейф. Серебряные кольца на пальцах вспыхнули короткими искрами, по одному на каждом, десять крошечных лунных бликов. Занка рванулся в постели раньше, чем успел подумать. Тело, ослабленное, но уже способное двигаться, отозвалось с запозданием, мышцы заныли, капельница звякнула, игла в вене дёрнулась, заставив его зашипеть от боли. Он приподнялся на локтях, и тонкая ткань больничного халата натянулась на плечах, влажная от испарины, прилипла к лопаткам. Длинные кисточки пирсингов в ушах качнулись, задев шею холодным, отрезвляющим прикосновением. — Лежи, — произнёс Джаббер негромко, почти лениво. — Ты всё ещё слаб. Не заставляй меня делать тебе больнее, чем нужно. Он подошёл ближе, и с каждым его шагом воздух в палате густел, пропитываясь знакомым ядовитым присутствием. Джаббер остановился у изножья кровати и склонил голову набок, разглядывая его. Розовые глаза в лунном свете казались почти светящимися, влажно поблёскивали, как у кота, нашедшего раненую мышь. Зубы блеснули, когда он улыбнулся. Длинные фитили его волос, унизанные золотыми кольцами, качнулись вперёд, когда Джаббер наклонился, и металл тихо звякнул. — Ты паршиво выглядишь, Нидзуку, — протянул он, обводя взглядом бледное лицо Занки, синяки под глазами, прилипшие ко лбу тёмные пряди с светлыми пестринами. — Даже хуже, чем я ожидал. Добить тебя сейчас, всё равно что раздавить таракана, у которого уже оторваны лапки. Скука. Занка сглотнул, чувствуя, как пересохшее горло царапает изнутри. Он не отводил взгляда от Джаббера, не мог позволить себе даже моргнуть первым, не перед этим ублюдком. Его глаза, даже ослабленные болезнью, смотрели прямо, в них теплился уголь непогашенной ярости. Он чувствовал, как пальцы сжимаются в кулаки на простыне, слабо, но он мог их сжать. — Тогда какого чёрта ты здесь? — голос вышел сиплым, Занка вложил в него весь остаток презрения, который смог наскрести в опустошённом теле. — Пришёл полюбоваться? — Отчасти, — Джаббер шагнул ближе, обходя кровать сбоку, и теперь его фигура нависла над Занкой, заслоняя свет. — Но не только. Я подумал, что раз уж ты временно выбыл из игры, стоит использовать момент. Пока ты такой... доступный. Его рука скользнула в складки одежды, ткань мелькнула смазанным пятном, и Занка услышал тихий стеклянный перезвон. Ампула. Джаббер извлёк её на свет, зажав между указательным и средним пальцами, и серебряное кольцо на них тихо стукнуло о стекло. Он покачал ампулу перед глазами Занки, словно фокусник, демонстрирующий реквизит. Жидкость внутри переливалась густым фиолетовым, почти чёрным в скудном освещении, и в её глубине лениво всплывали крошечные пузырьки. Занка смотрел на ампулу, и холодное понимание разливалось по позвоночнику медленной, парализующей волной. Он попытался отодвинуться. Тело слушалось плохо, мышцы дрожали от напряжения, но он отстранился на несколько дюймов, вжимаясь спиной в изголовье кровати. Синий халат задрался на бёдрах, обнажая колени, и от сквозняка из приоткрытого окна кожа покрылась мурашками. — Не смей, — выдохнул он, — Я серьёзно, Джаббер. Я не знаю, что ты задумал, но... — А то что? — Джаббер наклонился ниже, и теперь его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от лица Занки. Светло-коричневая кожа в полутьме казалась отполированной медью, а от ткани его одежды исходил сложный запах, старая кожа ремней, что-то острое, напоминающее специи, и поверх всего тот самый сладковатый ядовитый шлейф, а ещё неприятная вонь мусора — Ударишь меня? Встанешь и прогонишь? Ты едва на ногах стоишь, Нидзуку. Не обманывай себя. Занка стиснул зубы. Тело было ватным, каждое движение отзывалось болью в суставах и мышцах. Но он не мог просто лежать и позволять этому ублюдку делать с ним всё, что тот захочет. Он не мог. Это было неправильно. Это было унизительно. Это было... Джаббер поймал его запястье. Движение было быстрым, пальцы сомкнулись чуть выше катетера, туда, где рукав халата задрался, обнажая бледную кожу и синеватую дорожку вены. Кольца холодили кожу, и Занка почувствовал каждое из них по отдельности, три металлических ободка, три ледяные точки на внутренней стороне руки. Он дернулся, но Джаббер держал крепко. Занка мог двигаться, но сил было слишком мало, а хватка Джаббера слишком уверенной. Он попытался вырвать руку, но Джаббер лишь перехватил его запястье поудобнее и прижал к матрасу. — Не дёргайся, — произнёс он тоном врача, который уговаривает ребёнка перед уколом, и от этой фальшивой заботы у Занки свело челюсть. — Будет немного... странно. — Я сказал, не смей! — Занка дернулся сильнее, задействовав всё тело. Ему удалось приподняться на локте, ударить Джаббера плечом в грудь, не сильно, слабость не позволяла, но этого хватило, чтобы Джаббер покачнулся. На мгновение их лица оказались совсем близко: тёмно-синие глаза, полные ярости и страха, и розовые, в которых читалось что-то похожее на уважение. — Ты всё ещё борешься, — произнёс Джаббер, и в его голосе мелькнуло одобрение. — Это хорошо. Это даже лучше, я не хотел бы, чтобы ты сдался слишком легко. Он перехватил вторую руку Занки и одним движением завёл оба запястья над его головой, прижимая к подушке. Теперь Занка лежал распятым, глядя на Джаббера снизу вверх, и его грудная клетка вздымалась и опускалась часто, загнанно. Халат совсем распахнулся, обнажая грудь, влажную от пота, и Занка почувствовал себя до ужаса уязвимым, не физически даже, а как-то глубже. Он не должен был оказаться в таком положении, не перед ним, не сейчас. — Это не убьёт, — произнёс Джаббер почти интимно понизив голос, и поднёс ампулу к самому катетеру, туда, где тонкая трубка уходила под пластырь. — Если ты об этом переживаешь. Это другое. Скажем так... специальная формула. Ты будешь чувствовать всё, каждое прикосновение, в десять раз острее, чем обычно. Он зубами сдёрнул крышку ампулы, и сладковатый, приторный запах поплыл по комнате. Занка замотал головой, попытался сбросить его хватку, но Джаббер держал крепко, и всё, что ему удалось, это сбить простыню в ногах кровати. — Не надо, — выдохнул Занка, и в его голосе, против воли, прорезалась мольба. Он ненавидел свою слабость, своё отравленное тело, свой страх. Но больше всего он ненавидел то, что где-то глубоко внутри, под слоями ярости и унижения, шевелилось что-то тёмное и любопытное. Что-то, что хотело узнать, что будет дальше. — Я не хочу этого. Не делай этого. — Тише, — прошептал Джаббер, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на нежность, извращённую, тёмную, но всё же. — Ты сам себе врёшь, Нидзуку. А я помогу тебе перестать. И он влил содержимое ампулы в катетер. Фиолетовая жидкость скользнула в прозрачный переходник, смешиваясь с физраствором, и Занка увидел, как она потянулась к его телу тонкой, извивающейся струйкой, дымчатая, почти красивая в лунном свете. Занка открыл рот, чтобы закричать, но Джаббер оказался быстрее. Его ладонь легла на губы Занки плотно, заглушая звук прежде, чем тот успел родиться. Пальцы, всё ещё унизанные серебряными кольцами, сжали челюсти, не давая им разомкнуться. Кожа ладони была сухой и горячей, пахла металлом и ядом, и Занка мог только мычать сквозь неё. — Ш-ш-ш, — выдохнул Джаббер почти ласково, склоняясь ниже. Его лицо оказалось так близко, что Занка видел каждую ресницу, каждый блик в глазах. — Не нужно кричать. Ты же не хочешь, чтобы сюда ворвались и увидели тебя таким? Слабым и беспомощным. С твоей-то гордостью. Джаббер держал его так ещё несколько секунд, прижатую ко рту ладонь, близкое дыхание, розовые глаза напротив синих, а потом медленно, почти неохотно убрал руку. Занка судорожно вдохнул, поперхнулся воздухом, закашлялся. Его губы горели от давления колец, на подбородке остался отпечаток, и он чувствовал вкус металла на языке. — Вот и всё, — произнёс Джаббер, выпрямляясь и отступая на шаг. Он разглядывал царапины на своём предплечье с лёгким, почти уважительным интересом. — А ты всё-таки умеешь сопротивляться. Мне это нравиться. Занка приподнялся на локтях и снова мог двигаться, он проверил это сразу, сжав кулаки, подтянув колени к груди. Тело слушалось. Он мог убежать, мог ударить, мог позвать на помощь, дверь была в нескольких метрах, и Джаббер больше не держал его. Но что-то удерживало на месте. Может быть, слабость, а может быть, гордость.

А потом пришёл жар.

Жар начался не сразу, сначала была волна холода, которая прошла по венам от локтевого сгиба до самого сердца и заставила Занку судорожно вдохнуть. А потом холод сменился теплом, и тепло это расползалось по телу медленно, густо, заполняя каждую клетку, нерв и каждую мышцу. Занка лежал на боку, подтянув колени к груди, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он мог двигаться, но каждое движение требовало теперь вдвое больше усилий, не потому что яд парализовал, а потому что тело вдруг стало невыносимо тяжёлым и одновременно невесомым, будто он парил в горячей воде. Он перевернулся на спину, потом снова на бок, пытаясь найти положение, в котором жар не будет таким всепоглощающим, но его не было. Кожа горела везде: на груди, бёдрах, где ткань задралась и касалась простыни, на шее. Джаббер стоял у изножья кровати и наблюдал. Он просто смотрел, и в его молчании было что-то более пугающее, чем в любых словах. Его руки свободно висели вдоль тела, только глаза жили: они следили за каждым движением Занки, за каждым вздохом и дрожью. — Что... что это? — голос Занки сорвался, стал хриплым и чужим. Он приподнялся на локте, пытаясь сфокусировать взгляд на лице Джаббера, но оно расплывалось. — Что ты мне вколол? — Я же сказал, — ответил Джаббер негромко, и его голос прозвучал почти успокаивающе. — Специальная формула. Ты всё ещё можешь двигаться, можешь говорить, кричать, звать на помощь. Дверь открыта. Занка перевёл взгляд на дверь. Металлическая ручка тускло блестела в темноте. Расстояние пять метров, может, шесть. Он мог встать. Мог дойти. Его тело слушалось, он проверил это, но он не двигался. И это осознание обрушилось на него, как удар под дых. Он лежал на смятых простынях, тяжело дыша, и чувствовал, как жар под кожей превращается во что-то более требовательное. Что-то расходилось от низа живота горячими волнами и отдавалось в паху тугой, ноющей пульсацией. Это было неправильно. Всё это было неправильно от начала и до конца. Он не должен был позволять Джабберу приближаться, не должен был позволять вколоть себе эту дрянь, не должен был сейчас лежать здесь, чувствуя, как его собственное тело предаёт его, реагируя на близость врага так, будто это был не враг вовсе. Мысли метались в голове, как пойманные птицы: «Вставай. Беги. Ударь его. Сделай хоть что-нибудь. Это Джаббер. Он пытался убить тебя. Он твой враг. Ты не должен... ты не можешь...». Но тело не слушалось. Вернее, слушалось, но по-своему, оно хотело не бежать. Оно хотело остаться. Джаббер сделал шаг вперёд. Один медленный, тягучий, и половицы под его ногами едва скрипнули. Он подошёл к кровати сбоку и остановился, глядя на Занку сверху вниз. Его лицо было спокойным, задумчивым, и только в уголках губ пряталась тень улыбки. — Знаешь, что я вижу? — спросил он, и вопрос был риторическим. — Я вижу парня, который хочет меня ударить — я вижу это по твоим глазам, Занка. Но ты не бьёшь. Почему? Занка стиснул зубы и отвёл взгляд. Он не хотел отвечать. Не хотел даже думать об ответе. Но Джаббер присел на корточки рядом с кроватью, и его лицо оказалось на одном уровне с лицом Занки, и его дыхание, горячее, пахнущее железом и ядом коснулось его щеки. — Ты чувствуешь это, да? — прошептал он, низким, почти ласковым голосом. — Жар, он поднимается. Сейчас он в животе, но скоро будет везде. Твоя кожа станет такой чувствительной, что ты будешь ощущать каждое дуновение воздуха. Каждую нитку на простыне. Каждое моё прикосновение, если я решу к тебе прикоснуться. Он не прикоснулся. Просто сидел рядом, смотрел, дышал. И от этой близости, такой невинной и неподвижной у Занки перехватило дыхание. Кожа на руках покрылась мурашками, соски сжались под тканью, и он почувствовал, как его член наливается кровью и прижимается к бедру, горячий и влажный на кончике. Он ненавидел это. Ненавидел своё тело за то, что оно отвечало. Ненавидел Джаббера за то, что тот это видел. Ненавидел себя за то, что не мог, или не хотел? Остановить происходящее. — Это неправильно, — выдохнул он, и голос дрогнул. Он не знал, кому это говорит — Джабберу или себе. — Ты... Я должен тебя ненавидеть. — А ты ненавидишь, — ответил Джаббер, и его улыбка стала шире. — Я вижу это. Твоя ненависть никуда не делась, она всё ещё здесь. Но знаешь что? Ненависть и желание, они не исключают друг друга, они могут жить в одном теле. В одном сердце и сейчас твоё тело говорит громче, чем твоя ненависть. Он поднял руку, медленно, давая Занке увидеть каждое движение и замер в миллиметре от его щеки. Не касаясь. Просто держа ладонь так близко, что Занка чувствовал исходящее от неё тепло. Кожа на щеке запульсировала, натянулась, подалась навстречу, Занка поймал себя на том, что почти прижимается лицом к ладони врага, и резко отдёрнулся, вжимаясь в подушку. — Не трогай меня, — прошептал он, но голос сорвался, и это прозвучало скорее как мольба, чем как приказ. — Пока не трогаю, — согласился Джаббер и опустил руку. — Пока, но ты сам захочешь. Скоро этот жар станет невыносимым. Ты будешь готов на всё, чтобы я прикоснулся к тебе и тогда я прикоснусь. А пока... Он выпрямился, отступая на шаг, и его силуэт снова стал частью лунного света. — Я хочу видеть, как ты сдаёшься. Занка закрыл глаза. Жар нарастал, теперь он был уже не в животе, а везде: в кончиках пальцев, в коленях, в горле, в паху. Простыня под ним стала влажной от пота, халат прилип к телу, и каждое движение ткани по коже отзывалось электрическим разрядом. Он чувствовал, как капля смазки скатывается по стволу его члена, как напрягаются яички, как сжимается что-то глубоко внутри, там, где он никогда раньше не ощущал ничего подобного. Джаббер стоял в нескольких шагах, скрестив руки на груди, и ждал. И в этом ожидании было что-то более невыносимое, чем в любом прикосновении. Занка открыл глаза и встретился с ним взглядом, и в этом взгляде, он знал, больше не было ярости. Только мучительная, отчаянная потребность. — Ну вот, — произнёс Джаббер. — Вот этот взгляд, я ждал его. Он снял первое кольцо. Серебряный ободок скользнул с пальца и упал на тумбочку с тихим, окончательным стуком. Занка вздрогнул от этого звука, как от выстрела, и понял, что ждать больше нечего. Джаббер сделал шаг к кровати, и на этот раз он не остановился. Его рука горячая, сухая, с темными ногтями легла на щиколотку Занки и медленно, мучительно медленно поползла вверх. — Теперь начнём по-настоящему, — сказал он. Рука Джаббера скользнула выше, от щиколотки к икре, от икры к колену, и каждое прикосновение отдавалось под кожей Занки горячей, пульсирующей волной. Яд сделал его нервы оголёнными проводами: даже лёгкое касание кончиков пальцев ощущалось как удар током, и Занка не мог сдержать дрожи, которая прокатывалась по всему телу. Он попытался отдёрнуть ногу и смог. Колено согнулось, ступня скользнула по простыне, но Джаббер перехватил его лодыжку и удержал на месте, не сильно, но настойчиво. — Не убегай, — произнёс он тихо, и его большой палец надавил на выступающую косточку щиколотки, делая медленные, круговые движения. — Ты можешь, но не хочешь. Занка закусил губу. Он ненавидел то, что Джаббер был прав. Он мог бы ударить его свободной ногой, мог бы, закричать, позвать на помощь, схватить дзинки в конце концов. Но он не делал ничего. Просто лежал, вцепившись пальцами в скомканную простыню, и позволял этим рукам, рукам врага, подниматься всё выше. Джаббер развёл его колени. Движение было мягким, но непререкаемым, и Занка почувствовал, как ткань халата задирается выше по бёдрам, открывая внутреннюю сторону, бледную, чувствительную, никогда раньше не знавшую чужих прикосновений. Ночной воздух коснулся обнажённой кожи, и Занка вздрогнул всем телом. — Посмотри на себя, — пробормотал Джаббер, и его пальцы легли на внутреннюю сторону бедра, чуть выше колена. — Ты дрожишь... Он начал вести пальцами вверх едва касаясь кожи подушечками. От колена к середине бедра, от середины, выше, туда, где кожа становилась тоньше и чувствительнее, где проступали голубые нити вен и где каждое прикосновение отдавалось в паху горячей, ноющей пульсацией. Занка вцепился в простыню так, что костяшки побелели. Он чувствовал, как его член, уже полностью твёрдый, прижимается к животу, оставляя влажный след на коже, и это было унизительно.

«Это неправильно. Это Джаббер. Он пытался тебя убить. Он псих! Ты не должен... ты не можешь позволять ему...»

Но тело не слушало мыслей. Тело выгибалось навстречу прикосновениям, бёдра сами собой раздвигались шире, и из горла вырывались звуки, тихие, сдавленные, но совершенно недвусмысленные. Занка слышал их со стороны и не узнавал собственного голоса. Он звучал как кто-то другой. Джаббер остановил пальцы в сантиметре от паха и замер. Его ладонь нависла над членом Занки, близко, так близко, что жар от кожи чувствовался даже без прикосновения, и он посмотрел Занке прямо в глаза. — Хочешь, чтобы я коснулся тебя здесь? Вопрос прозвучал почти невинно, но в глазах плясали искры жестокого веселья. Занка замотал головой, сжимая челюсти, отказываясь отвечать. Он не мог сказать «да». Это было бы последним предательством, себя, своей гордости, всего, ради чего он сражался. — Нет? — Джаббер улыбнулся и убрал руку. — Хорошо. Я не буду. Он вместо этого склонился ниже и коснулся губами колена Занки, лёгким, почти невесомым поцелуем. Потом провёл языком вверх по внутренней стороне бедра, оставляя влажную, горячую дорожку, и Занка застонал. Его спина выгнулась над матрасом, пальцы разжались и снова сжались, и он почувствовал, как по телу прокатывается новая волна дрожи. — Твой вкус, — прошептал Джаббер, отрываясь от бедра и облизывая губы. — Солёный и горячий. Мне нравится. Он переключился на другое бедро, теперь его язык скользил по правой ноге, от колена вверх, и Занка чувствовал каждое движение: горячее, влажное, мучительно медленное. Джаббер не торопился. Он исследовал его тело, губами, языком, кончиками пальцев. Он поднялся выше, к лицу, нашёл место за ухом, где кожа была особенно тонкой, и прикусил его, заставив Занку вскрикнуть. Он провёл языком по яремной ямке, собирая выступивший пот. Опустился ниже, к груди, обвёл губами сосок, сначала один, потом другой, и Занка почувствовал, как они сжимаются, твердеют, как всё внутри скручивается в тугой узел. — Посмотри на меня, — приказал Джаббер, и его голос стал ниже, требовательнее. Занка открыл глаза, он сам не заметил, когда закрыл их, и встретился с чужим взглядом. Джаббер сидел теперь верхом на его бёдрах, не касаясь паха, но достаточно близко, чтобы Занка чувствовал жар его тела. Его руки лежали на груди Занки, пальцы медленно, ритмично поглаживали рёбра, спускаясь ниже, к животу, к талии, к выступающим косточкам бёдер. — Ты всё ещё можешь меня остановить, — сказал Джаббер — Твои руки свободны, ноги двигаются. Ты сильнее, чем выглядишь сейчас. Но ты не остановишь, и я хочу знать почему. Он наклонился ниже, его волосы с золотыми кольцами упали на плечи Занки, и его губы оказались в миллиметре от губ Занки. — Скажи мне, — прошептал он. — Почему ты не останавливаешь меня? Занка смотрел в эти розовые глаза и не находил ответа. Вернее, находил, но не мог произнести его вслух. Потому что это неправильно. Потому что это стыдно. Потому что он не должен хотеть этого, но хотел. Каждой клеткой, каждым нервом, каждой каплей яда, что текла сейчас по его венам. — Потому что... — начал он и осёкся, слова застряли в горле. — Потому что тебе это нравится, — закончил за него Джаббер, и его улыбка стала шире. — Потому что твоё тело знает, чего хочет, даже если твой разум ещё не готов это признать. Ничего, скоро признает. Он снял второе кольцо. Серебро стукнуло о дерево тумбочки, и Занка вздрогнул, понимая: с каждым снятым кольцом Джаббер становится ближе. Ближе к тому, что уже нельзя будет остановить. — Восемь осталось, — прошептал Джаббер, и его ладонь легла на живот Занки, скользнула ниже, туда, где кончалась влажная дорожка волос и начиналось самое сокровенное. — Давай посмотрим, сколько тебе понадобится. Его пальцы сомкнулись на члене. Занка задохнулся. Прикосновение было именно таким, какого требовало его измученное тело: горячим, уверенным, точным. Ладонь Джаббера обхватила член у самого основания, там, где тёмные волосы становились гуще, и медленно, мучительно медленно скользнула вверх, собирая выступившую смазку. Большой палец обвёл головку по кругу, размазывая влагу по всей поверхности, и Занка почувствовал, как его бёдра сами собой подались вперёд, навстречу этому движению. — Не сдерживайся. Занка стиснул зубы и отвернулся, уткнувшись лицом в подушку. Он не хотел, чтобы Джаббер видел его лицо, раскрасневшееся, с приоткрытыми губами, с глазами, полными стыда и желания. Но запах подушки не спасал: она пахла больницей, хлоркой и его собственным потом, и этот запах только усиливал ощущение унизительной, неконтролируемой реальности происходящего.

«Ты можешь остановить это, — билась мысль где-то на задворках сознания. — Можешь ударить его, сбросить с себя, закричать. Ты всё ещё можешь. Почему ты не...»

Мысль оборвалась, потому что Джаббер начал двигать рукой. Его ладонь скользила по стволу вверх и вниз, с каждым движением чуть ускоряясь. Кольца на тех пальцах, что ещё оставались при нём, холодили разгорячённую кожу, создавая контраст, от которого у Занки перехватывало дыхание. Большой палец снова и снова проходился по уздечке, по тому самому чувствительному месту под головкой, и каждое такое касание отдавалось в позвоночнике электрическим разрядом. Занка застонал в подушку, и его пальцы вцепились в простыню с такой силой, что ткань затрещала. Он чувствовал, как смазка течёт по стволу, как, как в низу живота скручивается тугая, горячая пружина. Его бёдра двигались сами, он толкался в ладонь Джаббера, не в силах контролировать этот ритм, и с каждым толчком стыд смешивался с наслаждением, пока граница между ними не начала стираться окончательно. — Смотри на меня, — произнёс Джаббер. Он перестал двигать рукой, и Занка, лишённый стимуляции, всхлипнул от разочарования. Этот звук вырвался помимо воли. Джаббер ждал, его ладонь всё ещё сжимала член у основания, но не двигалась, и эта неподвижность была невыносимой. Занка повернул голову и встретился с ним взглядом. — Я хочу видеть твоё лицо, — сказал Джаббер тихо. — Когда ты кончишь, я хочу видеть каждую секунду. Он возобновил движение, быстрее, чем раньше, и теперь его ладонь скользила по всей длине, от основания до головки, сжимаясь чуть сильнее на каждом подъёме и расслабляясь на спуске. Ритм был идеальным, слишком идеальным, как будто Джаббер знал его тело лучше, чем он сам. Занка смотрел в его глаза и не мог отвести взгляд, даже когда стыд жёг щёки, даже когда из горла вырывались стоны, слишком громкие для больничной палаты. — Близко, — выдохнул Джаббер — Я чувствую, ты уже на грани. Он остановился. Резко убрал руку. Занка закричал от чистой, неразбавленной фрустрации. Его член пульсировал в пустоте, головка блестела, истекая смазкой. — Почему... — начал он, но осёкся, понимая, что его голос звучит как мольба. — Потому что ещё не время, — ответил Джаббер с улыбкой — Я хочу попробовать тебя. Он сместился ниже одним текучим, змеиным движением, и теперь его лицо оказалось прямо над пахом Занки. Горячее дыхание коснулось влажной головки, и Занка почувствовал, как всё его тело сжимается в ожидании. Руки Джаббера легли на его бёдра, прижимая их к матрасу, дреды рассыпались по животу. Первый контакт был почти невинным: кончик языка коснулся капли смазки на головке, слизнул её, пробуя на вкус. Джаббер прикрыл глаза, и его ресницы дрогнули в выражении, похожем на блаженство. — Сладкий, — прошептал он, и его голос завибрировал прямо у кожи. — Даже слаще, чем я ожидал. А потом он взял его в рот. Занка вскрикнул. Горячая, влажная глубина обхватила его член, язык скользнул по нижней стороне ствола, губы сжались у основания, и это ощущение было настолько интенсивным, что перед глазами вспыхнули белые пятна. Афродизиак, который обострил каждое нервное окончание, превратил обычный минет в сенсорный взрыв: Занка чувствовал каждую деталь, текстуру языка, жар нёба, даже биение пульса в губах Джаббера. Он попытался приподняться на локтях, чтобы видеть, и то, что он увидел, заставило его замереть. Джаббер, его враг, человек, пытавшийся убить его, стоял на коленях между его разведённых бёдер, и его голова ритмично двигалась вверх и вниз. Розовые глаза были открыты и смотрели прямо на Занку, голодные и торжествующие. Джаббер взял глубже, до самого горла, и Занка почувствовал, как головка упирается во что-то мягкое и тугое. Губы сжались сильнее, язык задвигался быстрее, и ритм стал невыносимым, быстрым, глубоким, влажным. Звуки, которые разносились по палате, были непристойными: чавканье, влажное скольжение, сдавленные стоны Занки и низкое, утробное урчание Джаббера.

«Ты должен остановить... это неправильно... это...»

Но тело больше не слушалось мыслей. Бёдра двигались сами, толкаясь навстречу горячему рту, пальцы, он сам не заметил, когда это случилось, зарылись в волосы Джаббера. Он притягивал ближе, сжимал эти волосы в кулаках и толкался глубже, и с каждым толчком его стоны становились бесстыднее. Джаббер издал горловой звук, нечто среднее между смехом и стоном, и его рука скользнула ниже, между бёдер Занки. Один палец, всё ещё унизанный кольцом, надавил на сжатое кольцо мышц, и Занка всхлипнул. Двойная стимуляция, горячий рот спереди и настойчивый палец сзади, была слишком интенсивной, слишком ошеломляющей. Он почувствовал, как в животе скручивается до предела, до боли, до искр из глаз. — Я... я сейчас... — выдохнул он, не узнавая собственного голоса. Джаббер только сильнее сжал губы и ускорился. Его голова двигалась быстрее и каждый раз, когда он опускался до основания, горло сжималось вокруг головки, тугое, горячее, влажное. Палец, который давил на вход сзади, протолкнулся внутрь на одну фалангу, без смазки, только слюна и выступившая смазка с члена, которую Джаббер собрал губами, и этого хватило, чтобы Занка перестал дышать. Он выгнулся дугой над матрасом, его пальцы судорожно сжались в волосах Джаббера, притягивая его ближе, ещё ближе, и из горла вырвался стон, громкий, полный мучительного наслаждения. Сперма ударила в горло Джаббера горячей, густой волной, и Занка чувствовал, как его член пульсирует, сокращается, выплёскивая всё до последней капли, пока перед глазами плыли белые пятна, а тело сотрясала крупная дрожь. Джаббер не отстранился. Он принял всё, глотал размеренно, спокойно, пока член Занки не перестал пульсировать у него во рту, и только тогда медленно, почти неохотно выпустил его. Губы разомкнулись с влажным, непристойным звуком, и головка вышла наружу, всё ещё твёрдая, блестящая от слюны. Тонкая нить слюны и спермы потянулась от нижней губы Джаббера к головке и лопнула, оставив влажный след на подбородке. — Вкусный, — произнёс Джаббер хрипло, вытирая губы тыльной стороной ладони — Я знал, что ты будешь вкусным. Занка рухнул обратно на подушку, тяжело дыша. Грудь вздымалась и опускалась, сердце колотилось где-то в горле, а по телу разливалась горячая, вязкая слабость, такая глубокая, что он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Он чувствовал себя опустошённым. Выпотрошенным. И в то же время, странно, неправильно удовлетворённым. Но Джаббер ещё не закончил. Он выпрямился, сидя между разведённых бёдер Занки, и его взгляд прошёлся по телу, распластанному на смятых простынях, по раскрасневшейся груди, по влажному животу, по опадающему, но всё ещё напряжённому члену, по приоткрытым губам и остекленевшим глазам. На его лице читалось то же выражение, что и прежде: голод, удовлетворение и что-то ещё, собственническое. — Ты думаешь, мы закончили? — спросил он тихо, и его голос был почти ласковым. Он провёл ладонью по внутренней стороне бедра Занки, и его пальцы снова оказались там, у входа, всё ещё сжатого, но теперь влажного и податливого. — Я же говорил: это только начало. Занка смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как палец, на этот раз два пальца, снова надавливают, проникают внутрь, и понимал: остановить это он уже не может. И, что самое страшное, уже не хочет. Два пальца вошли глубже и Занка застонал. На этот раз боли почти не было: его тело, всё ещё пульсирующее после оргазма, было расслабленным, податливым, а слюна Джаббера и остатки его собственной спермы сделали проникновение достаточно скользким. Он чувствовал, как пальцы разводятся внутри, растягивая его, готовя к чему-то большему, и это ощущение отдавалось в низу живота новой волной тепла. Джаббер двигал пальцами медленно, почти лениво, то скручивая их внутри, то разводя в стороны, то проталкивая глубже, до костяшек. И Занка чувствовал, как его член, только что опавший, снова начинает наливаться кровью. Это было невероятно: он только что кончил, он был опустошён, но тело, подстёгнутое веществом, уже требовало больше. — Ты быстро восстанавливаешься, — заметил Джаббер, и в его голосе слышалось искреннее, почти научное любопытство. — Это хорошо, значит, я не ошибся с дозировкой. Он добавил третий палец. На этот раз Занка почувствовал, как его растягивают, уже серьёзно, уже по-настоящему. Три пальца, сложенные вместе, заполняли его так, как ничто раньше не заполняло, и он ощущал каждое движение: как они скользят внутри, как задевают что-то глубоко, что-то, что заставляет его спину выгибаться, а бёдра раздвигаться шире. Он сам подтянул колени к груди, открываясь больше, и это движение вышло совершенно естественным, он даже не осознал, что сделал его, пока не увидел, как расширились зрачки Джаббера. — Вот это мне нравится, — выдохнул Джаббер, и его голос стал ниже, глубже, голоднее. — Ты больше не притворяешься. Ты хочешь меня. Занка хотел возразить «нет», «неправда», «я не хочу», но слова не шли. Потому что это была бы ложь. Он хотел. Каждой клеткой, каждым нервом, каждой каплей, что текла по его венам. Он хотел, чтобы Джаббер был внутри него. Хотел чувствовать его целиком. Хотел забыть о том, кто он, кто они друг другу, и просто чувствовать.

«Это неправильно, — билась последняя, слабая мысль где-то на задворках сознания. — Завтра ты проснёшься и будешь ненавидеть себя за это. Ты должен остановиться. Должен...»

Но Джаббер уже вытаскивал пальцы, и поднимался на колени, расстёгивая ремень своих мешковатых брюк. Длинный фиолетовый пояс упал на простыню, ткань зашуршала, сползая с бёдер, и Занка увидел его член, тёмный, напряжённый, с выступающими венами и блестящей головкой, которая пульсировала в такт сердцу. Джаббер был готов, давно готов, и выражение его лица, когда он посмотрел на Занку, было почти пугающим. — Сейчас, — прошептал он, устраиваясь между бёдер Занки и приставляя головку ко входу. Его ладонь легла на живот Занки, придерживая его на месте, и Занка почувствовал жар его члена, прямо там, где его тело больше всего жаждало этого прикосновения. — Сейчас ты узнаешь, каково это - быть моим. Джаббер толкнулся внутрь, одним долгим, непрерывным движением, и Занка закричал. Член Джаббера входил в него медленно, но неумолимо, раздвигая мышцы, заполняя пустоту, которой Занка раньше в себе не ощущал. Звук вырвался из горла громкий, несдержанный, слишком громкий для больничной палаты, слишком громкий для этого места, где за тонкими стенами спали другие пациенты и дежурили медсёстры. Ладонь Джаббера легла на его рот мгновенно, заглушая крик на середине. Занка почувствовал, как его дыхание возвращается к нему горячим, влажным эхом, запертым между губами и чужой ладонью. Джаббер наклонился ниже, не выходя из него, не двигаясь, просто оставаясь внутри и его лицо оказалось прямо над лицом Занки. — Тише, — прошептал он, и в его голосе не было угрозы — Ты забыл, где мы? Это больница, Нидзуку. Если ты будешь так кричать, она придёт. И что она увидит? Занка смотрел на него расширенными глазами, всё ещё не дыша. Грудь вздымалась под тяжестью тела Джаббера, сердце колотилось о рёбра, а внутри, глубоко внутри, пульсировал чужой член. — Она увидит тебя, — продолжил он почти шёпотом, — раздетого, с раздвинутыми ногами. Она увидит, как ты принимаешь меня. Как ты хочешь этого. Ты этого хочешь? Чтобы она увидела? Занка замотал головой. Нет. Нет, он не хотел. Никто не должен был видеть его таким. Никто не должен был знать. — Тогда будь тише, — сказал Джаббер, и его ладонь чуть ослабила давление, но не убралась совсем. Занка кивнул, всё ещё не в силах отвести взгляд от розовых глаз. Джаббер смотрел на него несколько долгих секунд, а потом медленно, почти неохотно убрал руку с его рта. Его пальцы скользнули по губам Занки и замерли на подбородке. — А теперь... Он чуть качнул бёдрами, всего на дюйм, и Занка закусил губу до крови, сдерживая новый стон. Джаббер улыбнулся. — А теперь продолжай сдерживаться, потому что я не собираюсь останавливаться. И если ты закричишь снова, мне придётся заткнуть тебя. А у меня, — он провёл большим пальцем по нижней губе Занки, — есть много способов это сделать. Джаббер начал двигаться, медленно, с той же тягучей, хищной грацией, что и всё, что он делал в эту ночь. Его бёдра качались размеренно, волнообразно, и каждый толчок выбивал из лёгких Занки сдавленный, приглушённый стон, который он гасил о собственную ладонь. Он сам зажал себе рот, теперь уже сам, потому что Джаббер был прав: кричать нельзя. Никто не должен услышать. Но сдерживаться было почти невозможно. Яд, который всё ещё тёк по венам, обострил каждое ощущение до предела. Занка чувствовал всё: как головка члена трётся о его стенки при каждом входе, как вены на стволе пульсируют. Чувствовал, как член Джаббера задевает что-то глубоко внутри, ту самую точку, от которой искры летели из глаз, и с каждым таким касанием его собственный член, снова твёрдый, истекал смазкой на живот. Джаббер перехватил бёдра Занки, приподнимая их выше, меняя угол проникновения. Теперь каждый толчок приходился прямо туда, в ту самую точку, и Занка кусал свою ладонь, чувствуя, как по подбородку течёт слюна, как слёзы выступают в уголках глаз, как всё тело скручивается в тугой узел. Он смотрел на Джаббера сверху вниз, или снизу вверх? он уже не понимал, и видел его лицо: раскрасневшееся, с приоткрытыми губами, с глазами, полными голода. — Ты даже не представляешь, как ты выглядишь сейчас, — прошептал Джаббер, наклоняясь ниже. Его ладони скользнули по груди Занки, по животу, оставляя влажные следы на коже. — Растрёпанный, раскрасневшийся. С моим членом внутри. Он ускорился. Ритм сломался, стал рваным, глубоким, и теперь каждый толчок сопровождался тихим, сдавленным стуком изголовья о стену, не громким, но достаточно, чтобы Занка в панике открыл глаза и уставился на дверь, медсестра, кто-нибудь, они услышат, они обязательно услышат! — Не бойся, — выдохнул Джаббер, заметив его взгляд. — Я об этом позаботился. Никто не придёт, но мне нравилось тебя пугать этим... Его рука скользнула между их телами и сомкнулась на члене Занки. Он начал двигать ладонью в такт толчкам, и Занка всхлипнул в собственную руку. Двойная стимуляция была слишком интенсивной, слишком ошеломляющей. Он чувствовал, как вторая волна оргазма поднимается откуда-то из глубины, более мощная, чем первая. — Я... я сейчас... — прошептал он сквозь пальцы, и его голос дрожал. — Да, — ответил Джаббер, и его движения стали ещё быстрее. — Кончай со мной. Сейчас. Он вбился до конца и замер, пульсируя внутри, и Занка почувствовал, как его наполняет горячая, вязкая влага, Джаббер кончал, низко застонав сквозь сжатые зубы. И этот звук, и это ощущение, горячее семя, разливающееся внутри, стали последней каплей. Занка кончил снова, беззвучно крича в собственную ладонь, чувствуя, как его сперма выплёскивается на живот, на пальцы Джаббера, всё ещё сжимающие его член. Несколько долгих секунд они лежали так. Джаббер рухнул на грудь Занки, тяжело дыша, и его волосы рассыпались по подушке. Их сердца колотились в разном ритме, но одинаково громко. Палата наполнилась запахом секса, пота и яда, и Занка, всё ещё прижимающий ладонь к губам, медленно, осторожно опустил её. Джаббер приподнял голову и посмотрел на него. Его лицо было спокойным, удовлетворённым, и в розовых глазах теплилось что-то похожее на нежность. — Вот теперь ты мой, — прошептал он. — По-настоящему. Занка не ответил. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как член Джаббера всё ещё пульсирует внутри него, как горячее семя вытекает на простыню, как воздух в палате густой, влажный, пропитанный их запахами, оседает на коже. В голове было пусто и звонко. Ни ярости, ни стыда, только странная, почти неестественная тишина, которая наступает после того, как отгремит взрыв. Джаббер медленно, осторожно вышел из него. Занка поморщился, тело, всё ещё чувствительное после всего, отозвалось ноющей болью и странной, почти болезненной пустотой. Он почувствовал, как по внутренней стороне бёдер течёт тёплая, вязкая влага, и закрыл глаза. Он услышал, как Джаббер поднимается с кровати. Шелест ткани, он подбирал с пола свою одежду. Тихий обуви, он обувался, собирал кольца с тумбочки, одно за другим, и надевал их обратно на пальцы. Занка считал их, не открывая глаз: одно, два, три... На четвёртом он сбился. На восьмом, перестал считать. — Ты жив? — спросил Джаббер откуда-то со стороны окна. Занка открыл глаза и повернул голову. Джаббер стоял у подоконника, уже полностью одетый, и поправлял манжеты своего укороченного топа. Его прическа была растрёпана, золотые кольца сбились, на светло-коричневой коже блестели капельки пота, но в остальном он выглядел так, будто только что вернулся с прогулки, а не из постели. — Жив, — ответил Занка. — Хорошо, — Джаббер кивнул и взялся за оконную раму. — Было бы обидно потерять такого противника так... бесславно. Не на поле боя. Он уже занёс ногу через подоконник, когда Занка приподнялся на локте. Движение вышло слабым, неуверенным, но он смог. Халат сполз с плеча, обнажая засосы на шее, синяки на бёдрах, и он не стал поправлять его. — Зачем ты это сделал? — спросил он, и вопрос прозвучал иначе, чем он ожидал. Не «зачем ты меня трахнул», это было очевидно. — Зачем ты пришёл? На самом деле? Джаббер замер, его силуэт чётко выделялся на фоне лунного неба. Он обернулся через плечо, и его розовые глаза встретились с синими. — Потому что ты интересный, — ответил он просто. — Ты единственный, кто смотрит на меня так, будто готов убить, даже лёжа на больничной койке. Ты... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...достойный. Таких мало. Таких не хочется убивать просто так. Он отвернулся и посмотрел на ночной город, раскинувшийся за окном. — Поправляйся, Нидзуку. А когда встанешь на ноги, встретимся. На поле боя. И тогда, — его губы тронула та самая острая, голодная улыбка, — повеселимся по-настоящему. Он спрыгнул с подоконника легко, бесшумно, как и вошёл. Ткань его пояса мелькнула фиолетовой вспышкой и исчезла в темноте. В палату ворвался холодный ночной воздух, пахнущий дождём и мокрым асфальтом, и занавеска заколыхалась, как призрачный флаг. Занка остался один. Он лежал на смятых, мокрых простынях, глядя в открытое окно, и чувствовал, как холодный сквозняк остужает его разгорячённую кожу. — В следующий раз, — прошептал Занка в пустоту палаты, и его губы тронула улыбка — В следующий раз, ублюдок.