Мы курим Дальний Восток

      Возвращаться во Владивосток из Барселоны после окончания учёбы совсем не хотелось.       Серёжа смотрел на чемодан, смотрел на табло рейсов в аэропорту и понимал, что, пожалуй, так будет действительно лучше. Солнечная, зелёная и такая приветливая (так теперь ему казалось) Испания за красивыми панорамными окнами не делала ситуацию лучше, и хотелось просто бросить всё и сбежать, выбросив уже такой ненавистный до дрожи билет.       Но смс-ка от мамы на заблокированном экране последнего айфончика в неизменно любимом розовом чехле дёргала за какие-то невидимые нитки внутри, отдаваясь вибрацией в мозг, и Серёжа, лишь сильнее стиснув ручку чемодана и зубы, наконец-то осадил себя. Закрыл глаза и шумно выдохнул.       Хорошего полёта , сынок ! Мы с папой будем ждать тебя , когда ты прилетишь ! Люблю !       Да. Так будет лучше.       Не задалась его карьера моделью в Барселоне — ну а чё? Тому гандону, что дохуя пиздел на него и постоянно не то, что палки в колёса вставлял, а целые ебучие брёвна, надо было реально меньше рот открывать. Ну Серёжа ему и вмазал хорошенько.       Правда и сам потом по лицу получил, но с каких это хуёв Серёжа очко-то подставлять должен, чтобы его в модельное взяли?       Кто дохуя базарит, тот… Идёт нахуй, короче.       Серёжа тоже пошёл, к сожалению, следом. Не в прямом смысле, слава Богу.       Ну въебал. И что? Трагедию развели.       Человечку тому похуй, он жив-здоров, нос поправил и уже новую партию лопоухих пацанов набирает. А Серёжа вот стоит в аэропорту с чемоданом, с разбитой губой (шрам, слава богу, не останется) и с билетом во Владик в один конец.       Если бы он тогда просто промолчал, плюнул, развернулся и ушёл — может, другие варианты бы появились. Может, из принципа бы остался. А теперь он «победитель» с билетом домой.       Пафосно, блять.       Это и есть она — сила воли? Или долбоебизм?       Скорее, второй вариант — так сейчас считает Серёжа. Тогда чёт об этом не подумал.       Он булькает остатками Колы зеро, комкает стаканчик и выкидывает его в мусорку.       Учеба закончилась, тянуть из родителей бабки он больше не мог, но не потому что они пытались его направить на путь независимости и самостоятельности, а просто уже самому было пиздец неловко, он же не шестнадцатилетний мальчик, который папе напишет «закинь денюжку, пожалуйста», и всё будет в шоколаде. Хотя родители не возмущались и стабильно скидывали бабки…       Короче, это хуйня. Надо было какие-то свои темки мутить и самому двигаться… Так считал Серёжа.       Но время летело, как в жопу ужаленное.       Вид на жительство для поиска работы в Барселоне ему бы вряд ли одобрили, потому что, блять, вы вообще видели сколько бабла надо, чтобы предоставить подтверждение наличия средств на два года? Это ахуй. Нет, папенька бы выслал, базару ноль, но Серёжа не мог дать гарантии, что вернул бы отцу эти деньги в ближайшее время…       Да и никакие нормальные работодатели не спешили высылать Серёже приглашения на стажировку в их компании — мрази, вам что, не нужны распиздатые маркетологи и бизнес-аналитики? — и понимание, что ему скоро надо будет возвращаться обратно в Россию, въебало в голову Серёже так, что он аж на месяц выпал в осадок. С-сука.       Тогда, во время очередного видеозвонка, когда Серёжа, нервно посмеиваясь и без устали трогая пирсинг в ушах и на лице, рассказал родителям, что, наверное, скоро вернётся, они были до ужаса счастливы это слышать, и Серёжа, как бы ему горько не было, понимал. Как тут не поймёшь? В конце концов, он единственный сын.       И отец предложил ему не отчаиваться, а пройти стажировку уже в его не самой большой, но успешной по меркам Владивостока компании — чё-то связанное с перевозками, логистикой и всякими морскими приколами. Если понравится, то пусть и остаётся работать.       Папина компания. Звучит как приговор, если тебе двадцать с копейками дрочёными, и ты хотел покорять Милан. Париж. Лос-Анджелес. А не Владивосток.       Да, но… Лучше, чем ничего, правильно? Да и вряд ли папа его турнёт (правда же?), если вдруг чё случится, ну, или вдруг если чё он сам учудит.       С одной стороны, конечно, папина компания — это почти как тепличные, сладкие, медовые условия. Тебя не уволят ссаными тряпками после первой же проёбанной ставки фрахта (да, нихуя себе чё Серёжа знал, он же не ток бабло трясти умеет с отца; он, правда, не знал, чё это конкретно, но помнил, как отец очень возмущался по этому поводу).       Кофе будут наливать, наверное. В розовый чехол, тишку или свитшотик никто тыкать пальцем не будет. За пирсинг, крашеные ногти с волосами и татушки старпёры не пожурят и не обосрут. По крайней мере, открыто. За глаза пусть хоть обдрочатся на него.       С другой стороны — это тотальный позор. Серёжа из Барселоны возвращается, сука, с хвостом между ног, чтобы папочка пристроил его в свою конторку по перевозке контейнеров с мороженой рыбой? Где дядьки в свитерах с оленями годами сидят в одних и тех же креслах и обсуждают бесконечные грузы? (так Серёжа и представлял всё, если честно).       Его внутренний сноб давился от смеха. Но внутренний прагматик, который смотрел на баланс на карте и понимал, что хватит его максимум на две недели истерик в кафешках Барселоны, был настойчивее.       И Серёжа сдался. Пока что.       С-сука, однажды он обязательно уйдёт в бимбо-стоицизм, и больше его никто не увидит.       Серёжа закрыл глаза и представил, как через часов пятнадцать, наверное, он выйдет во Владивостокском аэропорту. Вдохнёт. И это будет не тёплый солёный бриз Средиземки, а промозглая сырость с Амурского залива, перемешанная с запахом креветочного бульона с какой-нибудь распиздошенной точки на Крыгина.       С души воротило, хотелось облеваться в толчке. Не от запаха даже, а от мысли, что это снова станет реальностью. Барселона оставалась там, за стеклом, как картинка с чужого аккаунта в Инсте, на которую смотришь и думаешь: «Ну пиздец, хоть бы не палились, что это фш».       А если совсем честно — а Серёжа сегодня, кажется, был настроен на честность, потому что уже поебать как-то на всё — то Владивосток он, сука, любил. Правда.       Не тот, которым пугают в новостях, и не тот, про который снимают унылые видосы с серым небом и коптящими джипами.       А свой. Свой Владик, когда Серёжа ещё малой, и бабушка печёт самые сочные и вкусные пирожки, пока где-то в Петропавловске-Камчатском родители без продыху работают. И так почти каждые каникулы, пока они не возвращаются всей семьёй обратно.       Тот, где на Спортивной пахнет мясом и хинкалями так, что слюни текущие можно ведром собирать.       Тот, где летом можно уехать на Токаревскую кошку, сидеть на камнях, слушать, как плиты перекрикиваются с наглыми ублюдочными чайками, и смотреть на Эгершельд, который горит огнями, как новогодняя ёлка, которую хуй уберёшь до февраля.       Тот, где мама вяжет ему дурацкие яркие (сейчас только Серёжа понимает, что был ебланом тем ещё) шарфы, которые он никогда не наденет, но каждый раз забирает с собой в комнату и складывает в шкафу.       Тот, где папа, когда Серёжа в школе получал двойки, не орал, а молча брал его с собой в порт.       Барселона, как и в целом Европа, была мечтой. Яркой, жаркой, как вспышка. А Владивосток — это что-то другое. Это не мечта. Это такая… база. Костяк. Место, куда тебя дёргает, даже когда ты хочешь забыть дорогу домой.       Поэтому, последний раз взглянув на теплое солнце его несбывшейся мечты, он проходит в самолёт, затыкая уши проводными наушниками.

***

      С-с-сука, он такой пай-мальчик с этими уложенными волосами, которые перед первым днём Серёжа не без тяжести решил перекрасить из жёлтого блонда в чёрный и выпрямить кератинчиком (мама вздыхала, потому что упрашивала отрастить его прекрасные и натуральные волосы), с этой клетчатой голубо-белой рубашкой под любимым розовым лонгом от Гоши Рубчинского и узкими джинсами.       Не без изюминки, но и не офисный планктон, конечно. Но, сучки, всё равно берегитесь.       Серёжа сначала порывался и пирсинг весь снять, но отец ничего против него не сказал, поэтому он взял и проколол ещё губу, только уже с другой стороны.       Ну, а что?       Ехать с отцом в конченную рань на машине на работу (Господи, как по-взрослому) непривычно как-то, ещё и дождь идет, и Серёжа, прижавшись лбом к влажному и прохладному пассажирскому лобовому стеклу батиной тачки и пялясь на сине-серое небо, ощущает себя депресд гёрл из какого-нибудь клипа.       Он поглядывает на дворники, которые елозят по лобовому стеклу с противным скрипом, и чувствует, как его внутренний голос наяривает паническую арию где-то в районе солнечного сплетения или уже в желудке, хуй знает.       «Ты кто, блять, такой? — верещит внутри настойчиво. — Ты сдал экзамены, нахуй, в Барселоне, а теперь будешь считать контейнеры с тварями морскими и тыкать на кнопки задроченной кем-то другим клавы? Ты красил ногти в цвет утреннего неба над Побле-ноу, а всякие скуфяры будут учить тебя жить?».       Но Серёжа тянется и прибавляет какую-то попсовую дрочь, играющую утренним радио в машине.       Блин, наверное спросить сначала стоило, да? Но отец ничё не говорит. Хотя всё равно неловко сейчас до ужаса. Они довольно давно не виделись.       А ещё неловко было целовать в щеку ревущую на его плече маму, дрожащую и какую-то схуднувшую, что ли, когда он наконец-то прилетел.       Неловко было распаковывать и развешивать шмотки в своей старой комнате, в которой, по ощущениям, он не был тысячу и больше лет, но которая застыла в том времени, когда он улетел. Видно, что мама только пыль с полок и подоконника протирала, плакаты на стене висели, как и тогда, только пожелтели как-то, его старый излюбленный компик вместе с приставкой (как же ему одноклассники завидовали, когда батя её привёз, аж распирает) стояли нетронутыми, и Серёжа ощущал почти физический укол совести за то, что оставил их здесь. Бросил.       Но теперь у него Макбук, и комп с комплектующими пятилетней давности стал не слишком интересен. Увы и ах, но трах-бабах, прости, старый друг.       Он вообще не хотел возвращаться в родительскую хату, вот только его карманы были пусты, что очень башку ебало, а цены на аренду квартиры поднялись ого-го-го, так Серёжа аж от страха просто закрыл Циан с Авито и удалил их нахуй. До поры до времени, как говорится.       Щас он первую зарплатку получит и свинтит. А там придумает что-нибудь.       Может быть, музыку начнёт делать. Точнее, продолжит когда-то давно уже начатое.       Звучит так-то нихуёво, да? Вот и Серёжа так думает.       Но сейчас он ещё здесь.       Лужи под ногами по пути в здание громко хлюпают, их не избежать, хоть парковка и недалеко, грязные капли падают на Серёжины брендовые ботиночки, и остаётся только поджать губы, потеребить в нервном жесте языком холодный шарик пирсинга, и подставить большой чёрный зонт вылезающему с водительского места БМВэшки отцу.       — Спасибо, Серёжка, — бодро говорит батёк, и от его неясно откуда взявшегося утреннего заряда энергии Серёжу ведёт усталостью так, словно он уже отъебашил свои законные девять часов за компиком. — Всё, идём! Ты документы взял? Чтобы кадры тебя оформили сразу, — пищит сигналка авто, отец прячет ключи и, приподнимая свои чёрные классические брюки, резво скачет по лужам.       Серёжа сейчас разве что резво может упасть где-нибудь, где мягенько, и сладенько захрапеть.       Хотя, эй, он вообще-то не храпит. Наверное?       Просто невероятным усилием подавив зевок, он отвечает:       — Да. Вы в новое здание переехали? Выглядит… Круто.       Серёжа догоняет отца, и шагает рядом, рассматривая трёхэтажное здание, но действительно, даже сказать, красивое — с такими окнами… Панорамными, большими, затемнёнными. Стильно, наверное, по нынешним меркам.       — Да, буквально пару лет назад! Знал, что тебе понравится, — отец довольно хмыкает, толкая входную дверь, и их встречают турникеты с двумя охранниками, сидящими в противоположных друг от друга сторонах.       Серёжа, кинув скомканное «Здрасьте», стоит на проходной и ждёт, пока ему сделают пропуск, глядя на свои ноги.       Не вслушивается в болтовню отца с охранниками, только думает про себя: «Круто — это когда ты сидишь в студии, нажимаешь на кнопки, и из колонок вылезает такой бит, что у всех сносит крышу. Или когда идёшь по подиуму, а под тобой восхищённые глаза, которые пялятся неотрывно. А это — не круто. Это — необходимость… Хотя, кто сказал, что необходимость не может стать трамплином для крутости? Никто не сказал. Значит, я сам себе такое сказал. Или не сказал. Куплю себе розовую клаву и мышку, как же это будет ахуенно».       Отец даёт ему временный пропуск буквально через пару минут, хлопает по плечу довольно, и Серёжа, несколько удивлённый, что за это время никто из работников не прошёл, идёт к лифту следом, прикладывая карточку к турникету.       Лифт пахнет новым пластиком, деньгами и какой-то стерильной хуйнёй, которой пахнут только дорогие, но о-очень скучные места. Серёжа косится на своё отражение в зеркальных дверях — яркое, почти кислотное розовое пятно на фоне беспросветной и далёкой серости. Смотрится как вызов. Или как попытка быть собой в месте, где «быть собой» — это люкс, который не всем по карману.       На третьем этаже лифт пиликает мерзенько так и двери разъезжаются в стороны.       Коридор чистый и блестящий, куча кабинетов (на самом деле — штук шесть от силы) расположены напротив друг друга, таблички поблёскивают и даже не пыльные и не замызганные — видно, что протираются с завидной регулярностью, и оттуда, где двери распахнуты, доносятся приглушённые голоса, гудение и клацанье. Что ж, помимо самого Серёжи, отца и охранников здесь действительно есть кто-то ещё.       Ну, типа, он сейчас реально будет работать в офисе.       Тотальный ахуй.       — Со всеми позже поздороваетесь, я тебя сейчас с Димой познакомлю, он тебе тут всё покажет, а то мне уже бежать надо, — тараторит отец и быстрым шагом направляется к кабинету в конце коридора.       Серёжа семенит следом, сжимая свою любимую светло-розовую сумочку с документами.       Красивая табличка с подписью «Генеральный Директор Дмитриев И.Н.» привлекает внимание Серёжи. Он читает и на секунду зависает. Игорь Николаевич. И тут же понимает, что папа для него всегда был просто «папой», а не Игорем Николаевичем. А сейчас ему предстоит смотреть, как папа становится этим незнакомым доселе Игорем Николаевичем. Для других. Может, и для него тоже, и Серёжа чуть не влетает в дверной косяк, вовремя изгибаясь, и заходит в помещение вслед за отцом.       Небольшая светлая приёмная встречает его огромными окнами в пол, занимающими всю правую сторону, невероятно завораживающим видом на воду, блестящей золотой люстрой, какими-то абстрактными картинами, развешанными слегка невпопад на серых стенах и ещё одной дубовой дверью.       Здесь пахнет так, как пахнет в местах, где денег много, а вкуса — не очень. Уф-ф.       Рядом с окнами два стола. За одним из них в белых проводных наушниках (вау, не один Серёжа ещё предан этому особому вайбу) сидит парень со светлой макушкой, вперившись глазами в монитор, и что-то громко, быстро, агрессивно печатает на клавиатуре, та даже несильно бьётся об стол.       Когда они заходят, он с каким-то бесконечно скучающим и безразличным выражением поднимает светлые зеленоватые, почти прозрачные глаза, и светло-синие мешки делают их ещё более выразительными — между делом отмечает Серёжа — и стягивает один наушник.       — Доброе утро, Игорь Николаевич, — произносит с непрошедшей утренней хрипотцой, поднимается со своего места, выпрямляясь, и пожимает руку сначала отцу, затем и самому Серёже. Видимо, он и есть тот самый Дима.       Серёжа отмечает, что лицо у него невероятно… Запоминающееся, что ли? В хорошем смысле. Красивый. По-мужски красивый, ноу хомо, естественно.       Светлые волосы, очевидно крашеные, потому что темные корни уже отрасли немного, небрежно падают на глаза и взъерошенно торчат в разные стороны, и голос у него мелодичный, и ладонь такая узкая и худая, но сильная.       Прикольный. Видно ж сразу, что не его плэйс, чё он тут вообще делает?       Серёжа залипает на Диму чуть дольше, чем нужно для обычного мужского приветствия.       Дима на него не смотрит вообще. Че за?       — Доброе, Димочка, — «Димочка», блять? Лол. — Не ждал, что сегодня ты раньше придёшь, время же только половина, — отец кидает взгляд на наручные часы. — Ладно, молодец! Это Серёжа, сын мой, он у нас постажируется. Ну, может, и дальше работать будет! По крайней мере, я надеюсь на это.       Серёжа в ахуе смотрит на него. У них, типа, не будет никакой конспирации? Вот так, в лоб? «Всем привет, это мой сыночек»?       Есть у Серёжи подозрения, что после этого не особенно-то с ним захотят тут какой-то коннект устанавливать.       Потому что кто захочет дружить с папиным сынком? Все будут либо подлизываться, либо бояться, либо тихо ненавидеть. А он к такому не привык.       Отец коротко смеётся.       — Это Дима, мой помощник, — Серёжа хмыкает про себя. Секретутка, типа? — Помнишь, я тебе говорил, что у нас расширение планируется? Я поэтому второго помощника искал, чтобы с Димы нагрузку снять немного, — он больше не веселится.       Он, получается, тож как секретутка будет?       Неожиданно.       И обидно, если честно. Он, конечно, понимал, что на стажировке с него пыль сдувать никто не будет и сразу на должность «вице-президент по розовому стоицизму» его не возьмут. Но чтобы его — Серёжу, мать его — посадили бумажки перекладывать и кофе носить?       — Попробуй, Дима тебе всё покажет. Где поесть, как работать, к кому, если что, обращаться, и всякие прочие рабочие моменты, да, Дим? — Дима лишь коротко кивает, как будто на заре понимает, что выбора у него буквально… Нет?       Давно такого молчаливого похуизма Серёжа не встречал. Особенно в отношении него — чё за бред, он даже не пялится? А если и бросает смазанный взгляд, то ноль любопытства или удивления в нём, словно таких, как Серёжа, пруд пруди.       А это же не так…       — Этот стол, — отец указывает пальцем. — Я отдельно тебе заказал новый, недавно его поставили, стол у окна — Димин, будешь рядом сидеть, учиться. Компьютер и все остальное тоже новое, так что, пожалуйста, будь поаккуратнее, Серёженька.       Серёжа сдерживает неебически сильный порыв закатить глаза так, чтобы они аж прям выпали к хуям из глазниц. Держимся.       Но, вообще-то, большое спасибо за новую технику. Касаться мышки, которую, возможно, трогал какой-то жирный дядька засаленными пальцами, ему было бы не очень приятно, это уж инфа сотка.       — Ладно, мне бежать надо, у меня через час встреча, разберётесь же, да? — отец торопливо хлопает себя по карманам пиджака, проверяя телефон, и суёт тонкий дипломат подмышку.       — Конечно. К слову, звонил Евгений Андреевич, с которым у Вас встреча, сказал, что будет отлично, если сможете подъехать заранее, — отчитывается Дима ровным голосом, и достаёт из всего белого вороха на столе аккуратно сложенную стопку бумаг. — Я подготовил то, что Вы просили, вот.       — Точно-точно! Спасибо, Димочка, ну я без тебя, как без рук. А как давно он звонил?       Серёжа скучающе опирается на левую ногу, закидывает свою сумку на плечо и откровенно глазеет на Диму, пропуская до ужаса важную (вряд ли) болтовню мимо ушей. Скукота.       Дима высокий, у него белая рубашка идеально выглажена и сидит волшебно, как надо, словно в ней он и родился. Только застёгнута аж до самого подбородка, что смущает. Ладно. Кто у нас без странностей, правда?       Ах. На нем же ещё и галстук чёрный. И брючки чёрные, со стрелочками, но выглядят тоже просто ахуенно. Что за объект для дрочева тех, кто любит мужчин в костюмах? Высоких и худых мужчин.       Кто вообще НЕ любит мужчин в костюмах? Покажите пальцем.       С эстетической точки зрения, разумеется.       Серёжа смотрит на руки Димы. Они лежат на столе поверх бумаг — длинные, тонкие пальцы, чистая, аккуратная кутикула, никаких колец. Ничего лишнего. Ногти коротко стрижены и — Серёжа присматривается, замирая на полсекунды — покрыты прозрачным лаком. Или просто ухожены до состояния «Я трачу на это время, но никому не скажу».       Серёжа пытается поймать его взгляд. Просто чтобы убедиться, что он существует. Что он живой человек, а не картинка из журнала GQ, которую посадили в офис для поднятия общего уровня красоты всей улицы.       Но Дима ловко избегает его глаз. Каждый раз, когда Серёжа поворачивает голову, Дима уже смотрит в монитор. Или на отца. Или в свои чёртовы бумажки. Будто Серёжа — это фон. Будто он — это часть интерьера.       Как какая-то абстрактная картина из этого места, на которую можно не смотреть, потому что он её уже видел тысячу раз. Серёжа этого не понимает. В Барселоне, где таких реально много, на него всё равно смотрели. Всегда. На кастингах, в клубах, даже в очереди за кофе — смотрели. Он привык быть центром внимания, даже когда не старается. А Дима вот — не смотрит.       «Может, у него глаз дёргается, — думает Серёжа. — Или он реально слепой? Или я ему не нравлюсь?».       Последняя мысль звучит обидно. Не потому что ему нужно нравиться какому-то Диме. А просто по принципу. Как так можно, а?       — Ладно, я побежал тогда! Дима, будь с ним построже, не бойся! — хохочет напоследок отец и выходит.       Они остаются один на один в кабинете, где просто неебически громко тикают часы. Он в последний раз такой звук слышал у бабушки — и то, она их уже выбросила давно.       Дима садится за свой стол, стуча по клавиатуре.       — Подождите ещё пару минут, пожалуйста.       «Подождите?». Ебать, на «Вы», значит. Ладно.       Дима заканчивает быстро и поднимается из-за стола. Плавно так, без лишних движений. Поправляет галстук — машинально, будто это уже привычка, въевшаяся в мышцы.       Серёжа смотрит на это и думает: «Ты бы ещё наушники снял с поклоном, артист хуев».        — Идёмте, — коротко бросает Дима и выходит в коридор, даже не обернувшись, проверить, следует ли за ним Серёжа.       Серёжа идёт. Блять, почти бежит, потому что у Димы шаг такой, будто он гонит в метро перед закрытием.       Серёжа теперь видит его со спины. Белая рубашка, хорошо сидящая по плечам, чуть облегает лопатки. И шея. Длинная, тонкая, бледная, если судить по тому участку кожи, что он не скрыл ебучим воротником. Интересно, щекочут ли его завитки светлых волос? Серёжу почти тянет проверить.       Серёжа чувствует запах. Не парфюм — нет, никакого «Крида» или «Тома Форда». Это что-то другое. Мыло. Обычное, белое, бездушное мыло из офисной уборной? Или чуть дороже — с оттенком озона, свежести, влажного бетона после дождя? И под этим — едва уловимая, почти незаметная горечь. Кофе? Или, может быть, сиги?       Серёжа нюхает воздух, как пёс, которого вывели на новую улицу, и понимает, что палится. Дима поднимает на него глаза. На одну секунду. Без эмоций.       — Что-то не так? — спрашивает Дима. Голос нейтральный, как белый лист.       — Нет-нет-нет, — Серёжа отшатывается и делает шаг назад, чуть не спотыкаясь о собственную розовую сумку. — Всё пучком. Просто… кондиционер у вас тут специфический. Привыкну.       Дима хмыкает.       — Это кухня, — Дима толкает дверь в просторную комнату с микроволновкой, чайником и Икеевскими столами. Там пахнет кофейной гущей и чем-то залежалым. — Чай, кофе, печенье общие. Не берите чужие кружки, люди злые. Кулер в углу. Вода горячая и холодная. Не обожгитесь, — отчитывает монотонно.       — А розетки тут есть? — спрашивает Серёжа, зачем-то заглядывая за холодильник. — У меня телефон садится, а пауэрбанк в сумке, доставать лень, и вообще…       — Есть, если не видели, то рядом с Вашим рабочим местом есть несколько розеток, — перебивает Дима. Тон такой, будто Серёжа спросил о том, можно ли тут дышать. — Дальше.       Коридор. Дима идёт быстро, Серёжа почти наступает ему на пятки. Белые проводные наушники Димы болтаются на плечах.       С-сука, красивый, замечает Серёжа в сотый раз. И злится на себя за это.       — Туалет, — Дима указывает на дверь с табличкой, неожиданно поворачиваясь к Серёже лицом. — Мужской, женский, отдельно, естественно. Бумага есть, мыло есть. Не засиживайтесь.       — А у тебя есть секретные места, где можно покурить? — Серёжа решает попробовать развести Диму на обычный человеческий разговор, а не этот пиздец Терминатора. — Ну, типа, чтобы начальство не видело, а? В кабинке подымить можно?       Дима поворачивается медленно, как робот, которому сломали код. Смотрит на него сверху вниз — Дима выше, незначительно, и Серёжа это почти ненавидит.       — Нельзя, — отрезает Дима, но в голосе нет злобы, только… Безразличие?       И Серёжу бесит это больше всего.        «Ну и мудак, — думает он. — Красивый, но мудак».       — Если хотите курить, то выходите из здания, заворачиваете за угол, и там есть специальное место с табличкой «Зона для курения». Она достаточно крупная, даже если захотите, не пропустите.       Язвительный такой, ну что за сучёныш? Серёжа вроде не похож на глупенькую бестолковую собачонку, которой на пальцах надо объяснять, и с которой даже поговорить толком нельзя.       А если и похож, то где, мать его, поощрение?       Несправедливо.       Дима идёт дальше уверенно и все так же быстро, открывает дверь с табличкой «Отдел кадров и делопроизводства».       — Привет.       Там молодая девчонка с темными волосами, уперев руку в лоб, смотрит в монитор сосредоточенно, нахмурив брови. Да уж, лицо такое, словно она там, ну, хз, формулы какие-то по ядерной физике просчитывает или типа того.       — Режина, — представляет Дима. — Оформит документы. Я подожду в коридоре.        — А ты не хочешь… — начинает Серёжа.       — Нет, — Дима закрывает дверь.       Серёжа остаётся один с этой Режиной. Да они ж ровесники, наверное.       Она смотрит на его пирсинг, на розовый лонг, на крашеные ногти. Потом переводит взгляд на монитор и расслабляет лицо, шумно вздыхает.       Во-от, сразу видно, что человек внимание обратил. Так и надо.       — Заполняйте, молодой человек, — она протягивает ему кипу бумаг.       Ладно, видимо, исключительно офисные приколы. Терпим.       Ну, как кипу. Там всего листка четыре, но чёт Серёжа всё равно не хочет себе чем-то таким башку ебать, если честно…       Но заполняет.       Буквально из кожи вон лезет, чтобы почерк был каллиграфическим, как в школе никогда не был. Ставит подписи с завитушками. Расписывается там, где не надо, и Режина тычет пальцем: «Здесь, я же сказала, а не здесь».       — Простите, — Серёжа улыбается самой своей обаятельной улыбкой — той, что в Барселоне, да и в Петербурге, что уж греха таить, разбивала сердца всех, кто был младше сорока. — Я просто волнуюсь. Первый день. Вы не представляете, ка-ак я волнуюсь.       Что ж, на «Вы», так на «Вы». Серёжа всё быстро схватывает, вообще-то.       Режина не тает. Опытная, видимо в свои-хз-сколько.       — Забей, — издаёт фыркающий звук, доставая из ящика стола печать. — Щас, вон, в тот кабинет пройди, тебя на постоянный пропуск сфоткают и отдадут сразу.       Серёжа с ума уже сходит. Так они неофициально общаются или чё здесь вообще происходит? Она стебётся над ним? Пиздец какой-то, пусть папа приедет поскорее и заберёт его нахуй отсюда.       Уже выходя в коридор, он разглядывает свою самую ублюдскую фотку на свете. У всех фотографии некрасивые на этих вонючих пропусках или только его специально по-особому уродливо, прям мегауебански сфоткали?              — Ваще пиздец, что у меня с челюстью?       Дима стоит, прислонившись к стене, и смотрит в телефон. Наушники в ушах. Он даже не заметил, что Серёжа уже здесь.       Серёжа громко цокает языком и быстро прячет пропуск в задний карман джинс. Ладно, сейчас хорошо, что он не смотрел.        — Я готов, — громко говорит Серёжа, почти кричит, чтобы перебить музыку в Диминых ушах.       Дима поднимает глаза. Одну секунду. Кивает. И молча ведёт его обратно.       Они возвращаются в приёмную. Он садится за свой стол, молча кивает на компьютер Серёжи.       — Включайте. Пароль — «1234», потом смéните.       — 1234? — Серёжа не верит и ржёт. — Это серьёзно или ты ща рофлишь? Лень было что-то лучше придумать?       — А Вы думали, мы военный штаб? — Дима даже не улыбнулся. — Работаем с конфиденциальными данными, но пароли на старте всё равно все одинаковые, потому что никто не меняет — лень, как Вы сказали. Добро пожаловать в логистику.       Серёжа включает ноутбук. Тот гудит — не так страшно, как старый комп в его комнате, но тоже не ласковый тихий шёпот. На экране — корпоративная программа. Какие-то таблицы, столбцы, цифры. О, Ворд. И Эксель. Их он знает.       Серёжа так-то в компах шарит, но больше на поиграть, если честно.       Много цифр. Серёжа смотрит и чувствует, как его мозг начинает плавиться.       — Это «1С», — говорит Дима без энтузиазма, как хирург, который объясняет пациенту, как работает скальпель, но пациент всё равно умрёт примерно, ну, типа, через секунд пять. Серёже кажется, что он сдохнет уже через две. — Здесь заявки клиентов. Здесь ставки фрахта. Здесь порты отправления и назначения. Здесь контейнеры. Не трогайте то, что не понимаете.       — А что я могу трогать? — Серёжа пытается звучать заинтересованно. Очень старается. И даже проглатывает глупое «или кого?».       — Кнопку «Enter», наверное, — Дима отворачивается к своему монитору.       Серёжа не сдаётся. Он наклоняется вперёд, заглядывая в экран Димы.       Он теперь даже не знает — лучше кофе носить или вот это делать?       — А это что?       — Это моя работа.       — А можно поподробнее, Дмитрий… Э-э-э… Дима?       — Нет.       — А почему?       Дима медленно поворачивается. Смотрит на Серёжу. Долго. В его глазах — усталость человека, который уже десять раз пожалел, что согласился на стажёра, Серёжа же пялится на его губы с пухлой нижней, которые Дима облизывает, прежде, чем ответить.       — Потому что я занят. Потому что у нас дедлайн. Потому что, если я сейчас всё объясню, мы не успеем. У вас есть свои стажёрские задачи, они очень лёгкие. Прочитайте методичку на рабочем столе. Там всё написано.       — Я лучше послушаю, — Серёжа улыбается, почти даже искренне, рассчитывая на милосердие. — Я на слух лучше всё запоминаю, честно. Ты не представляешь, как я могу…       — Методичка, — перебивает Дима и возвращается к экрану.       Надевает наушники. Втыкает их в телефон. И отключается от реальности.       Какая сучка неприступная, поглядите-ка на него. Серёжа не просится к нему домой, чтоб трахнуть, так чё он так ломается?       Каков засранец, так бы и придушил этим идеально завязанным галстучком.       Серёжа остаётся наедине с компом, новенькой книжкой и своим розовым лонгом, который вдруг кажется ему каким-то дурацким. Но лишь на секунду.       Он открывает методичку. Там текст. Много текста. И цифры. И скриншоты программы.       — Сука, — шепчет Серёжа под нос. Он не понимает нихуя.       Серёжа считает своим святым долгом чу-уть поебланить, прежде чем приступать к работе. Покрутиться на неудобном кресле на колёсиках, позаглядывать в пустую тумбочку рядом со своим столом, позалипать в Инст до тех пор, пока батарея на телефоне не сдохнет.       Проходит двадцать минут. Серёжа прочитал первые три страницы методички, но запомнил только слово «демередж». И то, потому что оно смешное.       Он смотрит на Диму. У того брови нахмурены, он печатает той же агрессивной скоростью, как и утром, если не ещё жёстче. Клавиатура стонет, но Дима не слышит. Или слышит, но делает вид, что музыка громче.       Серёжа встаёт.       Идёт к кулеру. Наливает воду. Возвращается.       Садится. Встаёт. Подходит к окну. Стоит минуту, глядя на серое море. Потом поворачивается к Диме, который пару минут назад болтал по проводному телефону и только сейчас положил трубку, не успев заткнуть уши.       — Слушай, а у тебя какие наушники? — спрашивает Серёжа. — Модель? Проводные же, да? Я тоже проводные люблю. Все говорят, блютуз удобнее, а я не знаю, там звук не тот, вайб не тот. Ты как?       Дима молча надевает наушники. Серёжа подходит ближе. Почти вплотную. Достаёт руку и машет перед Диминым лицом.       Тот вздёргивает одну бровь.        — Что-то случилось? — голос нейтральный, но Серёжа видит: глаз дёрнулся. Вынимает из одного уха       Ес-с-с, детка, есть контакт. Заебу тебя, сучку, так и знай.       — Да нет, — Серёжа улыбается самой невинной улыбкой. — Просто спросить. Как тебе проводные наушники? Не жарко в них? Офис же… Офис. Ну, ты чувствуешь?       Еблан, чё ты несёшь? Он просто не придумал чё сказать, прежде чем открыл рот. Не осуждайте.       Дима смотрит на Серёжу. Смотрит на его пирсинг. На лонг, на рубашечку в голубо-белую клетку. На крашеные ногти, которыми Серёжа нервно крутит пластиковый стаканчик.       — Знаете… Серёжа, — Дима говорит тихо, почти шёпотом. — У меня сейчас откроется отчёт, где я должен сверить триста семь заявок. Если я не сделаю это до обеда, Игорь Николаевич будет недоволен. Если Игорь Николаевич будет недоволен, он позвонит мне вечером. В рабочее время, конечно, но это будет означать, что мне надо будет остаться и доделать всё сегодня. Если он позвонит вечером, я не попаду на встречу. Если я не пойду на встречу, я буду злым. Если я буду злым, я нагрублю кому-нибудь. А мне не хочется грубить в первый же день сыну Гендира.       Он делает многозначительную паузу. Серёжа молчит, чувствуя, как горячая волна мурашек бежит по корням волос вниз, к ногам.       Его от этого Диминого голоса прошибает насквозь, навылет, и Серёжа соврёт, если скажет, что не словил чистый, ебанутый кайф от этого. Насколько он конч по десятибалльной шкале?       — Поэтому, пожалуйста, откройте методичку. Прочитайте. Узнайте, что такое инвойс и чем он отличается от коносамента. А я пока поработаю. Хорошо?       И Дима снова надевает наушник. Серёжа стоит. Смотрит на Диму. На его шею. На его пальцы, которые уже снова летают по клавиатуре.       «Красивый мудак, — думает Серёжа в очередной раз. — Он как сучара злая. Неебанная, видно сразу. Предложить ему помощь в этом вопросе, что ли? Может, подобреет».       Серёжа садится за свой стол. Открывает методичку на четвёртой странице. Там написано: «Коносамент — это документ, подтверждающий заключение договора морской перевозки груза».       — Сука, — снова шепчет Серёжа.       Проходит ещё час. Серёжа прочитал методичку до конца — ну, то есть, как прочитал? Полистал. Потому что после пятой страницы слова начали слипаться в одну длинную черную массу.       Он сидит, уставившись в экран. Открывает какую-то программу — кажется, ту самую «1С», про которую говорил Дима.       Экран выглядит так, будто его создавал человек с ненавистью к человечеству: куча полей, кнопок, голова болит от этого и в глазах рябит. Он попал в свой персональный ад или чё это?       Тыкает мышкой в первое поле. Вводит что-то. Программа издаёт звук — короткий, противный писк, похожий на то, как мяукает больная кошка.       — Бля-я-я, — шепчет сконфуженно Серёжа.       — Что-то не так? — голос Димы доносится откуда-то сверху, и Серёжа почти забыл, что он не один.       — Всё пучком, — Серёжа улыбается через силу. — Разбираюсь.       Что за блядство-то? Когда надо, когда Серёжа с ним разговаривает, то он не слышит, а когда не надо, блять, тут как тут.       Он тыкает дальше. Писк повторяется. Громче.       Дима снимает наушники. Поднимается из-за стола. Серёжа чувствует его приближение — сначала по запаху, потом по тени, которая падает на его клавиатуру.       — Покажите, — говорит Дима без всякого выражения, но настойчивость всё равно проскакивает.       Серёжа откидывается на спинку кресла, давая место. Дима наклоняется. Теперь он совсем близко, Серёжа видит край его рубашки, застёгнутый на все пуговицы, и линию челюсти, острую, чёткую.       Дима смотрит на экран. Молчит секунд пять. Потом его пальцы ложатся на мышь поверх Серёжиной руки.       — Вы ввели не тот код, — говорит он. — Клиента указываете по справочнику, а не руками.       Пальцы Димы тёплые. И он, кажется, не спешит убирать руку. Серёжа замирает. Сердце — то ли от неожиданности, то ли ещё от чего, начинает долбить где-то в горле.       — А как… как по справочнику? — выдавливает Серёжа. Голос звучит хрипло. Он кашляет и поправляет пирсинг, делая вид, что горло просто першит.       Дима убирает руку. Нет… Не так. Отрывает от Серёжиной, но медленно, будто нехотя (хочет верить Серёжа).       Дима зажимает пару клавиш на клавиатуре, и на экране появляется список.       — Вот. Выбираете отсюда. Потом система сама подставит всё остальное.       Серёжа смотрит на экран и не видит ничего. Он чувствует, как горит то место на руке, где только что лежали Димины пальцы.       — Спасибо, — говорит он. И добавляет, глядя Диме прямо в глаза: — А ты всегда такой… внимательный?       Дима замирает на секунду. В его зрачках проскакивает что-то, и Серёжа клянётся, что ему не показалось.       Но тут же лицо снова становится прежним — белое, нейтральное, ничего лишнего и личного.       — Это моя работа, — сухо отвечает Дима и возвращается за свой стол. Серёжа смотрит на его спину. На шею. На затылок с отросшими корнями.       «Внимательный, блять, — думает Серёжа. — Руку мне положил. Случайно? Не случайно? Засосать меня небось хотел, да сто проц, я же секси».       Он смотрит на место, где лежали пальцы Димы. Там, на коже, до сих пор чувствуется тепло.       — Ты, может быть, объяснишь мне, что я должен делать? — громко спрашивает Серёжа, чтобы нарушить в очередной раз вернувшуюся тишину и свернуть поток мыслей в другое русло. — А то я так и буду сидеть и тыкать, а программа будет орать, как раненая чайка.       Дима не оборачивается.       — Читайте методичку, — говорит он в монитор.       — Я прочитал. Всё.       Дима поворачивается. Теперь он смотрит с лёгким любопытством — первая эмоция за сегодня, которую Серёжа может считать не плодом своего воображения.       — Всё? Все сто страниц? — тонкая бровь поднимается, и Дима, откидываясь на кресло, складывает руки на груди. Рубашка красиво натягивается на плечах. Ах-ах.       — Ну… — Серёжа ёрзает. — Я пролистал. Основную суть уловил.       Дима вздыхает. Так вздыхают учителя в школе, когда понимают, что двоечник не знает даже название урока, и не представляет, что на уроки вообще-то надо учебники таскать.       — Ладно, — Дима встаёт и идёт к его столу. Серёжино кресло одно, поэтому Дима просто опирается бедром о стол, оказываясь почти на одном уровне, а затем садится на краешек, слегка наклоняясь вперед. — Смотри сюда.       Он берёт мышку — теперь уже без касаний, держась за самый край. Открывает заявку. Тычет в поля.       Всё, этап формальностей пройден, Серёжа может радоваться? Они мейби ещё сёдня пососутся или чё?       — Это грузоотправитель. Это грузополучатель. Это порт отправления. Это порт назначения. Это контейнер номер такой-то. Это вес. Это объём. Это ставка фрахта. Запомни эти поля. В остальные лучше не лезть.       Серёжа слушает.       Нет, не слушает.       Он опять смотрит. На профиль Димы, такой чёткий, будто его вырезали из бумаги. На родинку на шее, которую он замечает сейчас впервые. На воротник рубашки, который трётся о кожу, когда Дима поворачивает голову.       — Ты слушаешь? — Дима поворачивается, и они встречаются глазами. Совсем близко.       — Да, — Серёжа моргает. — Конечно. Грузоотправитель. Порт. Контейнер. Скоро будет демередж? Я прочитал про демередж. Это когда штраф, если контейнер вовремя не вернули. Да?       Дима молчит. Смотрит с каким-то новым выражением. Не усталость даже, что-то другое. Удивление пополам с…?       — Да, — наконец говорит Дима. — Демередж — это штраф. Всё правильно.       И уголок его рта чуть-чуть — едва заметно — дёргается вверх. Улыбка? На лице этого каменного изваяния? Да ты клянись.       Серёжа чувствует, как внутри разливается тепло. Победа. Маленькая, но победа. Как же он хорош.       — Я вообще быстро учусь, — говорит Серёжа, подаваясь вперёд. — И очень способный. Ты мне покажешь пару раз — и я буду как ты. Ну, может, не так быстро печатать, но… Ты только пок-       — Твоя задача сегодня — заполнить пять учебных заявок, — перебивает Дима, выпрямляясь. Возвращает себе прежнюю маску безразличия. — Они лежат в папке «Стажёр» на рабочем столе. Образцы — в методичке. Все вопросы потом.       И он снова уходит за свой стол. Серёжа смотрит на его спину. На то место, где рубашка всё ещё невероятно привлекательно облегает лопатки, словно он ангел какой.       «Потом, — повторяет он про себя. — Все вопросы потом. Я тебе устрою потом».       Он открывает папку «Стажёр». Там пять файлов. В первом — пустая форма заявки. Серёжа смотрит на поля. Вздыхает и начинает тыкать.       Через десять минут программа орёт уже на всю комнату. Дима не снимает наушники, но Серёжа видит, как дёргается его бровь.       «Ничего, — думает Серёжа, заполняя очередное поле наугад. — Ты ещё меня полюбишь, номер просить будешь. Бегать за мной».       И он улыбается в экран, где снова высвечивается красная ошибка с надписью: «Некорректный код порта отправления».       — Пиздец, — ласково говорит Серёжа коду порта отправления. — Ну что ж ты так? А по-хорошему нельзя?       Все пять заявок Серёжа, естественно, до конца дня не сделал.

***

      — Тя ряльно так сфоткали? — Марк ржёт на всю столовую, и Серёжа видит, как слёзы наворачиваются на глазах.       — Покажи, покажи мне, — лезет Тёма, выхватывает из рук Марка Серёжин пропуск и тоже заливается диким ржачем.       Серёжа хмурит редкие осветлённые брови и выдёргивает пластиковую карту, пряча в карман. Доверился, блять, двум придуркам, хавай теперь плоды своих же действий.       Серёжа вообще устал страдать от последствий своего выбора, ну невозможно уже.       — Да ну вас, ебланы, — дует губы, почёсывая набитые на шее звёзды. — Сами-то свои покажите, я тоже на полу валяться буду.       — Да лан те, Серёг, всё путем, у нас у всех на пропусках такие фотки, словно до этого сковородой ебальники примяли, зачиллься, — Марк с энтузиазмом вытаскивает свой и показывает Серёже. И правда, лицо у него на фотографии такое, словно он беспробудно бухал примерно… Всю жизнь? Серёжа прыскает со смеху. — Ну вот. Тём, покажи свою.       Артём, посмеиваясь, поднимает свой пропуск и там картина действительно ни разу не лучше.       — Ваще пиздец, и всем ок? — Серёжа ждёт, когда бурление закипевшего чайника стихнет, и наливает кофе в кружку. Удивительное дело, что даже не себе.       Сам! Он сам решил, по собственной инициативе эту хуйню, которую Дима обычно пьёт, навести и ему принести, потому что Дима, кажется, в последнее время из офиса вообще не вылезает. Может быть, подобреет наконец?       Сам Серёжа таскается в ближайшую кафешку за айс латте, потому что на улице уже конец июня, и солнце шпарит вполне себе ощутимо.       — А чё сделаешь? Ок-не ок, похуй уж как-то, — Марк пожимает плечами, и хватает конфету из общей корзинки, молниеносно запихивая её в рот. Кажется, у кого-то недавно был день рождения.       Серёжа с Марком и Тёмой познакомился в курилке, когда выбежал на второй свой стажировочный день, чтобы кипящие мозги проветрить, а там стояли эти двое из отдела поддержки клиентов и пиздили друг друга в плечо, когда проезжала жёлтая машина.       Сконнектились сразу. И те даже не заговнились, когда узнали, что Серёжа Гендировский сынок, лишь посвистели, поржали снова и сказали, что штанишки у Серёжи зачётные, и татухи крутые, и что он, кажется, норм пацан.       Так и гоняли на перекуры по семь раз в день, когда дневные смены совпадали — эти двое иногда работали в ночь.       Серёжу радовало, что, на удивление, старпёров было в офисе довольно-таки мало.       Потом присоединился Саня, который в отпуске был до этого, и Егор с отдела диспетчеризации, но Егор пацанам не нравился особо, поэтому чаще всего ходили без него, хотя Серёжа против него ничего не имел.       Но когда в приёмную заглядывал Егор, чтобы на перекур позвать, Серёжа готов был поклясться, что Дима морщил аккуратный нос, как будто тоже не особенно его любил.       Когда однажды его покурить позвала Режина из кадров, очень уж активно они распизделись в столовой в один из дней, Дима почему-то не разговаривал с ним до конца дня и на следующий тоже. Совсем ёбнутый, ну разве нет?       Поэтому Серёжа попросил Режину больше не звать его курить.       Дима вообще… Интересный, очевидно. Серёжа это ж с первого дня понял.       Не то, чтобы за три недели его стажировки лёд сильно оттаял, но теперь на Димином лице легче читались какие-то эмоции — злость особенно. Он иногда бросал трубку и позволял себе довольно громко материться, и в такие моменты Серёжа просто залипал в телефон час-другой, прежде чем что-то спросить у Димы, понимая, что, наверное, они в любой момент попиздятся, если Серёжа рот откроет.       Отец в офисе почти не появлялся, разъезжая по объектам, точкам и встречам, и ездил чаще всего на работу Серёжа сам.       На такси, естественно, а вы о чём подумали?       Поэтому многие задачи и бумажная работа легли на Диму. Серёжа и хотел бы помочь, только очень многое не понимал, и, наверное, это тот самый случай, когда посидеть смирно и тихо, занимая сам себя — это лучшая помощь.       Дима пьёт кофе чёрный, без молока, Серёжа запомнил это с третьего дня, когда случайно принёс капучино и получил такое «Спасибо, я это… не пью», что захотелось провалиться сквозь землю.       Серёжа сыпет три ложки сахара (подсмотрел, сука, когда Дима думал, что никто не видит, и теперь гордится этим как личным достижением, хотя по факту это просто унизительно — запоминать, сколько сахара кладёт в кофе мужик, который на тебя даже не смотрит). Размешивает. Кружка — белая, скучная, без надписей, как у всех нормальных людей. И, удивительно, она единственная такая, у всех остальных чё-то, да нарисовано или написано.       У Серёжи блестящая розовая. Бимбо-стоицизм, помним, да?       Они стоят рядом, и это выглядит как фото для психушки «Найди лишнее».       — Твой кофе, — Серёжа ставит кружку на край Диминого стола, чтобы не мешать клавиатуре. Дима, не поднимая головы, кивает. Один раз. Даже «Спасибо» не говорит, потому что в прошлый раз сказал, а в этот — забыл, наверное. Или забил. Серёжа злится. Но завтра всё равно принесёт. И вот так носит уже пару недель.       Это временная акция, честно-честно. Сейчас отец вернётся, и всё, закончится добренький Серёжа, приносящий кофе бедному работяге Димочке.       Дима встаёт из-за стола ровно в шесть, если нет лишнего говна и задач, и ровно в десять, если есть (Серёжа от скуки однажды остался с ним, и Дима смотрел на него, как на ебаната какого-то).       Дима никогда не задерживается просто так — словно дома его кто-то ждёт. Или что-то. Серёжа не знает. И знать не хочет. Но думает об этом постоянно.       Дима всегда, буквально всегда и постоянно застёгивает пуговицы рубашки по самое горло. Ему вообще удобно? Уютно? Дышать не мешает? Серёжу вот это бесит неимоверно, но не может же он ему сказать «Расстегни пуговичку, покажи ключицы, раскрепостись уже наконец, из тебя же так и прёт, а ты говнишься».       Или может? Но тогда он больше здесь не появится.       Серёжа думал, что Дима не курит — от него пахло табаком в основном только после того, как он из лифта выходил, а иного Серёжа и не чувствовал.       Пока к ним не заглянул какой-то откровенно уебищный хуесос, с таким же уебищным акцентом, которому Дима даже улыбнулся, — блять, чё? — и, достав из чёрной сумки пачку сигарет, сказал Серёже, что будет через минут десять. Он ушёл, а вернулся довольный и даже не язвил.       Тогда уже Серёжа не разговаривал до конца дня с Димой (Дима даже не заметил, наверное).       С каким-то лощёным уебком со стрёмными татухами мы, значит, хихикаем, а с ним иной раз не здороваемся даже?       Серёжа Диму так-то тоже курить звал, но, получив десятый отказ, понятливо отъебался. А тут на те, получи, распишись.       Ну не гандон ли, а?       Потом, правда, когда этот типочек, которого успел возненавидеть Серёжа, заглянул недавно, Дима его едва ли не ссанными тапками гнал, но одновременно с тем уголками губ улыбался. Какой переменчивый.       Вот эта ситуация Серёжу взбесила дико. И бесит до сих пор.       Марк, зашедший в очень удачное время буквально пару дней назад и увидевший непривычно ехидного по отношению к Диме Серёжу и всё такого же почти безразличного, но заметно раздражённого Диму, в лоб спросил у Серёжи:       — А чё у Вас за напряг? Как будто без кайфа поебались и терь собачитесь, — Серёжа дымом давится, Марк задумчиво затягивается и делает такой вид, будто он самый экспертный эксперт вообще по всем фронтам. — Или хотите поебаться, но чёт не получается.       Серёжа злится. У нас теперь Владик входит в топ пять самых толерантных городов? Как будто он хочет этого сноба выебать, ага, щас. Аж думать противно.       И то, что Марк совсем не имел в виду именно секс, до Серёжи так и не доходит.       — Чё ты хуйню несёшь? — Серёжа топчет ногой окурок раздражённо, и достаёт новую сигарету. — Он ваще какой-то странный. Он с вами норм общается, хошь сказать?       Серёжа поднимает притоптанный бычок и, морщась, кидает его в урну, брезгливо растирая пальцы, чтобы убрать с них песок и пепел. Хмурит бесцветные брови, и Артём, задумчиво выпячивая нижнюю губу, спустя пару секунд мотает головой отрицательно.       — Не, ну, нормально всё. Смол ток у кулера и всё такое — за милую душу, без рофла приятный тип. Не самый компанейский, стесняется мейби или ещё чё — тут я понимаю. Сам сначала ни с кем не общался, но в целом на поболтать нормик, — честно отвечает Тёма, засовывая большие пальцы в задние карманы джинс.       Марк рядом согласно кивает, докуривая, и ерошит жёсткие блондинистые волосы. Солнце уходит в закат, и почти слепит взбешённого всем на свете Серёжу.       Серёжа хочет покричать и повозмущаться, мол, да лан вам, не наёбывайте, не может такого быть, но, не успев открыть рот, закрывает его, когда видит выходящего из офиса со своей неизменной чёрной сумкой Диму и того уебка.       Они тормозят на выходе, и, блять, Серёжа своими ебаными глазами видит, как Дима трогает нос, а в следующую секунду в закатных лучах блестит септум.       Ахуеть можно. Скажите ещё, что у него татухи есть, ну-ну.       И улыбается этому гандону непонятному. Ебать их обоих в рот.       — О, Алекс! — восклицает Марк и машет рукой. Короткостриженный засранец машет ему в ответ, и Дима, поймав взгляд Серёжи, тянет этого Алекса за руку, и они торопливо уходят.       — Кто этот уебок, и с каких это хуёв они уходят? До конца рабочего дня час ещё же, — Серёжа с каждой секундой злится сильнее. Чем он заслужил такое блядское отношение со стороны Димы, кто-то ему объяснит или нет?       — Это Алекс, он из отдела закупок, что ли. Не помню… — произносит Марк, почёсывая затылок. — Они вроде в одно время с Димой пришли, и это единственный чел, с которым Дима прям хорошо общается.       Тёма рядом кивает.       Серёжа бросает недокуренную сигарету на этот раз сразу в мусорку и уходит обратно в здание.       На столе записка, написанная красивым размашистым почерком, понять который получается не сразу.       «Отпросился раньше. На почту скинул тебе таблицу, довнеси сегодня данные. В письме всё написал».       Серёжа открывает ублюдский Аутлук и хочет нахуй Диму там забанить. Жаль, что нельзя.       Серёжа щелкает на ту самую таблицу, которую он скинул на почту. Там поля, цифры и всё-всё-всё. И внизу, в последней строчке, приписка: «Порт Находка. Код 54321. Если не помнишь — см. методичку стр. 47».       Методичку он, конечно, не откроет. Но приписка… Приписка такая… заботливая, что ли? Серёжа перечитывает пять раз, пытаясь уловить подтекст. Может, Дима издевается? Или просто привык объяснять тупым стажёрам? Или специально написал так, чтобы Серёжа подумал, что ему не всё равно?       «Да похуй, — решает Серёжа и сворачивает Эксель. — Пойду домой. Ему можно, и мне, значит, можно».       Но перед тем, как нажать кнопку «Завершение работы», он снова открывает таблицу. Перечитывает приписку. И чувствует, как внутри закипает что-то тёплое, несмотря на всю злость.       «Дебил, — думает Серёжа про себя. — Ты настоящий даун. Он написал тебе просто инструкцию, чтобы ты норм работу сделал. А ты растаял».       Но всё равно растаял. И сделал таблицу, пусть и задержался на работе на двадцать — двадцать! — минут.       Растаял без контекста, не подумайте, а просто приятно, когда человек, обычно похуистично или негативно к тебе настроенный, делает чёт не такое похуистичное.       Ноу хомо.       Закат из этих окон, кстати, ебейший.

***

      Серёжа притаскивает блестящий тёмно-розовый коврик во весь стол, и, расстелив его, довольно кивает. Другое дело. Уже плюс вайбик. Подбор подходящих в тон клавиатуры и мыши в процессе, но чёрные тоже неплохо смотрятся.       Вообще, он хотел розовый в горошек, но такой не нашли, а заказывать с Озона — ждать три недели, за которые он тут, возможно, уже сопьётся или скурится, или уволится (вряд ли). Поэтому тёмно-розовый. Почти брутальный. Серёжа проводит по нему ладонью — приятно, гладко. Хоть какое-то удовольствие глазу в этом сером царстве контейнерных перевозок и полной безвкусицы.       Дима, зашедший буквально пять минут назад и буркнувший скомканное «Дброе утр», удивительно и непривычно внимательно за ним наблюдает.       У Димы на столе — ворох из бумаг, карандаши, ручки и какой-то ободранный маленький старый коврик под мышкой. Подарить ему тоже, что ли, новый?       Хотя нет. Перебьётся.       Серёжа выдыхает и утирает пот со лба, стараясь на Диму не коситься. На улице сегодня невероятно жарко — середина июля, в конце концов, ещё и повышенная влажность делает своё дело — дышать на улице просто нечем, но Серёжу невероятно радовало то, что у них в кабинете новенький распиздатый кондиционер стоит.       С белой панелью, с дистанционным пультом, с режимом «Сон» и еще какой-то хуйнёй, которую Серёжа так и не разобрал. Он даже приноровился направлять поток воздуха прямо на себя, чтобы чувствовать себя человеком, а не подгорающим на сковородке блином. Только почему-то толку сегодня от него не было.       — А чё у нас с кондеем? — Серёжа берёт пульт и отходит так, чтобы висящий на стене над их столами кондиционер было видно. — Пиздец жара шпарит, я щас сварюсь.       — Вчера всё ок было, когда я выключал, — отвечает сонно Дима, потирая лицо руками. — Не работает?       Серёжа огрызается:       — Да нет, блять, по приколу решил спросить, чё у нас с кондеем.       Дима это игнорирует. Цаца какая, ну.       Разблокировав комп, Дима тыкает пару раз куда-то мышкой, звенит стационарный телефон, и он прикладывает трубку к уху.       — Добрый день, да, — Дима смотрит в окно и тянет руку в сторону Серёжи, дожидаясь, когда тот раздуплится и вложит пульт от кондея ему в ладонь. — На третьем этаже в приёмной Гендиректора сломался кондиционер, Вы сможете прийти сейчас? — замолкает, слушает и явно недовольно поджимает губы. — А когда? Хотя бы завтра утром получится? Да? Отлично. Пульт тогда на столе у окна будет. Спасибо.       Дима громко бросает трубку обратно и недовольно пыхтит, убирая прилипшую чёлку с потного лба.       И только сейчас Серёжа, сбросив сонливость, понимает, что Дима, блять, покрасился в чёрный. Он всё утро — пару десятков минут — старался на него не смотреть, а когда посмотрел — ахуел.       Как же ему, с-сука, идёт. Хотя и блондинчиком симпатично было — подлецу всё к лицу, как грится — но брюнетом… Ух, вашу мать.       Серёжа официально прощает ему все грехи.       Дима поэтому на Серёжу так пялился? Хотел, чтобы заметил и оценил?       Серёжа оценил.       Чёрный цвет делает его глаза ещё светлее. Эти его прозрачные, почти стерильные глаза теперь выглядят так, будто Дима — вампир из дешёвого кино, который вот-вот вцепится тебе в шею. Серёжа готов подставить её. Бесплатно. Даже с доплатой. Потому что Дима с черным цветом волос — это какая-то новая степень привлекательности, которую Серёжа не заказывал и не просил.       — Чё сказали? — произносит Серёжа, прокашлявшись.       — Сказали, что сегодня в новом здании что-то ставят, поэтому не приедут, — Дима снова недовольно поджимает губы. — Сегодня без кондея, завтра утром обещали починить.       — Хуево, — по-тупому отвечает Серёжа. — Они в субботу работают?       — У них ненормированный график, насколько мне известно.       — Да-а-а, — тянет Серёжа, и невинно, без задней мысли спрашивает: — Не хошь тогда за кофе сгонять? Жарень страшная, я клянусь, бля, ща прям тут откинусь.       Дима поднимает на него глаза. Смотрит. Долго. Серёжа уже жалеет, что вообще открыл рот — сейчас получит очередное «У меня дедлайн» или просто «Нет», и пойдёт нахуй вместе со своим айс латте в придачу.       — Идём, — вдруг говорит Дима.       Серёжа не верит своим ушам.        — Чё?       — Я говорю, идём. За айс латте. Ты предлагал или просто воздух жевал? Если просто, то я один схожу.       — Я… — Серёжа хлопает глазами, чувствуя себя рыбой, которую выкинули на берег. А когда попытались вернуть, то случайно ударили с силой о причал. Башкой. — Да, идём. Сейчас. Прямо сейчас?       Дима уже встаёт, поправляет чёрный галстук и достаёт из сумки кошелёк с солнцезащитными леопардовыми очками. Нихуя себе, это чё, Шанелевские? Серёжа, вроде, вообще брендовых шмоток в офисе не наблюдал на нем.       — Пока никто не пришёл и телефон молчит. Через час начнётся ад, и мы не выйдем до вечера. Или ты передумал? — очередной снисходительный взгляд из-под ресниц.       — Нет! — Серёжа подскакивает к своему месту так резко, что коленкой бьётся об стол. Клавиатура подпрыгивает, мышь падает на пол. Он краснеет, матерится про себя и лезет поднимать. — Нет, я не передумал. Я готов. Погнали.       Дима смотрит на его возню без выражения. Но Серёжа почти уверен, что в уголках его губ снова дёргается что-то похожее на улыбку. Вау, это что? Что это?       Да-а-а-а ладно, ледяной неприступный Кай оттаял? Или чё в очередной раз происходит?       Серёжа в коме и ему напоследок снится лучший день его жизни? Ну, один из, давайте так.       В коридоре они идут почти вровень. Серёжа краем глаза смотрит на Диму. Тот сегодня какой-то… другой. Расслабленный, что ли?       Или просто жара плавит мозги всем одинаково.       — А чё ты так пялил на меня утром? — спрашивает Серёжа, когда они заходят в лифт. Дима нажимает кнопку первого этажа. Фыркает.       — На коврик твой смотрел. Розовый. Думал, это у тебя очередной розовый приступ или так и задумано.       — Коврик как коврик, — Серёжа старается звучать нейтрально, но внутри всё кипит.       Дима пялился на его коврик? Он вообще признавал его существование до того, как Серёжа начал разговор?       — У меня такого нет, — замечает Дима. — Мой древний, вообще не помню, откуда он. Наверное, ещё лет с семнадцати.       Серёжа открывает рот, чтобы предложить подарить, но вовремя прикусывает язык. Не хватало ещё выглядеть как папин сынок, который разбрасывается подарками направо и налево (кроме того, аванс ему капнул не такой уж и большой, и он всё ещё живёт с родителями в их квартире       Возраста Димы он, кстати, всё ещё не знает.       — Могу ссылку скинуть, если хочешь, — говорит он вместо этого.       Дима кивает. Лифт открывается.       Они заходят в маленькую кофейню у дороги, а не в ту, куда обычно бегает Серёжа. Там прохладно, пахнет зернами и чем-то сладким. Дима подходит к стойке.       — Два больших айс латте. Ему — со льдом побольше, мне — обычный. С карамельным сиропом.       — Откуда ты знаешь, как мне? — выдает Серёжа удивлённо, складывая руки на груди.       — Ты каждое утро ноешь, что лёд тает быстрее, чем ты доносишь стакан до своего стола.       Дима расплачивается. Они ждут в тишине. Минута, другая, третья. Серёжа не знает, куда смотреть — на кофемашину, на баристу, который невозмутимо чё-то мутит с напитками, или на Диму, который стоит рядом и смотрит в окно. Профиль у него всё-таки крутой, хоть и не идеальный — небольшая горбинка на носу и слегка выпяченный подбородок с нижней губой придают ему просто особенно ебанутого шарму.       Когда говорят «Готово», Дима кивает и отвечает бариста «Спасибо» (ого, вежливый). Берёт оба стакана, и один протягивает Серёже.       Еба-ать, это чё за лютейший завоз в то нечто в его грудной клетке, которое щас в горле ебашит такой бит, что под него так и хочется чё-нить зачитать?       Серёжа берёт прозрачный пластиковый стакан, благодарно кивая. Пальцы соприкасаются. Димины — прохладные и сухие. Серёжины — горячие и потные из-за этой дурацкой жары.       — Ебал я эту жару, — жалуется он, делая вид, что ни капельки не приятно.       Дима молча выходит на улицу.       — Куда те перевести? — скомкано спрашивает Серёжа, догоняя его.       — Не надо ничё, — отмахивается Дима, и Серёжу вдруг бьёт осознание, что он номер-то его до сих пор не знает.       Топ пять приколов.       Здорово. Наверное, стои-       — А ты в детстве к логопеду ходил? — внезапно спрашивает Дима, и опешивший Серёжа давится, начиная громко кашлять.       Дима останавливается.       Серёжа утирает рот. Это такой странный вопрос, что все слова сразу из башки испаряются, поэтому, собственно, это он и озвучивает:       — Нет, а чё? Ну, я не помню. Чё за вопрос вообще…       — Ты просто забавно «Л» произносишь, похоже на «Эу». Особенно если слово на «Л» заканчивается, — Дима втягивает латте через трубочку и загадочно смотрит вдаль.       Охуеть.       — Ты гонишь?       — Это слух не режет, но иногда смешно. Говоришь «Ебал», а выходит чё-то типа «Ебаэу». Прикольно.       Серёжа стоит посреди улицы, сжимая в потной руке стакан, и чувствует, как его внутренний мир рушится, собирается заново и снова рушится, потому что Дима только что сказал слово «Ебал» в контексте его произношения.       Дима сказал «Ебал». Дима произнёс это вслух. Дима, который застёгивает рубашку на все пуговицы и Мистер-Серьёзность в офисе, сейчас стоит на жаре, пьёт кофе и обсуждает, как Серёжа выговаривает или, точнее сказать, не выговаривает букву «Л».       Серёжа хочет умереть. Нет, сначала он хочет провалиться сквозь асфальт, потом провалиться сквозь землю, потом провалиться в самое ядро планеты и там, в магме, перевариться к хуям, чтобы никто никогда не узнал, что Дима слышал, как он говорит «Ебаэу» вместо «Ебал». Как он вообще это заметил?       Он открывает рот, чтобы язвительно огрызнуться в свою защиту, но издаёт только какой-то сдавленный звук, похожий на писк умирающего хомячка. Стыдоба.       Дима разворачивается и продолжает идти к офису. Серёжа чувствует, как макушку беспощадно греет солнце.       Он делает большой глоток кофе, чтобы занять рот и не сказать какую-нибудь хуйню. Например, «А тебе нравится, как я произношу другие буквы?». Или «А что ещё ты обо мне заметил?». Или «Давай встретимся после работы, и я тебе скажу что-нибудь ещё, чтобы ты вслушался», хотя встретиться вне офиса с Димой ему хочется неимоверно, это было бы о-о-оч вайбово, он уверен.       Серёжа догоняет его снова, идёт рядом по раскалённому асфальту и чувствует, как подошвы брендовых ботиночек плавятся, превращаясь в лепёшки. Неожиданно жаркий в этом году июль во Владивостоке — это пиздец, который никто не заслужил. Воздух над машинами дрожит, кажется, что сейчас асфальт треснет и выпустит лаву наружу.       Но Дима идёт себе спокойно, как будто ему вообще похуй. Он не обливается потом, — разве что совсем чуть-чуть на висках — не пыхтит, как загнанная лошадь. Просто идёт. Рубашка на нём — светло-голубая, новая, что ли? — не прилипает к телу, а висит почти свободно, позволяя Серёже разглядывать его, когда он плетется впереди. Чёрные свежеокрашенные волосы влажно блестят на солнце, но это не выглядит неопрятно. Это выглядит так, будто Дима только что вылез из душа и забыл вытереться, а Серёжа смотрит и думает, что это даже… Сексуально как-то, что ли?       Без подтекста, само собой.       Серёжа отводит глаза, делает вид, что рассматривает ухоженные клумбы у здания. Потом смотрит на небо. Сегодня — выцветшее, бледно-голубое, будто кто-то забыл его покрасить до конца, оставил выгорать на солнце. Ни облачка. Ни надежды на дождь. Только эта ебучая жара, от которой хочется снять кожу и лезть в холодильник.       — Как ты не таешь? — спрашивает Серёжа, чтобы нарушить молчание.       — А что, я должен? — Дима поворачивает голову, вздёргивая брови.       Чёлка падает на глаза, он её сдувает. Серёжа следит за этим движением, как заворожённый. У него даже выдох сбивается, чёрт бы побрал эти волосы и эти губы.       Серёжа ничего не отвечает, молча присасываясь к трубочке.       В итоге допивает кофе быстрее, чем планировал. Стакан пустой, трубочка противно хлюпает, собирая остатки — Серёжа слышит этот звук, и Дима его, наверное, тоже слышит, и это добавляет ещё один слой неловкого пиздеца к текущей ситуации.       Дима его снова ненавидит щас, да?       Серёжа бросает стакан в урну по пути.       Промахивается. Стакан падает на асфальт.       — Да ёбаный в рот, — шипит Серёжа, нагибается, поднимает, кидает нормально. Дима оборачивается.       — Ты нервный какой-то.       — Я не нервный, — врёт Серёжа. — Просто… печёт. И ты…       — А чё я?       Серёжа затыкается. Потому что сказать «Ты сказал «Ебал», и теперь я думаю об этом уже третью минуту, и в башке у меня насрано, походу» — не лучшая идея.       — Ты странные вопросы задаёшь.       — Лучше странные, чем скучные, — пожимает плечами Дима. — Или ты кайфуешь от моего занудства на работе, м? Твой особый фетиш?       — Упаси.       Они заходят в офис. Прохлада с кондиционера (который, блять, у них в приёмной не работает) накрывает Серёжу, и он выдыхает. Охранники кайфуют нереально, наверное.       На проходной прикладывают пропуска. В лифте едут в тишине.       Но теперь эта тишина, ну, другая, что ли. Не как в первый день, когда Дима игнорировал его существование. Сейчас тишина странная. Будто они оба знают что-то, но не говорят.       Серёжа смотрит на своё отражение в зеркальных дверях. Чёрные волосы, какая-то тишка ярко-бордовая, громоздкая цепь на шее, блестящий пирсинг на лице с татуировками.       Рядом — Дима. Тоже волосы чёрные — вдохновился? — голубая рубашка, никаких украшений. Контраст, блять. Как инь-янь, только оба хуёвые.       Серёжа идёт в кабинет. Садится. Смотрит на свою офисную обновку…        — Ты чё залип? — Дима уже сидит за своим столом, клацает по клавишам.       — Думаю, — Серёжа щиплет край коврика. — Думаю, как мне теперь разговаривать, чтобы ты не ржал над моим произношением.       — А кто сказал, что я ржу? Я сказал — прикольно. Это комплимент, вообще-то.       — Комплимент — это когда тебе говорят, что у тебя красивые глаза или волосы пиздатые. А не то, что ты не выговариваешь букву «Лхэ».       — «Л», — поправляет Дима.       — Чё?       — Буква «Л». А не «Лхэ». Ты опять.       Серёжа смотрит на него. Дима сидит с абсолютно каменным лицом, пялится в монитор, но Серёжа видит, как дёргается его бровь. Он сдерживается. С улыбкой, блять, сдерживается.       — Ты такой засранец, ряльно, — говорит Серёжа вдруг честно и откровенно, надувая недовольно губы.       — Возможно. Работай, Серёжа.       — Сам, блин, работай.       Они оба утыкаются в мониторы. Он открывает таблицу, смотрит на данные, но видит только одно: Дима сдержал улыбку. Спрятал её. Как будто не хотел, чтобы Серёжа видел.       «А вдруг он краснеет, ток не видно?» — приходит в голову Серёже абсурдная мысль, но она такая неожиданно приятная, и таким трепетом горит в желудке, что аж хорошо и плохо. Краснеет то из-за него, получается.       Серёжа ухмыляется своим мыслям.       Набирает воздух в грудь и зовёт:       — Дим.       — М? — не поднимая головы, которую подпирает ладонь.       — А ты правда считаешь, что у меня красивые глаза?       Дима замирает. Не печатает. Не дышит, кажется.       — Я такого не говорил, — наконец выдаёт он, скорчив недоумённое лицо.       — Но мог бы, — Серёжа улыбается во весь рот. — Просто имей в виду. Я принимаю комплименты. Особенно по пятницам. И, ващет, даже в понедельник утром.       Дима поворачивается к Серёже. Смотрит на него. В его глазах — что-то нечитаемое. Может, раздражение. Может, что-то другое.       Серёжа не может разобрать, но ему кажется, что Дима сейчас прям улыбнётся. Не уголком рта, а так, чтобы Серёжа это увидел. И тогда Серёжа залезет на стол и будет прыгать до потолка.       Но Дима просто говорит:       — Заполни седьмую заявку. У тебя там ошибка в коде.       И возвращается к монитору. Серёжа смотрит на него. Ждёт. Ещё секунду. Ничего.       Серёжа цокает, снова губы дует и открывает ебучую заявку, находит ошибку, исправляет. Когда он ставит последнюю точку в таблице, то поворачивает большой монитор в сторону Димы, приподнимая редкие брови.       — Всё, доволен?       Но Дима смотрит на него. Не на монитор. Не на бумаги. На него. Прямо так, в упор.       — Да. Молодец, — говорит уверенно Дима.       И отводит глаза. Серёжа сидит, сжимая мышку.       Он его… Похвалил, что ли? Впервые за всё время его стажировки.       Шум в ушах не даёт рационально думать, и Серёжа вертит головой, трогает себя за мочки и моргает несколько раз. Да ладно, ему чудится, что ли?       Так… Охуенно. Серёжа даже не знал, что может кайфовать от такого.       Серёжа трогает пирсинг в губе, крутит его языком, нервничает. В груди всё ещё ебашит, и, кажется, у него аритмия, и Серёжа подозревает, что это не пройдёт до конца дня. Может, до конца недели. Может, никогда. О, Боже, как драматично.       Работается откровенно плохо. Серёже. Дима-то сидит, крутит провод телефонный пальцем, и что-то агрессивно доказывает, трубку зажав плечом, а другой рукой в очередной раз долбит по клаве.       Серёжа чувствует, как его плавит, как пот льётся водопадом по спине, как джинсы прилипли к коже, и как солёные капли стекают со лба. Приходится часто-часто моргать и гнать на себя мало-мальски прохладный воздух Димиными бумажками.       Иногда Серёжа бегает к кулеру за холодной водой и себе, и Диме.       Он бы пошёл к ребятам из отдела поддержки, но сегодня и у Марка, и у Сани, и у Артёма выходной, а просто так туда идти будет странно. К Егору или к Режине чёт переться совсем не хотелось, вообще в такую погоду без кондея хочется только дома валяться и бесконечно бездельничать.       Но, к сожалению, просто так уйти отсюда он не может, поэтому остаётся гордо страдать, раскручиваясь на кресле, и молиться, чтобы этот день скорее закончился. А, ну, и, само собой, работать, да-да, ага-ага.       И в момент, когда часы переваливают за четыре, Серёжа в очередной раз поворачивается к Диме с намерением задать вопрос про воду и не притащить ли ещё пару стаканчиков, но не успевает, потому что Дима громко вздыхает, закрывая глаза, и откидывается устало на спинку кресла, и говорить Серёже отчего-то больше не хочется.       Его ресницы — светло-русые, выгоревшие на солнце или просто такие от природы — влажно блестят в свете ламп, и Серёжа с какой-то пугающей нежностью замечает, что они длиннее, чем казалось раньше. На щеках едва заметный румянец от жары, но не дурацкий, не как у тёток из бухгалтерии, а такой, будто он только что с мороза зашёл, хотя на улице плюс тридцать. Тени от ресниц падают на острые скулы, будто вырезанные из мрамора, которым в музее место, а не в душном офисе среди контейнерных накладных.       Дима зачёсывает волосы назад, ослабляет свой излюбленный галстук и делает невозможное — расстёгивает верхние пуговицы рубашки. И не одну. И не две.       Почти до середины груди.       Грудь. Блять. Грудь. Серёжа старается не таращиться, но у него плохо получается. Дима не качок, нет, это было бы слишком просто для дрочева. Он просто… сухой, что ли? Тощий. Кожа бледная, почти прозрачная, настолько, что можно разглядеть тонкие синие вены под ключицами.       Серёжа в какой-то момент ловит себя на мысли, что пялится на губы Димы уже неприличное количество времени, и с трудом переводит взгляд на его глаза. Он так и не открыл их. Дышит ровно, глубоко. Втягивает воздух носом, выдыхает ртом. Чуть приоткрытые губы, влажное дыхание, грудь поднимается и опускается — и эта его беззащитность, эта дурацкая усталость делают его в сто раз привлекательнее, хотя куда больше?       Татуировка на шее повыше выраженных ключиц готическим шрифтом «angel». Бля-ять, да ладно, это прикол?       Такая же татуировка в том же месте у Серёжи начинает фантомно ныть.       — Ахуеть, у тебя такая же, — тянет Серёжа, неотрывно пялясь, и Дима согласно мычит, не размыкая глаз. Голос у него низкий, хриплый, как будто он только что проснулся. Или не спал неделю. Или и то, и другое. — Ты ж мою видел! Чё не сказал, что у тебя, бля, такая же? — срывается на фальцет, он и сам это слышит, но ничего не может поделать.       Серёжа настырно подъезжает к его креслу ближе, хватается обеими руками за подлокотник и пытается такому-всегда-правильному Диме в лицо заглянуть, но тот хмурит брови и выпрямляется, избегая Серёжиных глаз.       — Ну ты сам подумай, в конце концов. А что я должен был сказать? «Ой, у нас одинаковые татушки, давай дружить?» — Дима усмехается. — Серёжа, мы, вроде, не в детском саду, у взрослых людей такое при первой встрече не канает.       — А сейчас? — вырывается у Серёжи.       Он сидит, сжимая подлокотники Диминого кресла, и чувствует, как его сердце колотится где-то в районе горла. Потому что Дима сейчас — расстёгнутый, мокрый, заебанный (к сожалению, от работы) — выглядит так, будто сошёл с обложки альбома какой-то группы, которую слушают только избранные, и Серёжа хочет быть избранным. Очень хочет.       Дима молчит, выдыхает шумно через нос, и Серёжа видит, как трепещут в лёгком раздражении его ноздри. Димины пальцы — те, что он всего минуту назад сложил на груди — медленно поднимаются и касаются татуировки на шее Серёжи. Прямо там, где буквы. Где «angel». Где кожа тоньше всего, и Серёжа уверен, что Дима почувствовал, как дёрнулся его кадык.       Серёжина кожа горячая и влажная от пота, а Димины пальцы удивительно прохладные, и мурашки ерошат корни волос, от чего Серёжа вздрагивает, и жар из груди несётся во все стороны, заставляя тело пылать ещё сильнее.       Похоже на начало какой-то порнухи, и Серёжа хочет отшатнуться, но сильнее хочет наклониться и узнать есть ли вкус у его гигиенички, которой Дима мажет губы каждое утро перед началом рабочего дня и каждый вечер перед уходом домой.       И лицо Димы сейчас так близко, его дыхание мятное, — конфетки втихаря хавает и не делится? — и родинки на щеке и рядом с носом такие красивые, и его губы-       Серёжин телефон издаёт громкое пиликанье вместе с вибрацией, и это так разочаровывающе отрезвляет, что ему хочется застонать вслух. Дима невозмутимо бьёт по пробелу на клаве, чтобы разбудить потухший экран, и не говорит ни слова.       Приходится вернуться за свой стол, с досадой закусывая нижнюю губу.       Увидев сообщение, громко и удивлённо цокает. Они с пацанами обменялись ТГшками, и периодически Марк ему нахуяривал — кидал какие-то видосы, пикчи или просто писал глупости, звал курить и прочее-прочее-прочее. Серёжа не был против, но сейчас отчего-то его сообщения были просто блядски не вовремя. madk1d прив, ты сёдня в офисе ж ?       16:53       

Я

хай , ну да а чё ?

16:54

madk1d кул, спустишься? я в курилке       16:54       

Я

ок иду

16:55

      Серёжа берёт пачку сигарет, бросает короткое «Ща, пять мин и вернусь» и выходит в прохладный коридор, почти бегом бросаясь к лифту.       Марк выныривает из-за спины внезапно, как чёрт из табакерки, когда Серёжа стоит у турникета на выходе и пытается попасть пропуском в считыватель с третьей попытки, потому что мысли всё ещё где-то там — в приёмной, где Дима сидит такой… Такой.       — Ты ж написал, что в курилке? — Марк хлопает его по плечу, и Серёжа наконец-то слышит щелчок турникета. — И вообще, у тебя разве не вых?       — Вых, — Марк чешет затылок, и улыбается. — Я паспорт забыл, пришлось зайти, блин.       Выскакивает следом за Серёжей на улицу, такой бодрый и жизнерадостный, как будто у него в очке батарейки, которые никогда не садятся. Серёжа аж притомился. По-старчески так.       Они в тишине закуривают, пока Марк вновь не начинает говорить:       — Слушай, — он внезапно становится серьёзным. Ну, насколько он вообще может быть таким. — Ты чё делаешь сёдня вечером?       — Хуй знает, — Серёжа пожимает плечами. — Планов, если честно, ноль. Домой приду, мамин борщ пожру, в телефоне позависаю и лягу спать с мыслью, что жизнь удалась и завтра выходной. А чё?       «Мейби ещё на Диму в расстёгнутой рубашке подрочу, кто знает?» — думает Серёжа и встряхивает головой.       Марк выпускает дым в вечернее небо, которое, блять, всё ещё светлое и выцветшее, как старая простыня, потому что на часах только пять часов, а солнце даже не думает сдавать свои позиции. Оно висит где-то над головой, белое и беспощадное, и жара такая, что воздух стоит густой и липкий, как ебучий сироп, который утром хочешь себе в кружку налить, в итоге наливаешь на пальцы, стол, пол, а сам нахуй идёшь.       Серёжа чувствует, как пот снова выступает на спине, хотя они вышли всего минуту назад.       Ветра нет вообще. Ни единого дуновения. Кажется, даже город замер в этой духоте, не рискнув пошевелиться.       — Давай вечером на тусовку сгоняем, — Марк понижает голос до заговорщицкого шёпота, хотя вокруг ни души. Только чахлые кусты вдоль забора, которые поникли от жары и, пожалуй, Серёжа уверен, тоже мечтают о смерти.       — Куда? — Серёжа затягивается, выпускает дым в неподвижный воздух, и тот не развеивается, а висит серым облаком, будто ему тоже лень куда-то двигаться. Серёжа понимает.       — На Спортивную. Там клуб есть, «Водолей» называется, — Марк выдыхает, щурится как довольный сытый котяра. — У него вход со двора, такое старое здание, ещё советское.       — «Водолей»? — Серёжа кривится. — Звучит как аквапарк для пенсионеров.       — Ты заебешь, умник хуев, — Марк ржёт, и начинает распинаться: — Там свой движ. Диджеи нормальные, не эта попса, которую в «Студио» гоняют. Народ адекватный. Место такое, знаешь, для своих. Не вылизанный, как рестораны на Светланской, но и не говно какое-то. Кирпичные стены, неон, бар нормальный. И вход с торца здания, через арку — там табличка, не пропадёшь.       Серёжа вспоминает, что пару раз проезжал мимо Спортивной — там после набережной такие серые здания, неприметные, с облупившейся краской. Типичный Владивосток — красивое море и уёбищные дома вокруг. Но внутри, наверное, всё обычно — темно, душно, пахнет дешёвой алкашкой.       Он усмехается. Щиплет край сигареты, стряхивая пепел. В принципе, почему бы и нет? Димы хватит на сегодня. Работе — тем более стоп. Хочется выдохнуть, забыть про эти долбаные Одинэски, Эксели и прочую дрочь. Потому что связи со своей старой компанией из той самой далёкой юности — это было лет пять-шесть назад — он растерял, а с кем ещё на связи — те съебались или в Москву и Питер. Или из страны.       Серёжа понимает.       — А во сколько?       — Ну, лучше часам к одиннадцати. Я там мож пораньше буду, ребятам помогу по хуйне всякой. С алкашкой, стаканами там. Спортивная 3а. Вход из арки, скажешь на входе, что от Марка, и всё.       — То есть бесплатно?       — Ну, купишь мне потом пиво — и договорились.       — Базару ноль, пригоню, — соглашается, кивая. — А тут у тебя чё?       Серёжа тянется к низу футболки Марка и в момент, когда тот недоумённо опускает взгляд туда, куда указывает рука, Серёжа делает кольцо из пальцев.       — Бля-ять.       Серёжа смеётся, бьёт кулаком уворачивающемуся Марку в плечо, и он подхватывает его смех.       Они расходятся, Марк — на остановку, Серёжа — обратно в офис. Спёртый тёплый воздух приёмной накрывает его с головой.       Дима сидит на своём месте, всё ещё расстёгнутый, неизменно в своих любимых наушниках и что-то печатает на телефоне.       Когда Серёжа садится за свой стол, закидывая ногу на ногу, Дима отрывается от экрана и, облизнув пересохшие губы, говорит:       — Я тебе там доки на почту скинул, можешь глянуть и сверить? Один док — сам договор, второй — реквизиты и все данные, просто чекни внимательно, чтоб ошибок не было, лады? У тебя уже круто получается, молодец, уверен, ты справишься с этим.       Серёжа выпячивает нижнюю губу, не понимая, нравится ли ему эта похвала от Димы или не нравится, что с ним как с ребёнком говорит. Или как с умственно отсталым.       Серёжа чешет потный затылок.       — Да, кнеш… Без проблем.       — Супер, сэнкью.       Серёжа всё-таки подумал и решил, что пометит в календарике этот день как один из лучших в своей жизни. То ли Дима от жары поплыл, то ли попривык к Серёже и подтаял — неважно. Важно, что Серёже такой Дима нравился.       Как коллега, само собой.       И поэтому он решается:       — Дим?       — М-м? — он, увлечённый больше перепиской в телефоне, чем происходящим в офисе, вскидывает подбородок, но глаз не поднимает.       — Не хочешь, ну, типа, со мной сгонять сегодня в клубешник? Марк позвал, сказал, что он заебись, — Серёжа замолкает, выжидающе вперившись в чужое лицо взглядом. — Дим?       — А? — Дима отрывается, закидывает ногу на ногу и задумчиво чешет подбородок пальцем. — Блин, не, сорян, сёдня нет, меня уже пригласили. Давай в другой раз, лады?       Серёжа сидит, сжимая в потной руке мышку, и чувствует, как внутри что-то медленно, но уверенно отваливается. Прямо по кускам. Как старая штукатурка с потолка в обоссанном и исписанном подъезде, когда сверху кто-то прыгает.       «Меня уже пригласили».       Серёжа переваривает эту фразу. Пережёвывает. Пытается проглотить, но она встаёт комом где-то в глотке, и латте, выпитый пять часов назад, вдруг напоминает о себе кислотой в желудке.       Кто, блять, мог его пригласить? Алекс? Этот уебок с татухами, который смеет стоять рядом с Димой, смеет улыбаться ему, смеет — о, Господи — трогать его за плечо, когда смеётся?       Или кто-то из новых? Или, может, Марк? Марк же всех зовёт, Марк — душа компании, Марк — человек-праздник, который, сука, не удосужился сказать, что Дима уже в деле, пока Серёжа тут собирался с духом, как школьник какой-то прыщавый. Хотя, наверное, он бы упомянул, что Марк и его позвал.       «Давай в другой раз, лады?»       Серёжа смотрит на Диму. Тот уже снова уткнулся в телефон, нетипично беззаботный, спокойный, прокручивает ленту большим пальцем, на губах — лёгкая тень улыбки.       Кому он там улыбается? Этому своему «уже пригласили»?       Серёжа чувствует, как внутри разгорается что-то липкое и неприятное. Не злость. Не обида даже. Что-то другое. Какая-то тупая, беспомощная тоска, от которой хочется залезть под стол и больше никогда не вылезать. Ему не двенадцать, окей? Просто… вот так.       «В другой раз».       Сквозь зубы Серёжа выдыхает. Кивает, поджимая губы так, что пирсинг больно впивается в кожу изнутри.       Окей.