Мы курим Дальний Восток

      Такса высаживает его у серой пятиэтажки, на первом этаже которой круглосуточный продуктовый и засаленная шаурмичная. Оттуда пахнет жареным мясом, чесноком и ещё чем-то, от чего урчит в животе, но Серёжа забивает. Успеется.       Ночной воздух во Владивостоке — это отдельный вид пытки, но уже в приятном смысле. С Амурского залива тянет прохладой, влажностью, запахом моря и водорослей. Ветер треплет волосы, и Серёжа вдыхает полной грудью, чувствуя, как лёгкие наполняются этой свободой.       Он соврёт, если скажет, что не скучал.       Скучал, честно. И по Петропавловску-Камчатскому скучает. Надо будет, к слову, туда сгонять.       Серёжа идёт во двор. Там темно, фонари тусклые, на асфальте — лужи после недавней промывки (или чё там делают эти смешные машины, опрыскивая водой всё вокруг?), в которых отражаются редкие звёзды. Где-то за гаражами слышна музыка. Глухие биты, которые пробиваются сквозь стены, вибрируют в грудной клетке, отзываются в зубах.       Вход — неприметная металлическая дверь, окрашенная тёмно-синей краской, которая уже облупилась и пошла пузырями. Сверху табличка «Водолей», подсвеченная тусклой неоновой лампой.       Серёжа дёргает ручку. Внутри лестница вниз. Ступени бетонные, с затертыми до блеска краями.        Звук его шагов разносится эхом, смешиваясь с приглушённым гулом из-за двери. Стены внизу обклеены старыми афишами: какие-то группы, о которых Серёжа никогда не слышал, клочки рваные, поверх наклеены новые, потом ещё, слоями как геологический разрез.       Чем глубже спускаешься, тем громче музыка. Бас уже не просто слышно, он пульсирует в грудной клетке, отдаётся где-то в позвоночнике. И запах смесью табака, перегара, чьих-то духов и чего-то сладкого, как ваниль, бьёт в ноздри. Круто, что пахнет не блевотиной, это огромный плюс.       Серёжа толкает вторую дверь — массивную, обитую дерматином, с заклёпками.       И его накрывает. Накрывает тем, что буквально недавно было его привычной жизнью, но теперь казалось таким далёким, что хотелось на себе волосы рвать.       Зал не огромный, но и не маленький. Свет мигает, челы в безвкусных тряпках снуют туда-сюда, но Серёжа пытается разглядеть подобие интерьера получше.       Кирпичные стены, которые когда-то, наверное, красили, а потом забили, потому что кирпич сам по себе атмосферный, Серёже даже нравится. Местами решётки на окнах, за которыми ничего не видно — странное решение, ну окей, допустим. С потолка свисают лампы в металлических сетках, дающие свет, который делает лица всех одинаково около-загадочными. Или, вернее, одинаково уебищными.       Барная стойка справа длинная, деревянная. За ней бармен в чёрной футболке, с невозмутимым лицом человека, который видел тут всё и его уже ничем не удивить. На этой стойке прям перед ним кто-то трахался, Серёжа уверен.       Бармен ловко смешивает что-то в шейкере, заливает в стакан, протягивает какой-то девахе в блестящем топе. Та даже не улыбается — просто кивает и уходит в толпу. А чё, давно в ночные клубы пускают столько малолеток? Серёжа даже удивлён. В его время, чтобы протиснуться в клуб, надо было приложить неебическое количество усилий.       В углу диваны. Кожаные, чёрные, потрёпанные, с протёртыми подлокотниками. На них сидят компании — кто-то с бокалами, кто-то с бутылками, кто-то просто пялится в телефон, потому что пришёл не тусоваться, а чтобы все видели, что он тут есть. Небольшие столики с напитками.       Базово как-то. Обычно.       Ничё интересно, и Серёжа почти разочарован.       Кондиционеры еле справляются, но хотя бы работают, в отличие от их офисного. Пахнет уже немного по-другому — чем-то едва уловимым. Может, травой, но Серёжа решает не выёбываться и не искать, откуда.       Он оглядывается по сторонам.       Марк снова выпрыгивает из-за спины, хватая Серёжу за плечи.       — Еб твою мать!       — Не трогай маму, пж, — орёт он ему на ухо, перекрикивая музыку.       Серёжа надеется, что по его лицу видно — чёт несмешно нихуя.       — Да расслабься, — Марк берёт из рук подошедшего Артёма коктейль ярко-розового (не уверен) цвета с украшением в виде зонтика. Серёжа заинтересованно ведёт носом, пожимая Тёме свободную руку. — На-а, лучше попробуй! И погнали за столик, наш самый элитный, — ржет. — Вон, в углу. Там недавно диваны новые поставили!       — А чё это вообще? — орёт Марку на ухо Серёжа, пробираясь через наплывающую толпу вслед за ним.       — Там клубника, текила и сироп. Я сегодня два таких уже выдул, жив и, — он оглядывается по сторонам, — вроде доволен. Разъеб, зуб даю!       Серёжа делает глоток на ходу, чудом не поперхнувшись.       Сладко, приторно даже, текила почти не чувствуется, только лёгкое тепло где-то в груди, которое спускается ниже и разливается по животу. Зонтик смешной, какой-то тёмный в белую крапинку, и Серёжа почему-то решает его не выкидывать, а засунуть за ухо. Марк видит, хихичет, показывает большой палец.       — Олдскул, блять! — орёт он прямо в ухо, и Серёжа морщится, но улыбается.       Серёжа плюхается на диван, откидывается на спинку и чувствует, как усталость дня отпускает мышцы. Позвоночник хрустит, когда он вытягивается.       Марк садится рядом, чокается с Тёмой, потом с Серёжей. У Артёма бокал с трубочкой и зонтиком, а у Марка — стакан с тёмным, почти чёрным… пивом? Что это? Коньяк?       — Проводим ебаную рабочую неделю!       Артём одобрительно машет головой, придвигаясь к Марку ближе. Серёжа смущённо поднимает глаза к потолку и делает ещё глоток, поддакивая.       Рядом громко, на танцполе уже отрываются первые налакавшиеся, а танцующие только постепенно прибавляются.       Серёжа смотрит на них и чувствует, как его собственное тело начинает раскачиваться в такт биту. Автоматически. Без команды из мозга. Ноги сами отбивают ритм, голова кивает. Он прикрывает глаза, и цветные пятна под веками смешиваются с красными и синими лампами над головой.       Хорошо. Впервые за последние… сколько? Неделю? Две? С того самого дня, когда он приехал из Барселоны? Ему становится не просто не хреново, а по-настоящему хорошо.       — О-о, ну, откис уже? Гля, как лыбу давит, — Марк воодушевлённо хочет вскочить, но ладонь Артёма на бедре его тормозит, и он садится обратно. — Я ж сказал, что ахуенный коктейль, согласись? На столике ещё один стоит, я два на всякий заказал, бери.       О-о-о, Серёжа берёт.       Потом Марк заказывает ещё два.       И их Серёжа тоже выпивает за милую душу, удовлетворённо вытягивая ноги. Лёгкость в теле до того приятная, что хочется просто упасть головой на жёсткую грядушку и вырубиться. Или завалиться к недо-диджею и показать, какое музло надо реально ставить, а не эту хуйню ебливую, которая щас не только колонки мучает, но и всех присутствующих. Ну ебланы, нет?       Марк подзывает какую-то девушку, которая проходит мимо, и кричит ей что-то про «Ещё таких же, розовых, надо закрепить». Девушка смеётся, кивает и уходит к бару. Через пару минут возвращается с тремя одинаковыми стаканами, до краёв наполненными ярко-малиновой жижей.       — За знакомство, — Марк протягивает один Серёже. — Пей, до утра веселимся.       — А завтра не на работу? — Серёжа берёт стакан, но сомневается. Его ведёт, перед глазами мутная пелена.       — Суббота уже час как, ёпта, какая работа? — Марк кидает взгляд на наручные часы, а потом смотрит на Серёжу как на придурошного. — Ты чё, всё, наебенился?       Артём рядом хрюкает со смеху.       Серёжа тупеет на секунду. Потом до него доходит.       — Бля, точно. Суббота, — он чувствует, как огромная тяжесть сваливается с плеч. — А я и забыл.        — Э-эх, работяги, — Марк качает головой. — Дима тя небось загонял, как лошадь… П… М-м… Как лошадь, короче. Конь ты.       При упоминании Диминого имени у Серёжи внутри что-то дрожать начинает, но он быстро заливает в себя клубнику с текилой. Глушит почти половину за раз, обжигаясь холодом и сладостью.       — Так-то лучше, — заключает Марк, и Серёжа игнорирует тот факт, что его рука на плече Артёма покоится уже добрых минут двадцать, да? — Живи сейчас, работай в понедельник. Или во вторник. Или вообще никогда, нахуй эту работу!       — Ты бы без неё сдох уже, — вставляет Артём.       — Хуйня! Я пиздец талант, а такие не пропадают, — возмущённо пыхтит Марк, и Артём предпочитает согласиться.       Серёжа закрывает глаза. Его не тошнит, нет, но голодный желудок немного скручивает, и он решает, что самое время перейти на что-нибудь полегче.       — Я щас вернусь.              Сколько вообще прошло времени?       Серёжа встаёт с дивана, и пол под ним плавно уходит куда-то влево. Он хватается за край столика, чтобы не рухнуть, пальцы скользят по мокрому от разлитого пива дереву. Марк что-то орёт ему вслед — кажется, «Не потеряйся, принцесса», но Серёжа уже не разбирает слов, потому что музыка внезапно становится громче, толпа — гуще, а собственные ноги ватные, как вчерашние макароны, которые он разогревал в микроволновке и выбросил, потому что есть это было невозможно (мама уехала на дачу, он самостоятельный, окей?).       Он пробирается к бару, лавируя между танцующими телами. Кто-то проливает ему на кроссовки пиво, Серёжа не обращает внимания, хотя утром, увидев разводы, наверняка будет возмущаться. Потом ему тычут пальцем в грудь и кричат что-то про «Прикольный прикид» — он кивает (ещё бы, блять) и проходит мимо, потому что ему сейчас не до общения. Ему сейчас нужно доползти до стойки, схватить что-нибудь безалкогольное и не упасть лицом в пол по дороге.       — Воды, — кричит Серёжа, перекрывая бас. — Просто воду, блять, негазированную. И лимон, если есть.       И складывает руки на стойке, роняя голову на них. Мутит, но здесь тише. Лучше.       — …Я тебе уже сказал всё, Толь… Нет… Мы одно и то же… Не неси…       Знакомый голос справа неожиданно вбивается в поплывший мозг, и Серёжа усилием воли заставляет себя повернуть лицо в сторону звука.       Там стоит Дима.       Ожидаемо, правда? Но Серёжа не ждал, честно.       Встрепенувшись, он получает какой-то ебанутый заряд бодрости, трёт уставшие, накрашенные чёрным каялом глаза, размазывая его, и пялится-пялится-пялится.       И правда Дима. Но не тот Дима из офиса, и даже не пятничный Дима, а Дима совсем… Совсем другой.       Этот Дима не прячет свой септум. У этого Димы колечко на губе слева. Этот Дима не скрывает татуировки на плечах и предплечьях, на нём тишка без рукавов, широкая, большая, но стилёвая, в каком-то готическом духе. На этом Диме узкие чёрные джинсы, которые просто безумнейше ему идут, и взгляд у этого Димы тоже не такой, как там, в ебучем офисе.       Дима в руках держит стакан с чем-то, а над ним — какой-то уебок, зажимает Диму к стене, нависает. С одной стороны от него барная стойка, с другой — рука этого гандона, не дающая уйти, и это не тот чел, с которым Серёжа уже видел Диму.       Лицо Димы исказила гримаса злости, и он хмурился, упирая ладонь в грудь незнакомцу.       Серёже это совсем не нравится, и обжигающая волна злости поднимается из желудка, разгоняя приступ отвратительной агрессии по всему телу. И почему с этим Дима в клубешник согласился пойти, а с ним — нет?       — Толь, я тебе уже всё сказал, повторяю! Съебись, я тебя видеть не хочу! — повышает голос Дима, и Серёжа хочет этому уебищу в глотку зубами вцепиться.       — Дим, ну, чё ты ломаешься, а? Дава-       Серёжа настолько, насколько позволяет его состояние сейчас, хватает этого Толю за плечо.       — Ты чё, бля, глухой, хуесос? Те сказали отъебаться. Или ты по-русски не понимаешь, сначала надо мать твою выебать? — Серёжа драться не любил, как бы противоречиво и неправдоподобно это не звучало, — опускаем момент с ебучим модельным скаутом в Испании — тем более на пьяную, но всегда всё получалось наоборот, потому что берегов он не видел.       Этот чмырь его так взбесил, что кулак прилетает чётко в чужую скулу. Дима рядом застывает.       Вспышка, хруст, и пальцы пронзает болью — кольца, блять, кольца на пальцах, которые он не снял перед выходом, потому что думал, что будет просто пить и танцевать, а не вмазывать мудакам за честь Димину.       Благо, алкоголь притупляет вообще всё и боль не такая яркая, поэтому Серёжа лишь пару раз встряхивает рукой.       — Ах ты, г… — Толя (или кто он там, хуй с ним) хватается за лицо, но не падает. Только мотает башкой, как бык, которого хорошенько молотом по голове приложили, и глаза у него становятся бешеные, красные. Фу, ну и стрёмный же тип. — Ты чё, сука? Ты кто вообще такой?       Серёжа не отвечает. Потому что язык заплетается, а в голове теперь помимо коктейля из текилы, теперь злость и адреналин. Он делает шаг вперёд, изворачивается, загораживая собой Диму, который всё ещё стоит, прижатый к стене, с расширенными глазами, и стакан в его руке едва заметно подрагивает.       — Я сказал отъебись, — цедит Серёжа, стараясь звучать угрожающе. Ток хуй знает, получается в итоге или нет. — Я повторяю: ты, блять, глухой?       Толя сплёвывает на пол. Наверное, кровь. Или просто слюну. В тусклом неоновом свете не разобрать.       — Дим, ты знаешь этого пидора? — Толя трогает скулу, морщится, пытаясь заглянусь через Серёжино плечо. Глаза у него навыкат. — Ты с кем тусуешься, Дим?       Дима молчит. Стоит, прижатый к каменной стене, и Серёжа неожиданно чувствует его руку на своём плече. Пальцы впиваются сильно — до размытой алкоголем боли — дёрганые, неспокойные. Хочет удержать или наоборот — оттащить?       Серёже сейчас похую.       — Не твоё дело, — тихо отвечает Дима. Голос ровный, но дрожь в конце фразы пробивается, и Серёжа это слышит даже несмотря на долбящие басы в клубе, и одурманенное сердце подпрыгивает. — Ты его слышал, так что лучше и правда съеби, Толь. Не здесь, кругом люди-       — А при людях я, значит, не могу? — Толя ухмыляется, кривит губы в какую-то поганую ухмылку. — А ты сам-то кого из себя строишь? Мы с тобой, Дим, — он делает шаг, и Серёжа чувствует спиной, как Дима напрягается. — не в детском саду. Не надо тут из себя недотрогу-девственницу строить, окей?       Серёжа не выдерживает, чувствуя, как всё его нутро зудит. Просто потому что сил больше нет смотреть, как этот мудак лезет к Диме, а он стоит и молчит, как стенка.       — Ты, блять, — выдыхает Серёжа, но не успевает договорить, цепляется длинными пальцами в лицо урода, и бьёт теперь уже в нос.       На этот раз Толя не удерживается. Он падает спиной на стойку, скидывая чей-то стакан, который разбивается с громким звоном. Осколки летят во все стороны. Кто-то из девчонок визжит. Кто-то орёт «Да уберите их отсюда!».       Серёжа хочет ударить ещё. Хочет бить, пока этот уебок не перестанет дышать, пока не исчезнет его поганая рожа, пока Дима не перестанет смотреть на него с таким…       Не успевает.       Толя, оказывается, тоже умеет бить. Короткий, резкий замах, и кулак прилетает Серёже в челюсть — не туда, куда он получил в прошлый раз, а с другой стороны. Голова дёргается, в глазах взрывается белый флеш, и Серёжа отступает на шаг, натыкаясь спиной на кого-то позади. Боль тупая, горячая, разливается по щеке, и он слышит свой собственный хрип, как у побитой собаки.       Он не падает. Успевает схватиться за край стойки, удержаться, но перед глазами всё плывёт, и где теперь Дима — непонятно.       — Серёжа! — его голос прорывается сквозь шум в ушах. — Серёжа, блять, хватит!       Кто-то хватает его за плечи. Кто-то — за руки. Марк, наверное, или Тёма. Или оба сразу. Но Серёжа вырывается, потому что Толя всё ещё тут, всё ещё стоит, всё ещё дышит, и это неправильно.       — Успокойся! — теперь Дима прямо перед ним. Серёжа видит его лицо — бледное, с расширенными зрачками, с капелькой крови на губе.       Откуда? Он ударился? Его задели?       — Он тебя… — пытается выговорить Серёжа, но язык не слушается. Он не знает, сколько времени приходит в себя после удара и что успело произойти.       — Всё нормально, — Дима сжимает его лицо ладонями узкими, заставляя смотреть на себя. — Слышишь? Всё нормально. Ты меня слышишь? Сука, ответь!       Серёжа рассеянно кивает головой.       — Вали отсюда, — орёт Марк, переключаясь, оттаскивая Толю за плечо. — Проблем хочешь? Иди на воздух, проветрись, еблан!       — А он? — Толя тычет пальцем в Серёжу, которого за плечи держит Дима.       — А он? Он тебя пальцем не трогал, — Тёма встаёт между ним и взбешённым Марком, невозмутимый и удивительно спокойный. — Никто никого не трогал, нам же охрана не нужна, да? — Артём косится на бармена, и они кивают друг другу.       Они оттаскивают Толю на улицу через главный вход.       — Идти можешь? — Дима вдруг оказывается рядом. Хватает Серёжу за локоть, тянет на себя. — Серёжа. Серёжа, блять, очнись.       — Не ори ты так так, с-с-сука, — шипит Серёжа, вытирая губу. Кажется, кровь. Вот хуй разберёшь. — Я в порядке!       — Ты в пизде, — безапелляционно заявляет Дима и тащит его к черному выходу.       Толпа зевак расступается. Кто-то свистит, кто-то хлопает — то ли Серёже, то ли Толе, то ли просто так, потому что нравится смотреть на чужой пиздец. Серёжа спотыкается на ступеньках лестницы, хватается за стену, обдирая пальцы о штукатурку. Дима подхватывает его под руку.       — Я сам, — пыхтит Серёжа. Он злой до ахуя, и эту злость подпитывают мысли, что с таким уебком Дима готов общаться, а с ним — нет. Как же ему это ебёт голову, кто бы знал. — Отвали.       — Сам ты до утра тут ползать будешь, — отвечает Дима, не отпуская.       На улице прохладно. Ветер с моря бьёт в лицо, и Серёжа зажмуривается, потому что от этого контраста — духота клуба и свежий ночной воздух — мутит ещё сильнее. Дима прислоняет его к стене. Смотрит внимательно.       — У тебя губа разбита.       — Да ты что, блять! Тц, — огрызается Серёжа, зажмуриваясь, и выдёргивает свою руку из Диминого захвата.       Дима неожиданно тоже заводится.       — Чё ты на меня говнишься-то? Я тебя лезть не просил, сам встрял туда, куда не надо! — он тычет пальцем в грудь Серёже, там, где позвякивает блестящий крест, щетинится и смотрит волком, повышая голос. В вечерней тишине он звучит громко, во дворах никого нет. — А щас чё-то выёбываешься на меня!       — Потому что ты хуйлан! — восклицает неожиданно Серёжа, хватая Диму за палец, и смотрит в удивленное другое лицо напротив. — И схуяли ты сразу на меня орёшь-то?! Я, блять, за тебя морду бил! Я за тебя вписался! А ты мне щас предъявляешь?       — А я тебя просил? — Дима не отступает. Глаза сверкают, ноздри гневно раздуваются. — Я тебя, блять, просил лезть?! Я сам разобрался бы!       — Разобрался бы он, — криво усмехается Серёжа, и эта усмешка тянет разбитую губу, и она снова начинает кровоточить. — Сидел бы, прижатый к стене ебучей, и боялся дышать. А этот твой бывший… Кто он там тебе, хуй знает-       — А мой бывший знакомый, блять, — Дима перебивает, и его голос становится до невозможного разъярённым и громким. — Тебя вообще, сучара, не касается! Понял? Моя жизнь, мои проблемы, мои… Всё, блять, моё! Я не беспомощная давалка и не просил тебя быть моим рыцарем в розовых доспехах!       Серёжа чувствует, как внутренности вскипают.       — Ах, я рыцарь, да? — его голос дрожит. Блять, знакомый, как же! — А кто тебя от этого мудака оттаскивать прибежал? А? Может, тот пидор лощёный, который трётся постоянно возле тебя?! Не было его! Я, блять, первый вмазал! Я за тебя…       — Блять, сколько повторять? А я тебя просил?!       — А чё ты молчал?! — орёт Серёжа, и у него самого уши закладывает. — Чё ты молчал! Он за тобой следит? Чё ты молчал, я спрашиваю! Он тебя достаёт?! Чё ты вообще всё время обо всём молчишь?!       Дима замирает. Смотрит на него расширенными глазами, с приоткрытым ртом. И Серёжа видит, как в этих глазах что-то меняется.       — Окстись, — тихо, но твёрдо говорит Дима. — Ты пьяный. Не начинай.       — А если начну? — Серёжа сжимает кулаки и боль в костяшках отрезвляет, но не останавливает. — Чё ты сделаешь? Тоже вмажешь?       Дима молчит. Секунду. Две. Потом он бьёт. Не сильно, не в лицо, а плечом в плечо, толкая Серёжу назад, к стене. Просто чтобы отодвинуть и прижать к твёрдой холодной поверхности.       — Уймись, — говорит он, и в голосе уже не злость, а усталость. Дикая, выматывающая усталость.       Но Серёжа уже не может остановиться. Адреналин в крови, и он толкает в ответ. Тоже в плечо, тоже не сильно, но так, чтобы Дима покачнулся.       — Ах ты сука драная, — выдыхает Дима, и в его глазах снова загорается злое, опасное.       Схватываются — не всерьёз, не как с Толей, а так, по-дурацки. Дима хватает его за футболку, дёргает на себя. Серёжа упирается ладонями в его грудь — руки елозят по скользкой ткани, пальцы цепляются за вырез, за край татуировки, которую он так хотел разглядывать, а теперь просто пытается оттолкнуть.       — Пусти, — рычит Серёжа.       — Сам пусти, — цедит Дима.       Они сопят, как два кота, которые зачем-то вцепились друг в друга и не могут расцепиться. Сил почти нет — алкоголь и усталость делают своё дело. Серёжа чувствует, как Дима тяжело дышит, как его сердце колотится где-то под рёбрами. Или это Серёжино?       — Бля, Дим, реально отойди, я щас походу блевану, — произносит резко и скомкано Серёжа, и тот успевает отпустить руки, прежде чем его рвет в ближайший угол. Благо, хоть успевает повернуться спиной.       Серёжа держится наманикюренными аккуратными пальчиками со свежим чёрным лаком за обшарпанные кирпичи, чуть не заблёвывает свою тишку и всё-таки немного попадает на кроссовки.       Дима терпеливо ждёт, не произнося ни слова, и что-то быстро тычет в телефоне.       Серёжу колотит, и он, думая, что отпустило, резко сгибается в новом спазме. Желудок сводит. Сука, это, наверное, так мерзко со стороны, да?..       Но Дима неожиданно опускает ладонь ему на спину и, поглаживая большим пальцем, произносит:       — Похуй, поблюй пока. Я машину вызвал, щас поедем.       Серёжа даже ответить не может. Лишь вспотевшим горячим лбом прислоняется к стене и шумно дышит через рот, чувствуя холодную дрожь в теле и тепло в том месте, где лежит Димина рука.       — Через пять минут должен подъехать, ты норм? — Серёжа неопределённо мычит, и Дима, не сумев заглянуть в Серёжино лицо из-за его растрёпанных чёрных волос, громко вздыхает. — Постой так две минуты, я щас вернусь. Если что, белую шкоду чекай, лады?       Серёжа не отвечает, он вообще щас откисает, честно говоря, и Дима растворяется. Из-за шума в ушах даже не слышно его шагов.       Серёжа стоит, скрючившись и прижавшись лбом к холодной шершавой стене, и чувствует, как мир вокруг него медленно раскачивается. Как будто он не в каком-то там дворе на Спортивной, а на палубе корабля, который штормит, а капитан — ебаный алкоголик, который не знает, куда править, сука, уебок сраный.       В голове тишина. Нет, даже не тишина, а какое-то гудение, как от холодильника, который вот-вот сломается. Старого такого, он название забыл, но у бабушки с дедушкой был такой. Они его ещё плёнкой в цветочек обклеивали. А потом родители выкинули нахуй его и купили старикам новый.       Мысли вязкие, как кисель, который мама варила в детстве. Воспоминания путаются: то ему шесть лет, и он боится грозы, то двадцать два, и он только что вмазал какому-то мудаку за честь парня, который даже не с ним в клуб пошёл.       Серёжа переводит дыхание. Горло саднит, во рту привкус желчи и клубничного сиропа. Мерзость. Его трясёт то ли от холода, то ли от нервов, то ли от того, что организм наконец понял, какой пиздец ему устроили за вечер.       Он внезапно ощущает на языке металлический привкус. Что-то горячее течёт по горлу, раздражая сильнее. Серёжа трогает разбитую губу — корка уже подсохла, но неожиданно с подбородка быстро начинают капать на асфальт красные разводы с характерным звуком, и Серёжа запоздало понимает, что это кровь из носа хлынула. Слизывает её с верхней губы.       Серёжа слышит хлопок двери. Дима курит быстро, нервно. Серёжа чувствует запах сигарет. И свой собственный — пот, алкоголь, рвота. Мерзкое сочетание, но Серёже сейчас всё равно.       Где-то в груди, под рёбрами, пульсирует тупая боль. То ли от драки, то ли от того, что Дима рядом, но не с ним. Не так, как хотелось бы.       Ноу хомо больше не работает, и на пьяную голову он признаётся себе в этом честно, пусть и не без труда.       — Живой? — голос Димы обеспокоенный, звучит откуда-то сбоку, и Серёжа поворачивает голову медленно, чтобы не закружилось вновь всё. Дима стоит рядом. В руках бутылка воды, пакет и пачка бумажных салфеток. — Ебать, у тебя же кровь! Не зря салфетки стырил, щас, погоди! Бля-я.       Дима дрожащими пальцами достаёт из маленькой упаковки злополучные салфетки, бережно прикладывает сначала к подбородку, затем к губам и только потом к носу. Серёжа на него не смотрит, доверительно подставляется, закрыв глаза.       Дима трёт осторожно, достаёт ещё одну.       — Серёж, не отрубаемся, — руки заняты, поэтому Дима тычется собственным лбом в Серёжин, пытаясь его в чувство привести.       Пьяный и разъебанный морально в щепки Серёжа в ответ приоткрывает глаза, смотрит из-под ресниц и о Димин лоб по-кошачьи трётся, шумно вздыхая.       — Да, кул, супер, отлично, — Дима встревожен видом чужой крови, отстраняется, на ласку почти не отвечает, не замечая её за лёгкой паникой, а не потому что гандон. — Смотри на меня. Вот так, молодец. Теперь подними руку, возьми, держи у носа, окей? Если захочешь блевать, скажи, я для этого пакет взял.       Внезапный свет автомобильных фар слепит Серёжу, и он щурится, а затем и вовсе жмурится с силой, потому что голову простреливает этой яркостью, и получается только замычать что-то нечленораздельное, послушно прижимая смятые, пропитавшиеся кровью бумажки к носу.       — Это к нам, давай, поднимайся, обопрись об меня, — рука Серёжи летит за шею Димы, а Димины цепкие пальцы сжимаются на боку, прижимая к телу ближе.       Как же Серёже хорошо и плохо одновременно.       Мысли о том, куда они вообще едут, Серёже не приходят.       В машине темно и тихо. Салон старенький, но чисто — сиденья обтянуты чёрным кожзамом, кое-где потрескавшимся; на потолке водитель прилепил какого-то болванчика с цветочком, который мерно покачивается в такт движению.       Пахнет здесь дешёвым освежителем, что-то типа «Морской бриз» или «Альпийские луга», но больше отдаёт химией и пластиком, нагретым за день на летнем солнце. Кондиционер не работает — блять, он проклят? — или водителю просто лень его включать, поэтому они едут с приоткрытыми окнами.       Ночной воздух врывается в салон, треплет волосы, шевелит цепочку на шее Серёжи. В этом потоке — запах моря, влажного асфальта и выхлопных газов, смешан с запахом Диминых сигарет с морозной кнопкой, которые он, кажется, курил. Или Серёже приснилось?       Димина рука у него на коленке, пальцы барабанят что-то бессвязное, между ног у Серёжи пакет на всякий случай. Он откидывается на сиденье. Голова тяжёлая, веки слипаются. Материал сидений неприятно липнет к шее и рукам в районе локтей. Он отворачивается к окну, прижимается щекой к холодному стеклу, и чувствует, как вибрация от дороги передаётся прямо в зубы.       Пластиковая дверная ручка упирается в бок, в подстаканнике позвякивает чья-то мелочь. Водитель, мужик лет пятидесяти в бейсболке, ведёт машину молча, и их обоих это радует.       Он слышит, как мерно шуршат колёса, как где-то вдалеке сигналит другой автомобиль, как Дима тихо вздыхает.       — Куда мы едем? — еле как спрашивает наконец-то Серёжа. Потому что адрес родительский он, кажется, не называл Диме.       — Ко мне. Ещё минут двадцать ехать. Ты можешь поспать, я разбужу, — говорит тихо Дима, сжимая колено Серёжи сильнее.       Серёжа открывает глаза, когда автомобиль замедляется.       — Здесь? — басит водитель, и Дима подрывается, вглядываясь в дворы за окном.       — Да-да, первый подъезд, пожалуйста, — вежливо просит Дима, и аккуратно трясёт его за плечо. — Серёж, просыпайся, мы приехали.       Серёжа в ответ мычит, убирает затёкшую руку от носа, из которого больше кровь не хлещет, рассеянно ловит ладонь Димы, и он, не сопротивляясь и рук не размыкая, выводит их обоих из тачки.       — Спасибо, до свидания! — прощается, захлопывая дверцу. — Ты как, норм? — обращается к Серёже, уводя его за собой к чистенькому освещённому подъезду.       — Ну-у-у, — тянет он, задирая голову и пялясь на бледную россыпь звёзд на чёрном небе. Кадык дёргается, и мерзкий привкус рвоты во рту внезапно очень отрезвляющий. — Более… Более-менее.       Дима, пялящийся на звёзды на шее Серёжи, кивает со всей серьёзностью и, прикладывая ключ к домофону, заводит его в подъезд.       В новеньком лифте просторно и ярко, не обоссанно, не исписано, кнопки ещё никто поджечь не успел, и Серёжа довольно выдыхает. Ещё каких-нибудь уебищных запахов он бы, наверное, не пережил.       Ладонь Димы прохладная и дрожащая, и Серёжа выпускать её не хочет. Лишь придвигается ближе на ватных ногах, боясь, что это его фантазии, и Димы сейчас на самом деле нет, и он на самом деле всё-таки нашёл тех, кто курил травку, затянулся сам, и валяется где-то на одном из диванов того клуба в полнейшей прострации.       Но нет, Дима рядом и пахнет не так, как обычно. Пахнет дорогим парфюмом с какой-то приятной терпкой кислинкой, почти выветрившимся табаком и совсем немного алкоголем.       Серёжа хочет провести носом по изгибу его шеи и вдохнуть поглубже, но лифт останавливается, и Дима ведёт его в свою квартиру.       — Падай сюда, — Дима пропускает его вперёд, щёлкает замком, запирая дверь, и включает тусклую лампу, висящую над тумбой в коридоре.       Серёжа послушно опускается на пуфик, ноги оставляя на придверном коврике, чтобы полы не запачкать. Дима издаёт фыркающий звук, вешает ключи на крючок, стягивает в пару движений свои кроссы и на колено присаживается, чтобы с Серёжи его стянуть.       — Да не надо, я сам, — ворчит отчего-то пристыженно он, и Дима капитулирующе поднимает руки, встаёт, издавая фыркающий звук и терпеливо дожидаясь, когда Серёжа свои кроссовки развяжет и бросит рядом с его собственными.       — Дай лицо твоё посмотрю, небось синичище уже проступил, — Дима наклоняется близко-близко, берёт всё ещё сидящего на пуфике Серёжу и, сжимая его подбородок пальцами, поворачивает к себе.       Он чувствует, как сердце начинает долбиться где-то в горле. Прямо там, где Димины пальцы сжимают его подбородок, поворачивая лицо к свету. Слишком близко. Слишком. Он видит каждую родинку на щеке Димы, каждую ресницу, которая дрожит, когда тот рассматривает его разбитую скулу.       Внутри всё переворачивается. Не от тошноты — от того, как Дима сейчас смотрит. Сосредоточенно, прикусив нижнюю губу, с морщинкой между бровей.       Серёжа замирает. Дышит через раз. Боится, что, если выдохнет слишком громко, Дима отодвинется. А отодвигаться не хочется. Вообще не хочется. Хочется, чтобы этот момент длился вечность. Когда Димины пальцы на его подбородке, когда их лица разделяют каких-то жалких несколько сантиметров.       Его взгляд падает на губы Димы. Нижняя чуть припухшая, с едва заметной трещинкой посередине, и кольцо маняще поблескивает.       Серёжа вдруг понимает, что смотрит на них уже несколько секунд, и это неправильно. Это слишком много. Но он не может отвести взгляд. Не может заставить себя посмотреть куда-то ещё.       В голове тишина. Все мысли вымело, как ветром. Осталось только «Хочу» — глухое, настойчивое, пульсирующее где-то в груди.       Хочу прикоснуться. Хочу узнать, какие его губы на вкус. Хочу закрыть глаза и просто почувствовать.       Серёжа тянется вперёд. Не понимает, что делает. Пьяный, разбитый, но всё равно тянется. Потому что Дима рядом. Потому что Дима смотрит на него. Потому что в груди разрывается что-то огромное, что не помещается, не лезет, и единственный способ это выпустить — прикоснуться.       Когда их губы почти соприкасаются, резко выдохнувший Дима неожиданно накрывает губы Серёжи рукой, и вот между ними ладонь, не дающая завершить то, что требовательно долбит по оголённым нервам.       Серёжа смотрит пьяно на приподнявшегося Диму снизу-вверх, смотрит по-щенячьи, даже разочарованно, и почти скулит в чужие пальцы, цепляясь собственными за чёрную грубую джинсу на тощих бёдрах.       Дима упрямо мотает головой.       — От тебя воняет блевотиной, спиртом и кровью, — усмехается Дима, глядя, как Серёжа сводит брови. — Прости, но меня такое не возбуждает. Сначала давай-ка лучше ты умоешься и почистишь зубы, а потом можно будет чё-то делать, ок?       У Серёжи нет выбора, он лишь кивает, и Дима убирает руку, улыбаясь уголками губ.       Дима ведёт его на небольшую светлую кухню с каплей легкого хаоса. Нет, посуды в раковине и грязи нет, но везде стоят кружки — на столешнице, на подоконнике, даже на холодильнике, как ёлочные игрушки, которым кто-то забыл найти место. Белые, чёрные, одна со смешным принтом «Дима всегда прав», другая — с треснувшей ручкой, но явно любимая, потому что не выкинули. Тарелки стопкой на сушилке, контейнеры прозрачные почти повсюду.       Кухня пахнет не так, как всё остальное в этой квартире. Не парфюмом, не табаком, а чем-то домашним — хлебом, что ли? Или травами. Бабушкиными, сушёными. Серёжа вдыхает и чувствует, как у него внутри затихает тошнота. Только стыд остаётся. Глухой, вязкий стыд за то, что он только что пытался поцеловать человека у него в прихожей, будучи пьяным в стельку, вонючий и с разбитым ебальником.       — Сядь, — командует Дима, и Серёжа снова слушается, усаживаясь на табуретку у стены.       Дима обрабатывает его губу перекисью из своей домашней аптечки, наводит Серёже полисорб, тщательно размешивая белый порошок в тёплой воде из фильтра, и протягивает стакан.       — Пей. Ахуенная штука, чтоб утром голову боль не трахала, мне помогает, — кивает, и Серёжа выпивает мерзкую жижу разом.       Утирает рот, слегка кривясь.       — Спасибо. И… Эм…       — Теперь иди в ванную. Там в верхнем шкафчике тумбочки есть две щётки зубные, выбери себе любую, они новые. Полотенце висит на сушилке, я его только вчера постирал. Умойся. Я тебе пока футболку поищу, ок? — суетливо перебивает его Дима, указывая на дверь.       — Зачем же тебе две новые щётки, м? — усмехается Серёжа, и Дима, успевший уйти в единственную комнату, выглядывает из-за угла.       — Еблан? Они ж в наборе по три штуки продаются. Так выгоднее, если ты не знал!       Серёжа со знанием дела кивает, ржёт коротко и уходит в ванную по Диминому наказу, разочарованный тем, что проебал такой, с-с-сука, шанс.       Он почти ясно соображает, алкоголь отпускает. В зеркале на него реально смотрит какой-то еблан, и Серёжа морщится, предпочитая не пялиться. Полоскает горло.       Вода течёт из крана прохладная, свежая. Он подставляет ладони, умывается, трёт лицо, смывая с себя этот позор.       Серёжа берёт новую щётку, срывает упаковку. Пластик хрустит, и этот звук в тишине ванной кажется слишком громким. Он выдавливает пасту из тюбика «Rocs» и начинает чистить зубы. Мятно, холодно, обжигает разбитую губу. Но он трёт, трёт, трёт, пока пена не начинает вылезать изо рта и капать на раковину. Плевать. Лишь бы избавиться от запаха.       Вдруг… Ну… Сегодня ещё… Что-то будет?.. Мало ли.       Пахнет здесь тоже Димой. Логично.       Из-за двери не слышно ни звука. Серёжа прислушивается — тихо. Может, Дима на кухне. Может, в комнате. Может, просто замер и ждёт, пока Серёжа выйдет. От этой мысли внутри снова начинает трепетать что-то липкое и тёплое.       Он наклоняется над раковиной, открывает кран и умывается холодной водой, чтобы смыть остатки каяла, чтобы прогнать остатки пьяной дури, чтобы посмотреть в зеркало и увидеть не того дебика, который пытался поцеловать своего коллегу в прихожей, а хотя бы просто человека.       Умывается долго, трёт лицо руками, чувствуя, как вода стекает по шее, за воротник грязной футболки. Потом смотрит на себя. Лучше. Синяк никуда не делся, губа всё ещё разбита, но хотя бы не страшно.       Вытирается тем самым полотенцем. Мягким, пахнущим кондиционером для белья. И снова этот запах. Димин. Всё здесь им пропахло, и Серёжа, кажется, начинает сходить с ума.       Он вешает полотенце обратно. Берёт свою разорванную упаковку от щётки, хочет выбросить, но не находит мусорного ведра. Оставляет на краю раковины — потом.       Выходя, он замечает Диму в коридоре. В руках у него чёрные шорты и серая футболка.       — На, — протягивает. — Штаны сними свои, в них, наверное, спать неудобно. Шорты на резинке, норм будет тебе, вроде. И тишка домашняя, чтоб не с голым пузом.       Серёжа берёт. Смотрит на Диму. Хочется сказать что-то важное. Спасибо. Извини. Я дурак. Я хочу тебя поцеловать. Хочется много чего, но язык прилипает к нёбу, и Серёжа просто кивает.       — Иди переодевайся, — Дима кивает в сторону комнаты. — Я пойду покурю на балкон пока.       Серёжа идёт. Потому что если он сейчас скажет хоть слово — не сможет остановиться.       Щёлкает выключателем, кое-как сумев его найти. Благо, почти все делают их в одном месте.       Вещи Димины Серёже впору, и он, переодевшись, чувствует себя хоть капельку нормально. Грязные кидает на заботливо приготовленный отдельный пустой стул. Электронные часы в Диминой комнате показывают пятый час.       Ого.       Плакаты с Мэрилином Мэнсоном, Type O Negative и Die Antwoord как-то осуждающе пялятся на него со стены, но у Серёжи по кишкам удовольствие растекается. У них ебейше сходится музыкальный вкус, и он почти ощущает сладость этого осознания на языке.       Серёжа идёт на запах сигарет — тонкий, едкий дымок тянется из-за приоткрытой балконной двери. Рассветное солнце уже пробивается сквозь серые Владивостокские облака — не яркое, не золотое, а какое-то молочное, бледное, как разбавленное водой молоко. Оно льётся на застеклённый балкон, делая его похожим на аквариум. Стекло мутное, в разводах, но свет проходит сквозь него мягко, рассеянно, почти невесомо.       Дима сидит на порожке. Не на стуле, не на подоконнике, просто на бетонной ступеньке, ведущей на балкон. Спина прямая, не напряжённая, а скорее уставшая, расслабленная после бессонной ночи.       Он в той же футболке без рукавов, в которой был в клубе. Край татуировки «angel» выглядывает из-под ворота, и рассветный луч падает прямо на неё, делая буквы почти серебряными. В одной руке сигарета, дым от которой тянется вверх, смешиваясь с утренним туманом за стеклом.       В другой — телефон, который лежит на колене экраном вниз. Дима смотрит куда-то вдаль, на крыши соседних домов, которые просыпаются с первыми лучами. Профиль у него острый, чёткий, осунувшийся. Скулы, подбородок, горбинка на носу, как и были. И растрёпанные волосы.       Лучи рассвета обнимают Димины плечи, стекают по позвоночнику, который угадывается под тканью футболки, задерживаются на его затылке. Там, где волосы чуть длиннее и едва заметно завиваются в непослушные кольца.       И Серёжа клянётся, что ничего интимнее в его жизни уже, наверное, не будет. И садится рядом на широкий порожек.       Дима складывает руки, кладёт на них голову и поворачивает лицо к Серёже.       — Ну, отпустило? — спрашивает без капли иронии, заботливо, и делает короткую затяжку.       — Да… Да, — подтверждает Серёжа, не сразу понимая, что опять проебался. Дима его теперь, наверное, домой отправит, раз полегчало. — Мне лучше тогда поех-       — Забей. Если не брезгуешь со мной на одном диване спать, то оставайся, похуй. Проснёмся и поедешь, куда там тебе надо, — отрезает Дима, перебивая. — А то уснёшь в тачке и увезут тебя в лес, — тушит бычок о пепельницу, но не поднимается.       Серёжа молчит несколько минут, а затем совершенно наглым образом снова к Диминым губами тянется. Настырно, резво, потому что эта его забота башку кружит похлеще ебейшей синтетики.       — Я-то ещё зубы не чистил, — смеётся Дима, но не отталкивает.       — Да поебать мне, — отмахивается сиплым голосом Серёжа, и наконец-то делает то, что хотел, но признаваться себе в этом сначала не хотел.       Он не думает. Просто не может больше. Потому что если сейчас отодвинется — сойдёт с ума. Потому что Дима смотрит на него своими светлыми с бирюзовым отливом глазами, в которых отражается рассвет, и не отталкивает. Потому что «Потом» наступило.       Серёжа закрывает глаза и целует. Сначала робко, неуверенно — касается губами уголка Диминого рта, пробует, проверяет. Дима не двигается, да и не дышит, кажется.       Серёжа чувствует себя пубертатным школьником, ещё никогда он не был так робок, боясь, что ему снова влепят по роже.       Он отстраняется на секунду. Смотрит. Дима приоткрыл рот, глаза вызывающе блестят.       — Ты… — выдыхает Дима, но Серёжа не даёт ему договорить.       Второй поцелуй смелее, настойчивее. Серёжа прижимается губами к его губам. Сухим, чуть шершавым, с привкусом горечи и пахнущим табаком.       Димины пальцы сжимаются на его плече — не отталкивают, наоборот, притягивают ближе. Серёжа чувствует, как он медленно, но уверенно отвечает. Как его губы раскрываются, как он вдыхает резко, прерывисто, и как их языки встречаются.       И Серёжа клянётся, что сейчас улетит в стратосферу.       Сергей… Гей… Получается?       Голова идёт кругом. Не от алкоголя — от него уже ничего не осталось — а от того, как Дима целует его в ответ. Нежно, почти болезненно аккуратно.       Серёжа становится настырнее, жёстче, но Дима быстро всё обрубает. Неожиданно и отрезвляюще.       — И всё-таки я бы хотел сначала почистить зубы, — Дима кривит губы в усмешке. — Я уже расстелил диван, так что можешь идти ложиться.       Неожиданно гудящий стояк — честно думал, что у него не встанет по крайней мере до того момента, пока не проспится — Серёжи готов проскулить так же высоко, как сам Серёжа сейчас. Что за облом на ровном месте?       Серёжа хватает за запястье вставшего Диму, и недовольно поджимает пухлые губы, глядя неотрывно в светлые радужки, которые почти закрыли расширившиеся черные бездонные зрачки.       Дима усмехается как-то самодовольно, скалится, щурясь по-сучьи, и проводит языком по колечку пирсинга.       — Да ладно. Если дождёшься и не уснёшь, подрочим друг другу, идёт?       С-с-су-у-ука. Он его на понт берёт или чё? Думает, что Серёжа передумает?       Хуй.       Серёжа может только беспомощно и необычайно активно покивать головой, потому что внизу всё горит очень ощутимо и ярко, и разливается обжигающей лавой от паха в желудок и выше, к голове и краснеющим щекам и шее, которые быстро покрываются алыми пятнами.       У Серёжи секса полноценного не было уже несколько месяцев точно, потому что с той, с кем встречался, расстался, а снимать шлюх очень не хотелось, поэтому, как говорится, рука лучший друг, да?       А так вообще говорится?       Ладно. Суть не в этом.       Суть в том, что сейчас Серёжа с тоской смотрел вслед Диме, скрывшемся в ванной, и думал, что этот день тоже, наверное, отметит в календаре.       Поправляет вставший член в трусах, ворчит и, взглянув в балконные окна последний раз, уходит обратно в комнату, захлопывая дверь.       Диван у Димы достаточно просторный и мягкий, и кокетливое бело-розовое постельное бельё в цветочек почти даже не смешит Серёжу, и он падает, уткнувшись лицом в мягкую подушку, слушая, как в ванной приглушённо шумит вода.       Всё вокруг сводит с ума и пахнет Димой, хочется вдыхать глубже; хочется, чтобы этот запах впитался в его кожу, в его мышцы и кости, в его волосы на каждой части тела; хочется слизывать этот запах, смаковать, перекатывать на языке и упиваться им настолько, насколько Дима ему позволит.       Никогда ещё Серёжа не чувствовал такого сильного притяжения к конкретному человеку, и от этого мутит, но мутит не так, как от алкоголя, сигарет или наркоты, совсем не в плохом смысле, а как будто в организм вставляют жизненно-важный орган, без которого ты вообще не должен был существовать, и сейчас понимаешь, каково было, понимаешь, как же было дерьмово до этого.       И от этого бьёт сильнее, чем когда касаешься коротнувшего провода, и в ужасе отдёргиваешь руку, чувствуя этот импульс на кончиках пальцев.       А понимание, что это ещё и мужчина, заставляет желудок сжаться сильно, болезненно. Так не должно быть, но так происходит, и Дима не отталкивает его, почти оттаявший в его ладонях и теплеющий, красивый и притягательный, и Серёжу ведёт так сильно, что хочется сжать зубы и просить, чтобы Дима ещё разок сказал ему «Молодец», ведь его эго так тешит эта ебучая похвала от ебучего Димы.       Серёжа кутается в тонкое широкое одеяло с головой, оставляя только глаза, чтобы в темноте не пропустить момент, когда наконец-то зайдёт Дима. Шторы в комнате плотные и задвинуты так, что не пропускают ни единого солнечного луча, но зрение уже привыкло — это бесконечно радует.       Напряжение внизу не спадает ни на миг, и хочется коснуться себя, понимая, что, вероятно, ему потребуется пару минут на весь процесс самоудовлетворения, но Серёжа терпит, потому что Дима обещал, потому что представлять Димины узкие ладони на собственном члене сладостно и приятно до безумия, и Серёжа кусает край одеяла, подгибая колени к груди и отодвигаясь к стене.       Серёжа искренне надеется, что продержится чуть больше позорных пяти минут, но отрезвляет себя быстро. Вероятнее всего, нет.       Это стыдобища, но он надеется, что Дима его простит. В ином случае ему нужно будет срочно делать визу в какой-нибудь Париж, например, брать стыдливо деньги у отца и улетать далеко-далеко.       Вот так.       Кому хочется облажаться перед человеком, которые тебе искренне импонирует и даже больше? Наверное, никто.       Серёжа жмурится и начинает дышать глубоко, шумно, стараясь втянуть весь воздух мира, но жар от низа бежит по венам молниеносно, и Серёжа чувствует, как взмокли корни волос.       Вода в ванной выключается, раздаётся шуршание. Открывается дверь, следом в комнату почти на цыпочках заходит Дима.       Серёжа наблюдает за ним из-под полуприкрытых глаз, и это почти смешно — смотреть за тем, как Дима, не успевший привыкнуть к резкой темноте, стоит, стараясь нашарить что-то руками.       Дима с полотенцем на бедрах и голым влажным торсом, вероятно, думая, что Серёжа уже сладенько посапывает, поворачивается к шкафу. Серёжа пялится. Ему плохо видно, но возбуждённое воображение дорисовывает капли, катящиеся по худой спине и — о Боже! — там у него тоже татуировки. И на груди.       С-сука.       Как два человека — Дима этот и Дима из офиса — могут быть настолько кардинально разными людьми?       Бред.       У Серёжи жар. Да. Точно…       Дима стягивает полотенце, и голые округлые ягодицы с небольшими ямочками стрелой прилетают в мозг Серёжи.       Включите свет в срочном порядке, это, блять, невозможно!       Дима быстро берёт в руки ткань и вот уже на его прекрасной заднице боксеры, и Серёжа с трудом сглатывает, смачивая пересохшее горло.       Дима садится на край кровати. Серёжа не шевелится и не дышит.       — Спишь? — спрашивает шёпотом Дима, но в этой рассветной темноте он настолько оглушающе громкий, что у Серёжи закладывает уши.       Язык не слушается.       От его голоса низ живота начинает сладко ныть по новой, окатывая Серёжу волной мурашек.       Дима, не дождавшись ответа, ложится к нему лицом. Дышит ровно, и запах его тела забивает Сереже ноздри, сладкой истомой прокатываясь по телу.       — Нет, — наконец-то выдаёт хрипло и глухо Серёжа.       Дима не удивлён. Лишь моргает медленно — наверное, тоже уже привык к темноте. Тянется рукой к Серёжиному лицу, отодвигает одеяло, касается пальцами растрёпанных волос, растирая между ними рассыпчатые пряди, ведёт по виску, внимая дрожь его тела, опускается на проступившую рыжеватую колючую щетину, поглаживает большим пальцем, и накрывает губы своими.       От него пахнет той же мятной пастой, и Серёжу вмазывает ещё хлеще.       Дима целует его медленно. Не напористо, не требовательно, а так, будто они лежат на этом диване уже целую вечность и никуда не спешат. Будто за окном не рассвет, не Владивосток и даже не Россия вовсе, и, может, даже не планета Земля, не суббота, а какое-то другое, параллельное время, где существуют только они вдвоём, сбитое одеяло и этот бесконечный, тягучий поцелуй.       Серёжа чувствует всё. Каждое движение его губ — мягких, тёплых, чуть влажных после ванны и становящихся лишь более мокрыми от их поцелуя. Каждое касание его языка — несмелое, пробующее, будто он боится сделать лишнее и спугнуть Серёжу (смехота, как бы сам не сбежал). Каждое дыхание прерывистое, с лёгким стоном, который Серёжа ловит на своих губах и хочет сохранить где-то глубоко внутри себя.       В голове вата. Но не пьяная. Другая. Сладкая, тягучая, как карамель, которую жуёшь и никак не можешь проглотить, потому что язык прилипает к нёбу, а сама карамель осталась на зубах, и мысли расплываются, превращаясь в очередное сплошное «Хочу, хочу, хочу». Хочу больше, хочу сильнее, хочу быстрее.       Серёжа закрывает глаза, потому что так ярче, так чувствуется на другом уровне. Он скользит ладонью по спине Димы, натыкается на выступающие позвонки, проводит по ним, считая. Раз, два, три… Татуировки под пальцами не ощущаются, но Серёжа хочет в обязательном порядке разглядеть их при свете, изучить каждый миллиметр, но сейчас, в темноте, он почти беспомощен.       Дима издаёт тихий звук, то ли вздох, то ли стон, и прижимается ближе. Их тела соприкасаются. Горячие — сквозь тонкую ткань футболки на Сереже и боксеры.       Серёжа клянётся всем святым и светлым, что у него есть внутри, что он чувствует, как колотится сердце Димы, как его пульс отдаётся где-то в груди, смешиваясь с собственным.       — Если, когда мы проснёмся, ты спизданёшь что-то по типу «Я не помню и ничего не было», я клянусь, что отпизжу тебя, даже если ты будешь блевать, — отрываясь от Серёжиных губ, произносит Дима всё тем же пробирающим до мурашек шёпотом, и Серёжа, не сдержавшись, прыскает со смеху.       — Да ладно тебе, ледяной Кай, я тебя столько окучивал, что такую хуйню у меня не повернётся выдать, — трётся слегка колючей щекой о гладкую Димину, чувствуя, как его ладони шарятся на бёдрах. — Но если ты сам подобную залупу скажешь, я тебя тоже отпизжу.       — Пидор, — вздыхает в ответ Дима, аккуратно хватаясь за край шорт, и тянет их вниз.       — Ты так-то тож пидор, — отвечает серьёзно Серёжа, приподнимается, позволяя их стащить с себя, и сам руки на Димины ягодицы опускает, цепляясь ногтями за край боксеров.       Подобного опыта в жизни Серёжи ещё не было, но он с огромным энтузиазмом готов учиться, особенно, если учить будет Дима, да ещё и хвалить его. С-сука, да его с этой квартиры тогда никто вытащить не сможет.       Когда Дима рукой через ткань касается напряжённого Серёжиного члена, он готов взвыть, как в тех самых порнухах — каких тех самых? — нереалистично и одновременно с тем облегчённо, потому что этого он хотел, этого ждал, и Димина ладонь так правильно ложится, очерчивает кончиками пальцев головку, одновременно с тем совершенно бесстыдно вылизывая татуировки на Серёжином лице.       Слишком-слишком-слишком, у Серёжи сейчас случится передоз.       Или слишком мало. Он как-то не определился, если быть откровенным.       Боксеры оказываются где-то в ногах, путаются, возможно, даже летят на пол, они сидят друг напротив друга, и в момент, когда Серёжа хочет прикоснуться к Диме, тот его тормозит, отрываясь от губ:       — Ты чё, насухую собрался мне надрачивать? — Серёжа зависает, разглядывая распалённое и возбуждённое лицо Димы, и его алые опухшие губы. — Сам-то ты всухую дрочишь, хочешь сказать?       — Ну… Обычно нет? Это не очень приятно, — неловко отвечает Серёжа, отводя взгляд. Его член внизу требовательно дёргается, мазнув по такому же напряжённому члену Димы напротив.       Он тихо шипит, приближается, прижимаясь собственной гладкой грудью к слегка колючей Серёжиной.       — А мне так хочешь? Не пойдёт, — шепчет на ухо, и Серёжа чувствует колкие мурашки даже на кончике языка. — Давай, мне также, как тебе, но желательно, чтобы ещё лучше.       Серёжа гулко сглатывает. Кивает послушно и широко лижет собственную ладонь, оставляя влажные разводы слюны, и опускает дрожащую ладонь на Димин член.       Он выдыхает протяжно и хрипло.       Спросить у самого Димы про смазку Серёжа, естественно, не додумывается, его башка сейчас занята лишь мыслями о том, как бы не спустить через ну, типа, секунд двадцать? Бог свидетель, он пытается. Искренне.       — Как будто создан для этого, посмотри, как хорошо получается, — низко на выдохе произносит Дима, прижимается своим лбом к Серёжиному, наблюдая за его движениями. Серёжу не касается, но Серёжа и так чувствует себя неебически пресыщенным. — Молодец, да, — двигаясь бёдрами навстречу.       Серёжа натурально скулит в очередной раз за последние несколько часов.       — Ну-ну, — горячее дыхание обжигает щёку, и Дима жмётся ближе, по-грязному сплёвывает вязкую слюну между их стоящими членами, опускает руку, размазывая и стараясь обхватить Серёжину руку на его члене и непосредственно — наконец-то! — его член.       Серёжа запрокидывает голову, и губы Димы тут же касаются дёргающегося кадыка.       — Кайф пиздец, согласен? — Серёжа утвердительно мычит в ответ, своей рукой тоже обхватывает оба члена, и позволяет вести Диме, потому что, кажется, сейчас нахуй отключится. Под веками сверхновые взрываются, ослепляют, посылая импульсы сладкой судороги по телу.       — Бля-я, Дим, если я щас спущу, то я сдохну со стыда, и, типа, скорее всего щас это и произойдёт, — признаётся Серёжа, сводя брови, и Дима коротко тихо смеётся, расцеловывая звёзды на шее. Металлическое колечко на его губе обжигает до лёгких пощипываний.       Его длинные пальцы лишь сильнее, ощутимее сжимаются, размазывая проступающий предъэякулят, и задают более быстрый темп. Серёжа чувствует, как мышцы на бёдрах сводит подступающей сладкой судорогой.       — Я щас тоже кончу, так что расслабься, — жарко выдыхает Дима, не прекращая двигать рукой вверх-вниз.       Серёжа слушается.       Это происходит, как взрыв. Без преувеличений.       Не тот, который показывают в кино — с огнём, дымом и разлетающимися во все стороны осколками, это, само собой, полная хуйня — а тот, который случается где-то глубоко внутри, на уровне клеток, когда всё тело дрожит от прошибающих оргазменных судорог, а сознание отключается к хуям.       Серёжа чувствует, как напряжение, которое копилось чёрт знает сколько — часы? дни? годы? блять, он давно не чувствовал ничего подобного — наконец находит выход. Единым толчком, единым спазмом, который вышибает воздух из лёгких и заставляет вцепиться свободной рукой в плечо Димы, оставляя, наверное, синяки.       Дрочка в одиночестве не то, что не стоит рядом, её, блять, даже на сто единиц ниже в рейтинге не поставишь, потому что надо ещё ниже.       Естественно, никакой фонтан из него не брызжет, горячая белесая жидкость выходит короткими толчками, стекает по пальцам, но Дима не останавливается, продолжает двигать рукой, и свою Серёжа тоже не убирает, борясь с самыми ярчайшими звёздами под глазами и спазмами по телу до тех пор, пока Дима с низким протяжным стоном не проваливается следом, состроив такое по-блядски сексуальное лицо, что, Господь, дайте Серёже пять минут на передых, и он готов будет с новыми силами на новый заход.       А что будет, если у них случится секс с проникновением? Через секунду после оргазма Серёжа сдохнет?       Будет угарно.       — Бля-я-я, — тянет Серёжа, размазывая сперму по возбужденной головке Диминого члена. Он в ответ снова стонет, роняя голову Серёже на плечо, и дрожит.       — Согласен, — говорит Дима, поднимая испачканную руку к лицу. — Так лень вставать, это пиздец. Слижешь?       Этот внезапный вопрос заставляет Серёжу замереть, а затем отодвинуться, скептично заглядывая ему в лицо. Дима прикрывается отросшими волосами и хохочет.       Если в очередной раз признаться, то он слизал бы. Но это их первый раз, поэтому пока хуйню подобную вытворять боязно, вдруг Дима скажет, что он залупа конченная и выпнет на улицу?       — Бля, а мы уже настолько близки? — спрашивает наконец Серёжа, и Дима, разнеженный и распалённый, в ответ снова лишь смеётся.       — Не уверен, поэтому лучше пойти руки помыть. Вставай, — отвечает, лениво спуская ноги с дивана на пол. — На, надевай труселя.       Дурашливо мыть руки в одной раковине, обрызгивая друг друга водой, Серёже нравится.       Целовать сонного Диму за ухом, пока тот вытирает ладони, Серёже тоже нравится.       Зарываться носом в спутанные волосы, все ещё пахнущие краской, обнимая поперёк груди засыпающего Диму, Серёже тоже очень нравится.

***

      Просыпаться Серёже не нравится. Особенно после того, как накануне вечерочком тебе въебали по лицу, а потом ты блевал и всё такое.       Димы, к слову, рядом нет.       В комнате уже не так темно, но шторы всё ещё задёрнуты, и приятный полумрак не раздражает глаза. Серёжа протяжно выдыхает, потягиваясь и зевая. Скула ноет, но Серёже почти даже всё равно, потому что заглянувший в комнату Дима, не обратив внимания на Серёжу, аккуратно и тихо шарится по столу.       — До-оброе утро, — тянет хрипло он, и Дима напугано подскакивает, роняя выпавший из рук телефон обратно на стол.       На Диме только светло-розовые боксеры и большая тишка без рукавов, но уже не та, в которой он был вчера в клубе, и Серёжа щурится. Ему не стыдно за вчерашнее, вообще ни капли, он бы за милую душу повторил и даже больше, и без шуток отметит этот день как один из поводов для праздника. Будет справлять каждый год.       — О, — восклицает коротко Дима, выпрямляясь. — Монинг. Как себя чувствуешь, норм?       Серёжа перекатывается на бок, подпирает взлохмаченную голову и кивает, причмокивая сухими губами.       Голова не болит, и Серёжа не уверен, что больше на это повлияло — та жижа, которую разводил для него Дима, или дрочка. Может, и то, и то.       — Кул, — произносит, наблюдая, как Дима садится на край дивана, и закидывает ногу на ногу.       Серёжа кладёт руку на его колено, несильно сжимая:       — Спасибо, ты оч помог. Бошка не болит. Если бы не ты, я бы, бля, наверное, ещё в клубе вырубился и там бы до утра как пьянь провалялся.       Серёжа ржёт сипло, и Дима улыбается.       — Возможно, — соглашается, покачивая ногой. Серёжа вдруг тянется, но Дима отодвигает его лицо небрежным движением двух пальцев, языком трогая колечко пирсинга. — Я сам только недавно встал и зубы ещё не чистил, умерь пыл, ебырь-террорист.       Серёжа дует губы и падает головой на колено — туда, где уже лежит рука.       — Да лан тебе, — возмущается Серёжа. — Ещё не ебырь…       Дима прыскает со смеху и встаёт.       — Окей, дрочер-террорист, поднимайся давай. Время уже почти два, чекни телефон, вдруг тя там родичи потеряли, — Серёжа падает обратно на диван. — Ты будешь завтракать или поедешь сразу домой?       Ну уж нет, Дима его так просто не спровадит, не-а.       — А чё на завтрак?       — Яичница? — возвращает вопрос Дима, задумчиво пожёвывая нижнюю губу. — Если хочешь, можем доставку заказать… Или могу тебе макарон навалить с курицей, бушь?       — Да давай яичницу, — быстро соглашается Серёжа, и Дима кивает. — Я не очень хочу уезжать…       Внезапные откровения не ставят Диму в тупик, он лишь снисходительно улыбается и пожимает плечами. Молчаливое разрешение остаться на поздний завтрак, такое приятное, что Серёжа тут же вскакивает с тёплого дивана, путается в одеяле и почти падает, но в последний момент нога выскальзывает, и получается, что почти не считается.       Какая-то неожиданно по-семейному домашняя рутина расслабляет голову: почистить зубы уже своей щёткой, вытереть лицо приготовленным для него полотенцем, расчесаться выделенной новенькой для него расчёской, сидеть на своём месте на кухне в его квартире.       — Я бутики ещё с сыром намутил, ты ж будешь? — и Серёжа только согласно кивает. — Кофе не предлагаю, вряд ли ты будешь… Небось еблет от «Нескафе» растворимого скривишь такой, что тебя ток отлупить захочется.       Серёжа выдыхает резко носом, издавая фыркающий звук, и молча тянется к горячему бутерброду, который Дима только-только достал из микроволновки. Пальцы обжигает, но Серёжа упрямо тянет его в рот.       — Я ж их ток достал, бля, ты чё делаешь, ебанутый? — хмурится Дима, но Серёжа выставляет другую руку перед Димой, и тот, закатив глаза, поворачивается, чтобы налить себе кофе.       Дима готовит… Нормально. Не плохо, и не супер ахуенно, просто съедобно, и Серёжа в целом и этим доволен, потому что голодный до этого желудок наконец-то наполняется чем-то тёплым, и уже не так хочется ворчать, и зеленый чай, заботливо налитый в кружку с розовыми сердцами, Серёжа пьёт с невероятнейшим удовольствием.       Они курят на том же месте, прислонившись плечом друг к другу, и сигареты Димины Серёже правда нравятся. American spirit… Интересно. В табачках во Владике он такие не видел.       — Чё за ахуевшие сиги ты куришь и где их берёшь? — спрашивает Серёжа, рассматривая сигарету, зажатую меж пальцев.       — Кто дохуя знает, тому нос отрывают, знаешь такую поговорку?       — По-моему там не так было…       — Неважно, я интерпретировал, чтоб те понятнее было, — Дима затягивается и задирает голову. — Мама и сестра… Сейчас в Израиле живут, пригоняют ко мне, привозят такой дроп и другие нишняки. Очки там, ремни, тишки. Или я к ним летаю, но это сильно реже. Иногда отец привозит, когда по работе в США гонят, но это вообще хуйня, всего пару раз было. Это мои любимые сиги. Когда кончаются, приходится через выблядков-перекупов брать, которые цены в три раза больше крутят. Но зато с каким кайфом, бля-я-я, — довольно тянет Дима, убирая с лица волосы.       Слушать и узнавать о Диме Серёже до мурашек под кожей нравится. А ещё нравится, что Дима поделился с ним своими крутыми сигаретами, которые просто так не достать, это тоже… Дорогого стоит, пожалуй.       — Да… — легко соглашается Серёжа, улыбаясь. — А ты возле клубешника разве их дымил?       — Не, на такие всякие пати я беру Винстон или типа того, свои любимые тратить ваще не хочется.       Серёжа понимающе кивает, молчит. Окидывает взглядом застеклённый балкон.       — А чё у тебя за ебанутый срач тут, те помочь эти коробки выкинуть?       Дима зажимает сигарету зубами и, вскидывая одну бровь, косится на Серёжу, уперев ладони в колени. Поднимается рывком и, отпихнув какую-то картонку, открывает пластиковое окно.       — Чё доебался-то, не пойму? — Серёжа поджимает губы, Дима смотрит на улицу, откуда доносятся звуки проезжающих машин и чириканье птиц. — Ну вообще, я коробки пустые собирал на случай переезда, не планировал тут надолго задерживаться, а по факту уже третий год идёт, как живу, бля, здесь.       — Ты не из Владика? — спрашивает Серёжа, делая ещё одну затяжку. Горло всё ещё немного дерёт после вчерашнего.       — Не-а, — мотает головой Дима, — из Брянска. Пока отец во Владик не съебнул, я к нему ездил на каникулы иногда с сестрой. Мне он тогда ахуенным таким казался, лучше Москвы и Питера, просто пиздатым. Ну, я школу закончил, упёрся рогами, сказал маме, что поеду во Владик, поступлю в этот… В Дальневосточный институт искусств. В итоге не срослось, поступил в ВВГУ на мировую экономику. Такие дела, — тянется за пепельницей и тушит окурок. — Мне там не нравилось пиздец, я бросить хотел, и мама говорила, что могу. Но я опять уперся. Тяжело и работать, и учиться было. Я офиком подрабатывал. Закончил и слава Богу, хотя щас понимаю, что нах надо было. Пока учился, с девушкой встречаться начал, она уговаривала остаться во Владике. Я согласился. Повстречались ещё полгода, расстались, она съебалась быстро, а я тут…       Серёжа слушает внимательно, не перебивает, впитывает каждое слово, неотрывно глядя лишь в немного помятое после сна лицо, хотя, безусловно, всё такое же красивое.       — Ну, типа, на работу устроился нормальную. К отцу твоему. С разными типами познакомился. И думал до поры до времени, что похуй… Нормально, но чёт тебя увидел и не нормально нихуя… Не место мне здесь.       Серёжа молчит.       Молчит пару минут, а затем согласно кивает.       — Не твой вайб, я согласен. Уебища не выкупают твой свэг, — тушит свою докуренную сигарету Серёжа. Ветер из открытого окна треплет волосы Димы, и это очень завораживающе — до ужаса. — Я тя когда увидел в первый раз, то вообще не понял, что ты там делаешь.       — А ты?       — А я еблан, в лицо не тому дал, а в жопу не дал, и меня, бля, из модельного попёрли в Барселоне. Пришлось возвращаться и как-то пытаться двигаться. Хотя, конеш, тоже не мой вайб.       — Не твой — это мягко сказано, — усмехается Дима, облокачиваясь на пластиковый подоконник.       — Ты поэтому говнился на меня? Потому что мне не место там? — осмеливается наконец-то спросить Серёжа.       — Не то, чтобы я говнился, сколько, сука, сближаться не хотел. Видел, что сойдёмся, прям чувствовал, но когда собираешься откуда-то съебываться, то будешь с кем-то знакомства новые водить? Мне казалось рациональным от тебя подальше держаться. Да и сначала я подумал, что ты папенькин сынок тире мажорчик и всё такое.       Серёжа лишь опять выдыхает через нос и качает головой, закатывая глаза.       Он не думал о том, что Дима хочет съебаться. Потому что если Дима уедет, Серёжа соберёт сумку и поедет вместе с ним.       — Ла-ан, в целом, приемлемо. А тот хмырь? С которым ты тесно дружишь на работе, — раздражённо ведёт плечом Серёжа, понимая, что ревность его совершенно необоснованная. Но от этого чёт не лучше нихуя.       Дима в ответ ржёт.       — Алекс? Бля-я, да это ж братик мой, иначе его никак не назову. Он ахуенный, мы с ним дружим с первого курса, не гони давай. Нашёл к кому приебаться!       — А тот из клуба?       Дима резко замолкает. Задумчиво трёт подбородок, нервно трогает септум, поправляет прическу и хмурится. Серёже становится забавно. Когда он нервничает, тоже трогает пирсу и волосы.       — Толя? Ебаный его рот, ебливый сын шлюхи и других слов подобрать не могу даже, — раздражение сквозь глумливую улыбку сквозит на лице Димы, и пальцы сжимают с силой край подоконника. Серёжа видит белеющие костяшки. — Мы не трахались, не подумай, бля буду. Хотя он предлагал, конечно, но я так-то мужчин… Типа… Не предпочитал. Мы с ним в клубешнике познакомились, он катил ебейше, но я дурачка строил, потом он напористым стал пиздец, настрачивал в ТГэшке и Инсте, и я его забанил везде. Не особенно ему это понравилось, и он меня начал цеплять по клубам, пытаться поговорить. Я вчера с Алексом приходил, так-то, поэтому тебе отказал, но у него там какая-то хуйня с предками случилась, он раньше свалил, а это уебище ток этого и ждало. Я и сам въебать ему хотел, но так мерзко его было даж трогать, — Дима говорит зло, отрывисто, будто каждое слово выплёвывает.       Серёжа видит, как напрягаются Димины плечи, как желваки ходят под тонкой кожей щёк.       Серёжа чувствует, как злость и облегчение перемешиваются в ебейший коктейль в его желудке.       Серёжа слушает и не узнаёт себя. Потому что обычно он перебивает, встревает со своими умными и не очень комментариями, перетягивает одеяло на себя, потому что привык быть в центре внимания. А сейчас сидит тихо, как мышь под веником, боится пошевелиться, чтобы Дима не замолчал.       Серёже становится тоскливо. Не за себя — за Диму. За то, как он говорит «Не место мне здесь» и смотрит в окно, на чужие крыши, на чужие балконы, на чужие жизни. Серёжа чувствует это кожей — ту самую тоску, с которой сам просыпался в Барселоне, когда понимал, что выстроенная моделька не задалась, что деньги кончаются, что надо возвращаться.       Серёжа поворачивается боком, переводит взгляд с Диминого лица на комнату и вдруг замечает то, чего не видел вчера в темноте, в пьяной дури, в спешке. На подоконнике в комнате стоит фикус в горшке — живой, зелёный, с пыльными листьями, и Серёжа почему-то улыбается. Дима поливает фикус.       Серёжа разглядывает чёрно-белую фотографию какого-то старого города над обеденным столом, карту мира с потёртыми краями. А на полке в углу — стопка глянцевых журналов. Не каких-то там «Вокруг света» или «Что делать на даче», а настоящих. Vogue, i-D, Dazed.       — На чё вылупился? — резко, но беззлобно спрашивает Дима, поправляя волосы.       — Да так, — Серёжа кивает в сторону шкафа.       — Вижу, тоже любишь шмоток прикупить.       Дима поворачивается, смотрит на свои вещи, потом обратно на Серёжу.       — А ты думал, я только в «1С» умею дрочиться, да в Экселе ебашить?       — Ну, — Серёжа мнётся, потому что правда так думал. — Ты в офисе выглядишь… Не как человек, у которого ботинки от Рика Овенса.       Дима смотрит на Серёжу, приподняв бровь.       — Работа есть работа. Тем более, в офисе. Там одежда, к сожалению, не для самовыражения, а для того, чтобы тебя воспринимали всерьёз. Особенно когда ты — помощник Гендира. Мне это самому противоречит, но… Что имеем. Серьёзней тебя воспринимают без татух и пирсинга, увы, и меня это бесит ебейше.       — А дома?       — А дома я делаю, что хочу, естественно, — Дима пожимает плечами. — Никто не видит. Или вне офиса.       Серёжа смотрит на Диму — тот всё ещё стоит у окна, жуёт нижнюю губу, смотрит куда-то вдаль. И Серёжа чувствует, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, почти болезненное. Ему хочется сказать: «Оставайся. Не уезжай. И я останусь с тобой. Здесь, в этой квартире или в любой другой, во Владике, куда я не хотел возвращаться, но ради тебя я готов остаться».       Но он молчит. Потому что слишком рано. Потому что Дима ещё не готов. Потому что у него коробки на балконе, которые ждут своего часа.       Солнце уже поднялось выше и теперь не просто пробивается сквозь щели, а льётся в распахнутое окно полноводной рекой. Оно золотит край подоконника, выхватывает из полумрака комнаты забытую кружку на столе, отражается в стекле рамок с фотографиями. И в этом свете Дима выглядит так, будто его кто-то нарисовал. Как иллюстрацию к книге, которую Серёжа никогда не читал, но теперь очень хочет открыть.       Лучи падают на Димины плечи, на шею, на острые ключицы, где чернеет та самая надпись «angel», такая же, как у Серёжи. Выглядит правильно. Так, будто буквы оказались на этом месте не случайно, а ждали, когда Серёжа наконец их заметит.       Татуировки на Диминых руках красиво переливаются черным.       Кожа Димы в этом свете бледна, он весь как фарфоровая статуэтка, которую случайно нашли на блошином рынке и поняли, что это антиквариат. Самый лучший и ценный.       Серёжа замечает, как солнце играет в его волосах. Они не просто чёрные, они переливаются где-то синим, где-то фиолетовым, где-то почти медным на самых кончиках. Дима откидывает голову, щурится, и лучи падают на его лицо — на крючок носа, на чудесатые родинки, на выразительные губы.       Расставаться вечером странно и непривычно. Словно Серёжа всегда был здесь, жил, разговаривал с Димой, ел его стряпню, делил еду из доставки и не кривился от привкуса странного чая, так ни разу и не взглянув в свой телефон. А теперь должен был уйти… Домой?       Точно ли он не здесь?       И Серёжа имеет в виду вовсе не квартиру.       Острое ощущение того, что его дом отныне и впредь рядом с Димой, травит внутренности.       Сейчас Серёжа стоит в коридоре в своих замызганных шмотках, испачканных кроссовках, смотрит в глаза напротив и тоскливо сводит брови.       — Хотя бы дашь мне свой номер или юз в ТГ? — спрашивает, доставая телефон из заднего кармана джинс.       Любимый розовенький айфончик, естественно, выключен.       — Бля-я-я, — тянет раздражённо Серёжа, и Дима прыскает со смеху.       — А чё ты раньше-то не почекал? Как бы щас такси вызывал? Силой мысли? — Дима уходит в комнату за своим телефоном и возвращается, тыкает куда-то и протягивает раскрытую страницу поиска в Телеге.       Серёжа пишет быстро 9mice, отправляет себе точку, закрывает приложение и открывает Убер. Дима доверительно позволяет шарить в своём смартфоне, и от этого Серёже становится ещё лучше, чем было.       Такса находится быстро, что почти разочаровывает.       — Через минут семь подъедет, — говорит Серёжа, выпячивая в лёгком недовольстве губы. — Поцелуемся на прощание?       — Я удивлён, что ты ещё не сделал этого. Вчера пиздец рва-       Дима не договаривает, потому что Серёжа рывком притягивает его к себе — блять, как же охуенно целоваться с тем, кто с тобой одного роста — и целует напористо, влажно, посасывая пухлую нижнюю губу, и Дима, расслабившись, поглаживает пальцами острые красивые Серёжины скулы, царапая подушечки об отросшую щетину.       Целоваться хочется бесконечно, но Дима отталкивает его, уперевшись в грудь руками и утирая блестящий от слюны рот запястьем с позвякивающими металлическими браслетами.       — Иди давай, — Серёжа не отпускает, всё ещё сжимая ладонями Димины бока, очерчивая не слишком мужские изгибы. Наверное, его глючит.       Разнеженный Серёжа целует Диму в уголок губ и выходит за порог.       — Бля, мы же ещё встретимся? Пж, скажи, что да?       — Еблан? Конечно. В понедельник. Если опоздаешь, я нажалуюсь твоему батьку, что ты себя плохо ведёшь.       Серёжа подхватывает его смех, в последний прощальный раз целует в висок и идёт к лифту, слушая, как медленно входная дверь захлопывается.       Дома… Точнее, эм, в родительской квартире тихо и пусто, его никто не встречает, и Серёжа даже выдыхает с облегчением, на ходу стягивая с себя всё шмотье.       На экране включившегося айфона пять пропущенных от мамы, два от отца, и Серёжа даже удивляется их малому количеству — обычно раза в три больше, если Серёжа пропадает дольше, чем на, пожалуй, часов двенадцать? А сейчас уже шесть вечера.       В Телеге пятнадцать сообщений от Марка, четыре от Артёма и одно от «kai4ngel», которое он сам себе и отправил, и последнего Серёжа переименовывает в «Димулечка». Стирает, пишет «Дима»… Добавляет сердечко. Стирает снова.       Задумчиво чешет затылок.       Сходится на том, чтобы оставить Димин ник так, как есть, потому что, в целом, он и без того пиздат.       Серёжа быстро отвечает всем, что с ним всё заебись, звонит маме, рассказывая, что он большой мальчик и с ним всё хорошо, просто остался у… Друга на ночь, а телефон сдох, поэтому не смог позвонить, и всё такое, но понимание, что мама приедет и увидит его синяк на ебле, неприятное.       Слушать полчаса, как его отчитывает мама, немного странно, когда тебе уже больше двадцати, но расстраивать, перебивать или ссориться с ней Серёжа не хочет.       Когда мама завершает диалог, отключаясь, в ТГ уже висит новое сообщение: kai4ngel       доехал или чё ты там?       18:34       

Я

да , щя в душ пойду

18:58

kai4ngel и без меня?       19:04       Серёжа молча пялится на это сообщение пару секунд, а затем записывает свой ржач Диме в голосовое. Дима читает, точка исчезает, значит, прослушал, но в итоге он так ничего и не отвечает.

***

      В понедельник Дима делает вид, что у них вообще ничего не было, снова становится неприступным и холодным, и у Серёжи так сильно горит, что он просто час сидит в столовой и пялится на микроволновку.       Нет, Дима с ним здоровается дежурным «Доброе утро», одетый как обычно в застёгнутую по горло рубашку, чтобы татуировки не было видно (до Серёжи поздно доходит это), со своим секси-галстучком, ему ещё бы какие-нибудь очочки, типа компьютерных, и настоящая офисная сирена. Бля-я, ну в такую ролевуху Серёжа бы поиграл. Довольно дрочибельная хуйня.       От принесённого им кофе отказывается, хотя Серёжа заварил всё так, как Дима, блять, любит, но он лишь говорит, что утром перед работой уже выпил и больше не хочет.       Ладно, окей. Можно понять, дохуя кофеина, вроде, тож нельзя, да?       От перекура с Серёжей тоже отказывается. Хотя Серёжа настойчиво предлагает раз пять, наверное.       А потом уходит курить с этим Алексом ебливым. Это рофл, Дима над ним стебётся или чё происходит?       Окей, Серёжа и это глотает. С трудом, конечно, потому что невкусно нихуя, горечь на языке уже не от табака, а от ебучей злости вперемешку с ревностью.       Но когда Дима отказывается даже на обед с ним сходить, даже не объясняя причину, Серёжа взрывается, громко хлопает дверью (спасибо, что батенька в командировке) в приёмную и уходит есть в гордом одиночестве. С-сука, он чё, на малолетку какую-то ебучую похож, чтобы его так динамили? Или Дима жалеет о том, что было в субботу?       Если да, то пусть, сука, скажет в глаза! Как это называется?! Подрочил и бросил?!       Так думает Серёжа, доедая свой салат с примесью раздражения, и всё оставшееся время обеда просто дует губы, решительно игнорируя все реплики от Димы в его сторону до конца дня. Не, работу там, задания все он выполняет, просто не отвечает.       Дима его ловит в туалете у раковины, когда время уже близится к пяти вечера, и запихивает в пустую кабинку, пахнущую хлоркой.       — Чё ты, бля, губёхи дуешь-то на меня? — смотрит исподлобья, но глаз за упавшей чёлкой почти не видно, и Серёжа в раздражении складывает руки на груди, выпрямляясь и расправляя плечи.       — А чё ты ведёшь себя, как тварь последняя? Не твоя ли рука в субботу трогала мой ху-       — Замолчи! — перебивает Дима его громким шёпотом, зажимая Серёже рот рукой.       Серёжа замолкает, но хмурится сильнее. Спустя десяток секунд Дима убирает ладонь.       — Надеюсь, ты после туалета моешь руки?       — Блять, да конечно, чё хуйню спрашиваешь! — разъярённо шикает Дима, и шумно втягивает носом воздух, набирая его побольше в лёгкие. — Серёженька, ну не будь идиотом ебучим, ты же понимаешь, что это работа и всё такое, да? Я чё, должен при виде тебя сразу на шею бросаться и скорее сосать тебе? Или, ну, выбирай, чё больше нравится, практики в пидорстве у меня нет все равно, так что вряд ли кайфанёшь.       Серёжа опускает руки, скорчив страдальческое лицо.       — Вне офиса — да без проблем, окей? В чате тоже, но на работе я буду оставаться настолько отстранённым, насколько был изначально, хорошо? Не дуйся, — скатывается во внезапную нежность Дима, касаясь гладко выбритой сегодня утром щеки там, где красуется лилово-багровый синяк. — Ты у меня первый такой, вот чё скажу, если тебе это польстит, и ты не будешь принцессу-обиженку из себя строить. Сойдёт?       Серёже это льстит более чем, поэтому он коротко касается губами внутренней стороны ладони Димы и кивает.       Серёжа выходит из туалета и чувствует себя самым конченым идиотом на свете. Потому что Дима прав. Он прав на все сто процентов, и Серёжа это понимает головой, но внутри всё равно всё кипит, как тот бесящий чайник в столовой, который никто не выключает, и вода уже выкипела, и на дне осталась только горелая накипь.       Чувства внутри похожи на кашу, которую пересолили, переперчили, передрочили и далее по списку. Там есть злость — за чужую отстранённость. Там есть облегчение — от того, что всё это был не игнор, не сожаление о субботе, а просто тупая работа, её тупые правила и тупая необходимость сохранять лицо перед коллегами. Там есть стыд — за то, что он устроил истерику. И там есть что-то ещё, что Серёжа боится называть, потому что это слишком громкое слово для человека, которого он знает пару месяцев.       Он смотрит на зашедшего Диму краем глаза. Тот сидит в своей идеально выглаженной рубашке, застёгнутой на все пуговицы, и даже отсюда Серёжа видит, как напряжены его плечи. Он не надел наушники. Не уткнулся в монитор с головой. Сидит и смотрит в окно.       Серёжа замечает, как его пальцы сжимают мышку — не печатает, просто держит. Тоже думает. Тоже переваривает.       Серёжа отворачивается. Ему жарко. Не от погоды — кондиционер починили и в помещении более, чем комфортно.       Это именно что жар от стыда. От того, что он почти сорвался. Что ещё немного — и наорал бы на Диму при всех. Что не подумал о том, как это выглядит со стороны. Сын Генерального директора скандалит с его помощником из-за того, что тот не пошёл с ним на обед.       Клиника, блять. Позорище.       Они в ситкоме, здесь есть камера? Он бы хотел в неё уставиться, а потом на большом экране посмотреть на своё лицо.       Кошмарище.       Серёжа, пожевав нижнюю губу, открывает их чат, пишет Диме «привет , познакомимся красавчик ?» и отправляет. Дима, услышав вибрацию, реагирует сразу, смотрит на экран и прыскает со смеху.       — У тебя просто неадекватная расстановка знаков препинания, ужас и только. Работай давай.       Серёжа закатывает глаза. Они чё, на уроке русского языка?

***

      Серёжа радуется, что отец знает Диму, потому что объяснить куда он ливает периодически на ночь гораздо проще. А отец только рад — для него Дима образованный, умный, ахуенный и вообще прекрасный пример для подражания.       Если бы родители знали, что они с Димой делают, то, наверное, так бы не радовались. Серёжа даже представляет лицо отца, если бы тот застал их на балконе с сигаретами и руками под футболкой. Или мамины округлившиеся глаза, если бы она увидела, как Дима прижимает Серёжу к стене в коридоре, когда никто не видит. Но Серёжа не собирается им рассказывать. Не потому что стыдно — ему вообще не стыдно. А потому что это их с Димой.       Но главное, что Серёжа рад, а остальное никому знать-то и не обязательно.       Серёжа иногда вспоминает их диалог после второй своей ночёвки у Димы и почти готов захихикать от неловкости. Ну точно как влюблённый школьник.       — Мы же встречаемся, да? — спрашивает неожиданно Серёжа, когда Дима пытается устроиться поудобнее головой на Серёжиной груди.       Замирает.       — Ты рофлишь? — Серёжа в ответ мычит. — А ты, типа, с просто друзьями тоже взаимной дрочкой занимаешься или чё, я не пойму? Я не один у тя такой?       — Да чё ты гонишь, бля, я же просто уточнил… Мало ли как ты к этому относишься, надо ж озвучить, ну! — отпирается Серёжа, и Дима задумчиво молчит.       — Возможно… Но, знаешь, я бы не каждому мужику разрешил меня за стоящий хуй трогать, ещё и засасывать. Вообще бы никому не разрешил, ебать это странно… — замолкает опять. — Короче, да, встречаемся.       Вот и порешали. По-мужски, без суеты, не спеша.       Свои последующие зарплаты Серёжа почти полностью спускает на Диму. Они ходят по рестикам, в клубы, он дарит ему за просто так спортивочки от Гуччи, и Дима просит прекратить его задаривать, потому что ему пиздецки неловко.       Но Серёжа продолжает, но не потому что Дима просит — Дима вообще не просит ничего, даже кофе в офисе принимает с таким видом, будто его грабят, а это всего лишь ебучий Нескафе плюс вода из чайника плюс сахар. А потому что Серёже нравится.       Нравится выбирать вещи, которые подойдут Диме, представлять, как он будет в них выглядеть, а потом видеть это вживую. Нравится видеть, что страсть к шмоткам у них одинаковая.       Нравится наблюдать, как Дима крутит в руках фирменный пакет с заветными буквами и хмурится, потому что слишком дорого, потому что не надо, потому что он сам себе может купить. Нравится смотреть, как Дима потом всё равно надевает эти спортивочки, и они сидят на нём так, что у Серёжи внутри всё гудит, как трансформаторная будка.       Серёжа уже не обижается, когда Дима отказывается курить с ним на перерыве. Не злится, когда видит, как Дима что-то обсуждает со своим другом тире братком в коридоре, а потом они оба куда-то уходят. Не кипятится, когда Дима говорит «Потом» вместо «Давай сейчас». Потому что знает: «Потом» обязательно наступит. Может, через час. Может, вечером. Может, когда они останутся одни в приёмной после того, как все разойдутся по домам.       Хотя на петтинг в офисном толчке Дима не согласился, как бы Серёжа его не уламывал. Это ведь ебейший план!       Ну да ладно.       Ещё Серёже нравится изучать вместе с Димой всякие вещи вместе. И, о Боже, сосать член это действительно не самое лёгкое, но это стоит всех усилий, чтобы в конце концов на его лице было выражение бескрайнего наслаждения, его дрожащие пальцы путались в Серёжиных волосах, и ноги сводило от удовольствия.       Чтобы Дима сказал:       — Да, сосёшь ты круто, полезное применение твоим блядушным губам. Молодец, — и Серёжа, утирающий попавшую на подбородок сперму, хочет сначала как-то выебнуться или в целом что-то спиздануть, но от похвалы таким низким томным голосом всё забывает и прощает этим светлым полуприкрытым от удовольствия глазам вообще всё.       Дима не очень разнообразно его хвалит, но Серёжу и так всё устраивает. Как говорится, внатуре поднимается всё, что должно подняться в такие моменты.       Серёже нравится узнавать о Диме что-то новое. Дима показывает ему свои клипы, которые монтирует и даже когда-то режиссировал на досуге. Сейчас же берётся только за монтаж — на иное времени попросту не хватает. И Дима действительно просто ебанутый талант, и Серёжа, вдохновившись, показывает Диме старые демки, над которыми он смеётся добрых минут пять.       Серёжа сначала почти обижается, но Дима целует его в уголок губ и говорит, что у них всё будет и всё получится, и это неплохо, просто недоработано, и они сделают всё ещё лучше, потому что некоторый интерес и даже страсть к музыке у Димы тоже есть, и эти все слова приторным мёдом размазываются по внутренностям Серёжи.       На свой день рождения Серёжа ничего не просит, и Диму это пиздец бесит — сразу видно, поэтому Серёжа честно обещает подумать над подарком.       Пока не приходит к Диме домой в субботу — Дима заботливо выдал ему дубликат ключей на экстренный случай, но завалиться ради того, чтобы тебя поцеловали, разве не экстренно? — и кажется догадывается, что конкретно подарит ему Дима.       В ванной шумит вода, поэтому Серёжа, быстро стягивая с ног ботинки, проходит на кухню. На столе полупрозрачный пакет с названием аптеки, внутри… Внутри открытое слабительное и ректальные свечи.       Серёжа трёт глаза и почти в ахуе пялится на другой пакет, но тот чёрный и только чек выдаёт лаконичные позиции в виде анальной пробки и смазки. У Серёжи начинает кружиться голова.       Это что, будет самый лучший его день рождения?       С-с-с-сука, дождаться бы.       Когда влажный Дима выходит из ванной в одном полотенце на бёдрах и видит на кресле Серёжу, он почти верещит, Серёжа клянётся, что должен был услышать вскрик, но Дима сдерживает себя и просто испуганно таращится на Серёжу.       — Ты, бля, чё тут делаешь? Я не ждал тебя, — хмурится, придерживая полотенце обеими руками, и Серёжа сам вскакивает, хватая Диму за плечи.       — Я, кажется, блять, знаю, что хочу на ДэРэ и знаю даже, что ты мне это подаришь! — восклицает воодушевлённо Серёжа, и у Димы зрачки расширяются.       — Ты по кухне шарился, что ли?       — Ничё не шарился, прост увидел случайно, — Серёжа начинающего вырываться Диму придерживает. Хорошо, что у того руки заняты. — Покажешь?       — Бля, ты чё, говна объелся? Чё тебе показать? Пробку в моём очке?       — Ну да? — тянет вопросительно Серёжа, и Дима дёргает плечами, стараясь вырваться. Одно из двух: дать полотенцу упасть и вырваться или держать его и не вырываться.       Пока Дима думает, Серёжа роняет его на диван, наваливаясь сверху.       — Серёжа, бля! Отпусти, блять! — злится Дима, морщит лицо и лягает пяткой Серёжу в плечо. — Подарки заранее не открывают, балда!       Блин, так-то больно было. Да и аргумент весьма весомый…       — Да лан, всё, сука, прекрати истерить, ничё я не буду смотреть! — примирительно поднимает руки Серёжа, капитулируя, и запыхавшийся Дима для верности бьёт Серёжу ещё и ступнёй в бедро.       — Ай! Блять, а это-то за что?       — Чтоб хуйней не занимался! И не смей губы дуть!       Серёжа не слушается, выпячивает нижнюю, потирая ушибленную ногу, а внутри всё равно азартно колотится где-то под рёбрами, потому что он узнал. Потому что Дима готовился. Потому что этот подарок — не просто очередная шмотка, а что-то более дорогое.       Забрать анальную девственность своего парня — разве это не сильно?       — Дим, — зовёт Серёжа.       — Чего? — бурчит Дима, стоя спиной к Серёже, и тот видит, как красные пятна ложатся на острые лопатки.       — Иди сюда.       Дима не двигается. Стоит, сжимая край полотенца, и Серёжа видит, как напряжены его плечи.       — Я не буду ничего смотреть, — мягко говорит Серёжа. — Честно. И лазить по твоим пакетам больше не буду, да я и не трогал, случайно увидел… Просто… Иди сюда, ну?       — …       — Димуль, — Серёжа не удержался, сам придумал этот дурацкий нежный вариант имени и теперь использовал при каждом удобном случае, потому что Дима бесился, морщился, но ни разу не просил прекратить. — Я правда ничего не буду смотреть. И лезть не буду. Обещаю.       Дима косится на него. Взгляд уже не такой злой. Усталый какой-то, но тёплый.       — Ты поэтому припёрся? Чтобы подарок свой высмотреть?       — Я припёрся, чтобы тебя поцеловать, — честно признаётся Серёжа. — А подарок… ну, это бонус такой. Приятное дополнение.       Дима усмехается. Нервно, но усмехается.       Неудобно, наверное, двигаться с чем-то в заднице. И внезапно вспоминает, что не так много времени-то оставил Диме на подготовку подарка.       Дима вообще о его надвигающемся дне рождения узнал, считай, случайно, когда отец, так редко появлявшийся в офисе, спросил, как Серёжа будет праздновать.       Когда Дима услышал, что мероприятие уже через две недели, то спрятал расширившиеся глаза за монитором и сжал челюсть. Бля, ну Серёжа честно не виноват — совсем из башки вылетело, что такого-то? Бывает.       — Пф, — издаёт Дима фыркающий звук, с сомнением косясь на довольное лицо Серёжи. — Точно больше восемнадцати?       — Ты про возраст или про размер чл-       — Бля-ять, замолчи!       Серёжа смеётся.

***

      Этот день рождения Серёжа ждал, как никакой до этого. Ну, даже когда ему отец на восемнадцать лет подарил первую тачечку, которую Серёжа разъебал, ну, через, недели три-четыре, то энтузиазма и запала было в тот момент дохуя, но не столько, сколько сейчас.       Естественно, решил праздновать Серёжа день рождения, как взрослый мальчик.       Сначала с Димой, потом с родителями, только потом решил, что будет нормально зависнуть где-нибудь и с другими ребятами с работы. Отличный план, так думал Серёжа, и Дима его утвердил.       Значит, в целом, всё супер.       Встретил его Дима в розовом худи на расстёгнутую до середины груди белую рубашку, ослабленный бордовый галстук — ого, у него и такой есть? Серёжа его еще не видел, — болтался чуть свободно, не прикрывая татуху на шее, закинутый на плечо где-то под толстовкой. На ногах узкие чёрные джинсы, и Серёжа соврёт, если скажет, что не получил удовольствие от одного только вида Димы.       На его лице любимый пирсинг, бирюзово-зелёные светлые глаза пялятся на застывшего в дверях Серёжу прямо и без тени смущения, и тёмная бровь удивлённо вздёрнута.       — Ну, чего застыл? Проходи, будем праздновать твой день рождения, — почти кокетливо произносит Дима, заправляя короткую у висков прядь волос за ухо.       Серёжа готов упасть, ну, типа, прям щас и здесь, окей? Не осуждайте мужчину.       Они начинают целоваться практически с порога (конечно же, сначала Серёжа моет руки), и упиваться сладостью чужих губ головокружительно, и самый настоящий пожар мгновенно начинает исходить из желудка по всему, сжигая вены и сосуды, и предвкушение долбит рёбра изнутри.       — Торт ты есть не будешь? — в промежутке меж поцелуям сбивчиво и шутливо спрашивает Дима, помогая с Серёжи стянуть любимую розовую футболочку. Да у них сегодня почти парные аутфиты.       — Чё? — зависает недоумённо Серёжа, потому что ему уже на всё давно похуй, и смысл сказанных слов доходит не сразу.       У Серёжи в ушах шумит, и член давно стоит, и всё остальное вообще ряльно имеет какое-то значение?       — Ничё, ничё, стягивай штанишки, — смеётся Дима, прильнув всем телом к нервно и в спешке стягивающему джинсы Серёжи.       Дима обхватывает лицо Серёжи ладонями и снова целует. Не так, как в прошлый раз — не робко, не пробуя на вкус. А жадно, глубоко, будто хочет забрать себе всё, выпить до дна. Серёжа мычит ему в рот, запускает пальцы в его волосы, путается, тянет, притягивает голову ближе, чтобы не осталось между ними ни миллиметра.       Острое желание прошибает Серёжу дрожью так сильно, что это буквально нестерпимо, и он распалённо хрипло стонет в Димины губы.       Он стягивает с Димы розовое худи. Пальцы дрожат, путаются в рукавах, и Дима смеётся ему прямо в рот — тихо, выдыхая, и этот смех вибрирует, отдаётся где-то в груди, спускается ниже, сжимает всё внутри тугим узлом.       — Осторожно, вообще-то худак — тоже твой подарок.       Серёжа кивает, сглатывает, и Дима ускользает из его рук, падает на диван, застеленный блестящей чёрной шёлковой простынёй, упирается локтями и смотрит прямо на застывшего Серёжу призывно, возбуждённо, чуть склонив голову вбок, и зрачки у него расширившиеся, радужки не видно, и Серёжа уверен, что у него такая же ситуация.       Дима трогает языком колечко, улыбается, и ресницы дрожат на его глазах, и пол под ногами Серёжи исчезает — время растянулось, превратилось в тягучую карамель, в которой каждый вздох, каждое движение значит больше, чем обычно. Серёжа нависает сверху, смотрит на Диму снизу — растрёпанного, с прикушенной губой, с покрасневшими щеками, с этим своим пирсингом, который блестит в тусклом свете комнаты. И не верит, что это происходит. Что Дима смотрит на него, блять, так.       Пожалуй, кончить в трусы не так уж и позорно? Да?       Серёжа тянет за шлевки на джинсах, аккуратно, снимая их с Димы, и тот помогает ногами, и Серёжа правда чувствует себя так, словно распаковывает подарок. Только ещё лучше.       — Серёж, — шепчет Дима, проводя рукой по его спине, царапая аккуратными ногтями, оставляя следы. — Не тормози давай, окей?       Серёжа не собирается — целует его шею, ключицы, татуировку «angel», ведёт языком по буквам, чувствуя, как Дима дрожит под ним, как его дыхание сбивается, становится чаще, как пальцы сжимают его плечи, притягивают ближе, как тело Димы изгибается навстречу поцелуям, и как же это ахуенно.       Галстук, каким он бы красивым не был, мешается, и Серёжа дёргает его, ослабляя, стягивая, отбрасывая куда-то в сторону.       Пальцы дрожат, в теле не кровь — настоящая лава, безбожно обжигающая, и жить столько на земле исключительно ради этого однозначно стоило, и Серёжа правда готов умереть, чтобы возродиться, пройти заново весь путь и опять оказаться здесь.       Дима не девчонка и близко, и Серёжу въебывает это. Но у Димы тонкая кожа и шея, и засосы с укусами на ней видны ну очень сильно, — один Серёжа однажды поставил и получил пизды — но Дима красивый до ужаса, высокий, тощий и одновременно мягкий. У него нет кубиков пресса, но Серёжу и от этого ведёт, трогать его приятно, вести носом меж грудных мышц, где почти не растут волосы (да даже если бы росли полотном — похуй) и рёбер, целовать ключицы, облизывать — всё это лучше любой дури или самых пиздатых сиг, или кучи денег, или дорогого алкоголя. Или… Похуй, не придумал.       Они трутся друг о друга сквозь ткань, которая ещё осталась, но Серёже уже мало. Потому что напряжение по-настоящему болезненное, и теперь это практически невозможно. Низкие тихие вздохи на ухо от Димы лучше не делают.       Серёжа расстёгивает оставшиеся пуговицы на рубашке Димы — как же он ослепителен в ней — одну за другой, медленно, почти мучительно, открывая грудь, живот, линию завивающихся волос ниже пупка.       Дима помогает, дёргает ткань, срывает с себя остатки одежды, и Серёжа видит его всего — бледного, напряжённого и перевозбуждённого. С татуировками на рёбрах, на руках, с тонкой дорожкой волос, уходящей за пояс боксеров — тоже розовых.       Он проводит по ней пальцами, и Дима выдыхает так, будто его ударили. Смотрит на Серёжу из-под полуприкрытых век, и в его глазах — желание, доверие, что-то такое, от чего Серёжа готов вот прям разрыдаться или обкончаться прямо сейчас, потому что никто никогда на него так не смотрел.       Избавляться от трусов почти преступление, но Серёжа его совершает совершенно бесстыдно.       Целует острые коленки, гладит бёдра ладонями и наконец-то разводит стройные ноги, замирая.       Темно-розовый кристаллик отблёскивает в полумраке, и Серёжа почти теряет зрение, зависает, проводя по взмокшему загривку рукой. Он что, в своём бимбо-раю? Пожалуйста, хоть бы да.       — Ну, что ты там тыкву свою потную чешешь? Не нравится? — выдыхает с некоторым раздражением Дима, смущённый, нетерпеливо ёрзает и кладёт ступню Серёже на плечо.       — Ёбнулся? — шёпотом отвечает Серёжа, дрожащими пальцами касаясь внутренней стороны Диминых бёдер. Дима вздрагивает. — Ты очень красивый, это лучший подарок на день рождения, бля буду…       Дима ему верит.       Серёжа наклоняется. Медленно, будто подходит к краю обрыва и знает, что внизу не камни, а вода. Тёплая, ласковая, которая примет его целиком. Он целует внутреннюю сторону бедра Димы — там, где кожа тоньше всего, где видны синие прожилки вен, где Димина нога снова вздрагивает от прикосновения губ.       Целует один раз, второй, третий, поднимается выше, чувствуя, как Дима выдыхает, как его пальцы впиваются в диван, скользя по простыни, как тело становится струной.       Брать у Димы в рот уже почти привычно, и Серёже правда нравится. Он касается языком. Дима солёный на вкус, и горячий, и какой-то живой, настоящий, не из фантазий, не из сна, который Серёжа видел сотню раз за последние недели. Это происходит на самом деле. У Серёжи реально кружится голова от осознания.       Дима стонет, сгибается, резко хватая его за волосы.       — Серёжа, бля, мой хороший, если такое продолжишь, то на этом и завершим, не надо, — ведёт большим пальцем по колючим Серёжиным вискам, и он соглашается.       Не отвечает. Просто целует его в живот, в ключицы, в шею, в губы. Запускает пальцы в волосы, притягивает ближе, трётся щекой о щеку, чувствуя влажную дорожку от пота.       — Ты сам или мне?..       — Давай я, потом ты балуйся, окей?       Серёжа кивает.       У Димы длинные пальцы и, бля, как же ловко он ими орудует. Дима всхлипывает. И Серёжа не видит на его лице боль — лишь горящее смущение.       Смазка, лежащая у стены на том же диване, холодит пальцы, и Серёжа заботливо разогревает её, прежде чем коснуться напряжённого и подрагивающего входа. Диму дёргает.       — Ну-ну, — поцелуй в голень, в колено. — Я буду аккуратен, честно.       Возбуждение прошивает насквозь Серёжино тело, но он аккуратно двигается, вводит сначала один палец, давая привыкнуть, внимательно наблюдает за Диминым лицом замыленным взглядом, и только после короткой передышки добавляет второй.       Пальцы бережно, аккуратно растягивают непривыкшие к подобному мышцы, но благодаря заботливой Диминой подготовке, он достаточно быстро привыкает, всё ещё до поразительного узкий и горячий, и Серёжа правда держится из последних сил, наблюдая, как раскрывается под его движеними задница, и как стекает вязкая смазка на простыни, впитываясь тёмными пятнами.       Держится, пока скулящий на простынях Дима не подтягивает одну ногу к груди, держа под коленкой, и, блять, не просит посильнее. Член Димы, уже было расслабившийся и опавший из-за боли, вновь напрягается, и Серёжа не отказывает себе в удовольствии провести широким движением по нему языком, вызывая низкий вибрирующий стон.       — Ковбой, хватай презик и вперёд, — шепчет с ноткой иронии взмокший растрёпанный Дима.       — Мне тоже не терпится, — мычит в ответ Серёжа в чужие губы, раскатывая презерватив по стоящему члену ходящими в нетерпении руками.       Наверное, весь масштаб того, что будет происходить, Дима понимает только сейчас, когда крупная налитая головка в ебучем латексе, смазанная хорошо и даже сверху, касается входа, потому что Серёжа видит в его глазах внезапно вспыхнувшие сомнения вперемешку со страхом.       Серёжа спешит сделать нечто, возможно, безумное.       Целует мокрый висок, дрожащие веки и возвращает пальцы, растягивает пару минут пульсирующее и невероятно влажное сильнее, и непонимающий Дима резко вскрикивает, хватаясь за широкие Серёжины плечи, когда в нём оказываются и член, и пальцы, растягивающие его шире, чтобы насадить. Блять.       Очуметь. То есть… Нет. Ахуеть.       Серёжа аккуратно убирает их, оставляя лишь головку, и двигается медленно, шепчет абсолютные глупости жарким шёпотом Диме на ухо, сцеловывает бегущие слёзы и спустя продолжительное время входит до конца, замирая.       Внутри очень горячо, и Серёжа слизывает дрожь с чужого тела.       — Пиздец, — смазано произносит Дима, тут же прикусывая нижнюю губу там, где нет кольца. — Наградила ж тебя природа, я щас сдохну.       — Не надо, — выдыхает со смешком Серёжа, ведёт ладонью по низу Диминого живота. — Ты же смог меня принять. Смотри, весь.       — Да я чувствую, — ноется в ответ, выгибаясь и жмурясь. Дышит прерывисто, шумно, обжигающе. — Я привык, давай же.       Требовательно, жестко, возбуждённо.       Серёжа двигается. Сначала медленно, аккуратно, короткими толчками. Делать Диме ещё больнее не хочется, поэтому он гладит дрожащее от спазмов тело, шипит, когда Дима сжимается ещё сильнее, чем обычно, и продолжает расцеловывать его красное влажное от слёз и пота лицо. Дима хлюпает носом, царапает острые Серёжины лопатки, оставляя саднящие алые полосы, но Серёжа лишь продолжает шептать всякое ему на ухо:       — Так хорошо… Тебе приятно? Ты такой… Правда, это самый лучший подарок, спасибо…       Дима смущённо давит пяткой на поясницу, поднимает ладонь, закрывая рот Серёжи и прекращая бесконечный поток смущающей его похвалы, и Серёжа в ответ лишь целует его ладонь.       Затем Серёжа входит глубже, резче, чувствуя, как Дима раскрывается под ним, мокрый донельзя, как его тело принимает, как мышцы расслабляются, впуская его целиком, как нагретая смазка снова из его тела стекает на простыни.       Дима стонет — низко, не сдерживаясь, и этот стон бьёт прямо в мозг, вышибая последние остатки рационального или вообще хоть чего-нибудь. Серёжа смотрит на его лицо — раскрасневшееся, мокрое, с прикушенной губой, с пирсингом, который дрожит при каждом толчке. Глаза закрыты, ресницы слиплись от слёз, но Серёжа знает, что если бы Дима открыл их, он увидел бы там всё.       Дима обхватывает его ногами, притягивает ближе, и Серёжа проваливается в него, теряя опору, теряя время, теряя себя. Он целует Димину шею, ключицы, татушку, такую же, как у него, которая кажется теперь не просто рисунком, а тем самым клишированным клеймом, знаком, печатью. Они связаны, Серёжа просто уверен в этом. Не только этим, не только сейчас. Чем-то большим, и он чувствует это каждой клеткой своего, с-сука, тела.       Серёжа не останавливается. Он ускоряется, двигается в такт дыханию, в такт тому, как Дима подаётся навстречу.       Внутри жарко, тесно до трясучки. Серёжа чувствует, как Дима сжимается вокруг него, как его тело вибрирует, как каждое движение отдаётся дрожью, которая передаётся ему, Серёже, прошивает насквозь, до костей, до самого нутра.       Он ловит губы Димы, целует жадно, глубоко, не выпуская, всасывая дыхание, смешивая со своим. Дима мычит ему в рот, обвивает ногами, притягивая ещё ближе. Серёжа почти чувствует, как его член упирается в живот Димы изнутри, и как это по-грязному правильно, и как между ними нет ни миллиметра пространства, ни одного места, которое не принадлежало бы им обоим.       И это так упоительно.       Дима прячет смущённое пылающее лицо в сгибе локтя, когда Серёжа приподнимается и, держа обеими ладонями Диму за талию, насаживая на себя резко и глубоко.       — Не прячься, — хрипит в неудовольствии из-за невозможности смотреть в любимое лицо Серёжа, и выходит одним слитым движением из Димы практически полностью. — Хочу видеть, ну?       Требовательно, так, чтобы и шанса не было идти на попятную. Дима дышит загнанно, мычит, но подчиняется. Открывает глаза — мутные, расширенные, с бездонными зрачками. В них столько всего, что в самом деле Серёжа теряется.       Лопатки сводит от напряжения, Серёжа смазано целует лежащую у него на одном плече щиколотку, и входит снова, срываясь в оглушающий омут, быстро, сильно.       Дима сводит брови, комкает блестящие простыни пальцами, выгибается и дрожит-дрожит-дрожит. Серёжа убирает взмокшие волосы с лица и одной рукой, чуть отодвигаясь, касается вспухшего влажного входа, собирает вязкие капли вытекающей смазки большим пальцем.       Дима в ответ коротко шипит.       Серёжа растирает смазку меж пальцев и кладёт ладонь на напряжённый Димин член, стараясь подстроиться рукой под собственные толчки. Дима в ответ лишь протяжно гортанно стонет, поджимая пальцы на ногах от удовольствия, и как же хорошо такого его видеть. Услада для глаз, не иначе.       — Блять, Серёжа! — вскрикивает высоко, хватается за его запястье, хочет отодвинуть, но лишь протяжно стонет, и Серёжа не останавливается.       — Я сейчас тоже… Почти всё… Расслабься, — произносит с придыханием, поджимая губы.       Серёжа чувствует, как Дима сдаётся. Не в смысле проигрывает — в смысле отпускает себя, перестаёт контролировать, перестаёт думать о том, как выглядит, как звучит. Просто плывёт, и Серёжа его держит. Не даёт утонуть. Сам, конечно, едва держится на плаву, потому что внутри всё дрожит и плавится от этой близости, и сил осталось ровно на то, чтобы двигаться, дышать и смотреть.       И он смотрит, хотя в глазах натурально плывёт. Смотрит на то, как двигаются мышцы под кожей Димы, как татуировки на рёбрах искажаются и возвращаются в норму при каждом толчке. На то, как член Димы пульсирует в его руке, горячий, такой откровенный в своей беспомощности. На то, как Дима закусывает костяшку, чтобы не кричать, но всё равно кричит — тихо, сдавленно.       Серёжа неожиданно и для себя замедляется. Не потому что хочет остановиться — наоборот, он хочет растянуть этот момент, запомнить каждую секунду, каждую тень на Димином лице, каждую дрожь, которая пробегает по его телу. Он наклоняется, целует уголок губ Димы, потом щёку, потом мокрое веко, солёное на вкус.       И Дима недовольно мычит, потому что тормозить сейчас уж точно не хочет, поэтому почти бьёт его пяткой по плечу. Серёжа усмехается, ускоряется снова, чувствуя, как напряжение внутри растёт, как тело Димы становится твёрдым, как струна, как последний аккорд перед всепоглощающей тишиной.       Димины глаза снова закрываются, на щеках румянец, губы приоткрыты. Серёжа видит, как Дима перестаёт дышать, замирает на секунду, а потом его выгибает, и он кончает — без звука, без крика, только выдох и сладкая судорога, прошибающая всё тело. Мышцы сжимают Серёжу изнутри сильнее, вытягивая его самого на поверхность.       Он чувствует, как мир банально и просто схлопывается до размеров их тел, как время останавливается, как всё, что было до теряет нахуй какое-либо значение. Остаётся только здесь и сейчас. Дима под ним, вокруг него и везде-везде-везде.       Серёжа делает ещё несколько толчков, но кончает следом от безбожной узости чужого тела. Кончает с хриплым стоном, утыкаясь лицом в Димину шею, вдыхая запах пота и секса. Его трясёт, колотит, и он не может остановиться, не может выдохнуть, не может поверить, что это реально.       Они лежат. Сплетённые и мокрые. Серёжа не хочет выходить, не хочет отпускать, не хочет, чтобы этот момент заканчивался. Он гладит Диму по спине, по позвонкам, по пояснице, чувствуя, как дрожь постепенно уходит, как дыхание выравнивается, как мир возвращается на свои места.       — С ДэРэ, получается, — шепчет Дима, улыбаясь в его плечо.       — Самый лучший, это разъеб, — отвечает Серёжа. — Спасибо.       Завязанный презик очень по-свински Серёжа скидывает возле дивана, но обещается убрать его позже и даже полы вымыть в этом месте. Обещает самому себе, потому что расслабленному Диме в данный конкретный момент насрать, и Серёжа скорее ложится обратно к нему.       Димины влажные волосы щекочут шею, и Серёжа просто трётся о чужую макушку, смаргивая томную негу, пылающую по телу. Кажется, ещё никогда секс не вштыривал его настолько сильно, как сегодня.       — У тебя веснушки повылезали, — неожиданно говорит Дима, поглаживая пальцем спинку красивого Серёжиного носа. — Прикольно, тебе идёт. Ты на самом деле знойная блонди? — смеётся.       — Ряльно вылезли? Бля, не было их давно, в последний раз в подростковом возрасте видел. Хз, — задумчиво тянет Серёжа, закинув свободную руку под голову. — Идёт, да? Те прям нрав? — Дима коротко кивает, трогая теперь уже короткие волоски на татуированной Серёжиной груди. — Ну, у меня натуральный не блонд, русый больше, наверн? Чёт даже не ебу, не помню уже.       — Хотел бы я посмотреть на тебя с натуральными, — признаётся Дима, зевая. — Ещё щас бы сижку покурил. И жопу бы помыть. Но вставать лень.       — Сейм, — тянет Серёжа, растирая между пальцами отросшие Димины волосы. — А как ты понял, что я… Ну… Что мне, типа, ты в том прикиде ебануто нравишься?       — Ты про рубашку? Иногда у тебя на лице всё написано, что меня оч радует, — хрипло, низко и сонно мычит в ответ Дима, щекоча Серёжины ключицы своими ресницами. Моргает медленно, глядя на то, как солнечные лучи по стенке прыгают. — Ты ж небось обдрочился в тот день, когда у нас кондей сломался, да?       — Не без этого, — загадочно тянет Серёжа. — Мы же повторим, да?       — На следующий ДэРэ обязательно, — смеётся Дима, и Серёжа тянет недовольное «Не-ет». — Повторим, если у меня очко не треснет.       — Не переживай, если надо будет, я помогу тебе вставить све-       Дима стонет протяжно, затыкая Серёже рот.

***

      Находиться в офисе и не иметь возможности трогать Диму невозможно, поэтому Серёжа принимает стратегически верное решение — переехать к Диме. И он лишь соглашается, помогая на арендованной тачке вещи к нему перевезти.       Серёжа, заразившись, тоже периодически таскает в офис рубашки, но без галстуков. Иногда даже вместе с брюками, и вечером Дима хвалит его, распинается о том, как Серёже идёт классический стиль и какой он красавчик, и он может в ответ лишь ластиться, потираясь щетиной о Димины щёки.       Отец его хвалит, и Серёжа, пользуясь случаем, выбивает для Димы заслуженное повышение зарплаты и новое удобное кресло. За себя не просит.       Они почти не ходят вместе на обеды, только украдкой Серёжа позволяет себе огладить Димины пальцы у кулера, мазнуть губами в уголок губ в пустом туалете, и Дима совсем не против, хотя ведёт себя также холодно и отстранённо. Чтобы ни у кого никаких вопросов не было.       Марк с Артёмом вопросов лишних не задают, и только позже Серёжа узнаёт, что они, наверное, встречаются. По крайней мере так говорит Дима, и Серёжа ему верит.       Освоившись, половина Диминой нагрузки на работе падает на Серёжу, и Серёжа не жалуется, позволяя ему хотя бы немного выдохнуть. И Дима по истечении пары месяцев говорит, что хочет опять снимать клипы, монтировать и что-то режиссировать, пока появилось время.       Серёжа поддерживает его, понимающе кивая, когда в очередные выходные Дима уходит. Они покупают Диме новую камеру, и жаркий (иного у них не случается) секс в этот вечер — лучшая благодарность, хотя Серёжа ничего и не просил.       Дима всё чаще начинает говорить о переезде, и Серёжа разделяет его мечты о яркой и сияющей столице — здесь их обоих душат, и бескрайние амбиции становятся всё прозрачнее.       На новогоднем корпоративе в конце декабря они пьяные дрочат друг другу в тесной кабинке ресторанного толчка, и Дима, поправляя галстук, говорит, что это, блять, не повторится никогда в жизни, потому что там тесно, но по мурашкам на влажном загривке и блестящим глазам Серёжа понимает, что Дима ворчит для вида и ему тоже неебически зашло.       Подарок Серёже на Новый год — красивая цепь и поездка на неделю в Париж, город любви и всё такое, подарок Диме — новость о том, что он поговорил с отцом.       Об увольнении.       И своём, и Димином. А ещё билеты Владивосток—Москва на двоих в конце февраля.       Серёжа перед отъездом знакомит маму с Димой, наконец-то, и ей он очень нравится.       

***

      Стоять посреди оживлённой улицы с накинутым от того самого розового худи капюшоном на голову и смотреть на афишу, на которой он и Дима, все ещё непривычно, и Серёжа правда думает, что это сон.       Завтра они вылетают в Лос-Анджелес, и Серёжа понимает, что всё получилось.       Что всё так, как должно было быть.