Профессор!

      Последняя неделя: Семь кругов ада, которые притворяются стажировкой       Последняя неделя стажировки была пыткой. Настоящей, изощрённой, придуманной специально для Хана Джисона.       Джисон носился по университету как белка в колесе: справки из деканата, отчёты за семестр, зачётные ведомости, обходные листы, подписи, печати, ещё подписи, и всё это с утра до вечера, пока ноги гудели, а голова отказывалась соображать. Он бы справился. Он бы даже, возможно, выспался хотя бы раз за эту неделю, если бы не одна проблема.       Минхо ходил за ним хвостом.       Якобы помогая. На самом деле он просто пользовался любой возможностью прижаться — когда они вместе заходили в лифт, и Минхо вставал сзади, слишком близко, так что Джисон чувствовал тепло его груди сквозь рубашку. Подышать в шею — когда Джисон склонялся над ксероксом, и Минхо наклонялся рядом, делая вид, что поправляет бумагу, а сам дышал прямо на кожу за ухом. Забрать из рук тяжёлую папку — и при этом провести пальцами по запястью Джисона, чуть задержавшись на пульсе. Коснуться — случайно, разумеется, — когда они одновременно тянулись к дверной ручке.       К концу среды Джисон понял, что не может больше находиться с Минхо в одном помещении без того, чтобы не представлять его голые руки на своей талии. К четвергу он перестал спать. К пятнице — перестал есть, потому что каждый кусок застревал в горле, стоило ему вспомнить, что сегодня последний день.       Они шли по коридору — очередной спринт от кафедры к деканату. Джисон нёс стопку папок, которая закрывала ему пол-лица. Минхо шёл сбоку, не прикасаясь, но так близко, что их плечи почти соприкасались. — У тебя пульс сто сорок, — заметил Минхо спокойным, почти ленивым тоном. Как будто они обсуждали погоду. Как будто его рука не лежала сейчас на пояснице Джисона, направляя его в обход какой-то лужи. — Я чувствую. Прямо здесь бьётся, — он чуть нажал пальцами чуть выше копчика. — Ты волнуешься из-за документов или из-за того, что я зайду в твою съёмную квартиру ровно в полночь после твоего последнего рабочего дня?       Джисон споткнулся. Не потому, что снова наступил на шнурок — он уже научился их завязывать по три раза, — а потому, что от этих слов у него подкосились ноги. Полночь. Сегодня. Его квартира. Минхо. Он физически ощутил, как что-то горячее и тяжёлое разливается в паху, и чудом удержал папки. — Из-за того, что мне хочется придушить тебя, — огрызнулся Джисон, не оборачиваясь. Голос прозвучал хрипло. Несолидно для преподавателя. Он надеялся, что Минхо не заметит, как дрожат его пальцы на папках. — Бонус, — Минхо улыбнулся той своей улыбкой. И добавил тихо, почти шёпотом, когда они проходили мимо пустого класса: — Только сначала сделаем остальное, хорошо? А придушить можно потом. Если захочешь. — он подмигнул и улыбнулся уголком губ, явно осознавая насколько Джисону становится дурно от его двусмысленных речей.       Джисон ускорил шаг. Ему показалось, или в коридоре стало на десять градусов жарче?       Четыре часа дня       В пятницу, ровно в четыре часа дня, Джисон поставил последнюю подпись.       Он сидел в кабинете завуча, склонившись над последним листом, и ручка дрожала в его пальцах. Он расписался — размашисто, небрежно, почти с вызовом, — положил ручку на стол и выдохнул. Так глубоко, как не дышал последние семь недель. Стажировка окончена. Зачётная книжка закрыта. Он больше не преподаватель Ли Минхо. Он просто Хан Джисон. Двадцать три года. Безработный (через две недели должны были объявить результаты конкурса на ставку, но это сейчас не важно). С кучей нервных клеток, которые уничтожил один наглый кот с улыбкой чеширского кота.       Он попрощался с завучем, забрал свою папку с документами и побрёл в преподавательскую. Свою бывшую преподавательскую. Ту, где всё началось — где Минхо впервые закрыл дверь, где Джисон впервые всерьёз испугался собственных мыслей.       Он сел на диван — тот самый, в углу, — положил папку на колени и уставился в стену. Ни о чём не думал. Просто сидел и ждал. Сердце колотилось где-то в горле, но он убеждал себя, что это от усталости. Только от усталости. Не от того, что сейчас должно было произойти.       Дверь открылась ровно в 16:07.       Джисон даже не вздрогнул. Он знал, что это Минхо. Чувствовал за секунду до того, как скрипнули петли. Запах — тот самый, древесный, с табачной горчинкой, — заполнил комнату раньше, чем Минхо перешагнул порог. — Поздравляю с окончанием каторги, — сказал Минхо. Голос низкий, спокойный. Но в нём было что-то новое — нетерпение. То самое, которое Минхо так хорошо скрывал последние две недели. Сейчас он даже не пытался.       Он перешагнул порог. Закрыл дверь. На этот раз не прислонился к стене, не остался на безопасном расстоянии. Он подошёл к Джисону вплотную — так, что Джисону пришлось задрать голову, чтобы смотреть в глаза. Минхо развернул стул — тот самый, офисный, на колёсиках, — вместе с Джисоном к себе, так, что Джисон оказался лицом к его животу. И встал между колен Джисона. Широко. Уверенно. Так, что Джисон не мог сдвинуть бёдра, не коснувшись его ног.       Джисон сглотнул. Пульс зашкалил. Он чувствовал жар, идущий от тела Минхо, даже сквозь одежду. Чувствовал, как напряглись его собственные мышцы — в ногах, в животе, везде. — Ты не имеешь права, — прошептал Джисон. Голос прозвучал слабо, почти умоляюще. Он даже не понял, кого он уговаривает — Минхо или себя. — Ты уже не студент этой группы?.. — У меня последний экзамен через три дня, — Минхо опустился на корточки. Теперь он смотрел снизу вверх, и это было странно — видеть его таким, с запрокинутой головой, близко-близко к лицу Джисона. — Но тебя это не касается. Ты больше не мой преподаватель. Я больше не твой студент. Никакой иерархии. Никакой этики. Просто мы.       Он положил ладони на колени Джисона. Лёгкий вес. Предупреждение. — Мы просто двое мужчин, — продолжил Минхо, и его пальцы чуть сжались, царапая ткань джинсов, — один из которых два месяца обещал другому невероятный секс. Я всегда держу слово, Джисон-а. Ты же знаешь.       Джисон выдохнул — долго, шумно, как будто выпустил пар, который копился всё это время. Всю неделю. Весь семестр. Всю свою чёртову стажировку, начиная с того момента, как Минхо впервые на него посмотрел. Выдох был влажным, дрожащим, и вместе с ним ушло последнее сопротивление.       Он не стал думать. Если бы он начал думать, он бы остановился. Нашёл бы тысячу причин — «неправильно», «рано», « а вдруг кто войдёт». Но его руки двигались быстрее мозга. Он схватил Минхо за воротник футболки — дёрнул на себя, так что Минхо чуть не потерял равновесие, притянул вверх, к своему лицу, и поцеловал первым.       Грязно. Жадно. Кусаясь.       Это не был нежный первый поцелуй в красивом фильме. Никаких «случайно столкнулись носами и замерли». Никаких трепетных прикосновений и вздохов на фоне заката. Это была катастрофа. Это был пожар, который тушили бензином. Джисон вцепился в Минхо так, будто тот мог исчезнуть, и поцеловал — в губы, мимо губ, снова в губы, пока не попал.       Зубы, сталкивающиеся с зубами — Минхо охнул от неожиданности и, кажется, прикусил себе язык, но даже не поморщился. Прикушенная нижняя губа Джисона — его собственная, потому что он слишком сильно вцепился в себя от нетерпения, и теперь солёный вкус крови смешивался со слюной. Язык, скользнувший по чужой верхней губе — неумело, жадно, без всякой техники. Горьковатый привкус кофе, которым Минхо запивал свои нервы сегодня утром (а может, и нервы последних семи недель). И ещё что-то — мята? Жвачка? Джисону было всё равно. Он хотел этот вкус. Он хотел его так сильно, что голова шла кругом.       Джисон целовал так, будто хотел наверстать всё, что не делал эти семь недель. Каждый взгляд, который они украдкой бросали друг на друга через аудиторию. Каждое случайное прикосновение пальцев, когда Минхо подавал ему маркер. Каждое «случайное» дыхание в шею. Каждую ночь в душе, когда Джисон кончал с именем студента на губах и потом ненавидел себя за это. Каждую секунду ожидания, каждую бессонную ночь, каждый удар сердца, который бился быстрее, когда дверь в аудиторию открывалась и входил Минхо.       Всё это — семь недель напряжения, которое некуда было деть, — превратилось в один поцелуй. Грязный, беспорядочный, сбивчивый. Джисон не умел так целоваться. Он вообще не умел целоваться — в том смысле, чтобы так, как сейчас. Техника разбилась о чистую, животную потребность быть ближе. Ещё ближе. Он притягивал Минхо за шею, пальцы запутались в коротких волосах на затылке, ногти царапали кожу.       Минхо застонал — коротко, глухо, прямо в рот Джисону. И засмеялся. Прямо в губы. Низко, довольно, вибрацией отозвалось где-то в груди Джисона — прошло сквозь рёбра, опустилось ниже, скрутилось в животе тугой пружиной. Этот смех был страшнее любых слов. Потому что означал: «Я победил. Ты мой».       Его руки, которые до этого лежали на коленях Джисона — спокойно, почти невесомо, как будто он ждал разрешения, — скользнули выше. На бёдра. Пальцы впились в джинсовую ткань, сжали так, что Джисон почувствовал давление даже сквозь плотную материю. Минхо притянул его ближе к краю стула — рывком, грубо, так что Джисон чуть не соскользнул и вцепился в плечи Минхо с новой силой.       Теперь они были прижаты друг к другу — живот к животу, грудь к груди. И Джисон почувствовал. Сквозь джинсы, сквозь ткань брюк Минхо — почувствовал, что он там не один такой возбуждённый. Горячо, тяжело — и это осознание ударило Джисону в голову сильнее любого поцелуя.       Минхо отстранился на миллиметр. Только на миллиметр — их губы всё ещё соприкасались, когда он говорил. От его дыхания кожа на губах Джисона становилась влажной и горячей. — Это было «пожалуйста»? — спросил Минхо. Голос сел на полтона ниже, хриплый, срывающийся. Говорить было трудно — каждое слово превращалось в касание, губы двигались по губам, и это было ещё более интимно, чем сам поцелуй. — Заткнись, хён, — выдохнул Джисон. Не огрызнулся — выдохнул. Слово «хён» сорвалось с языка само собой — мягкое, почти нежное, совсем не похожее на то, как он злился в подсобке. Теперь это было не оскорбление. Теперь это была сдача позиций.       Он толкнул Минхо в грудь обеими ладонями. Но не сильно. Просто чтобы почувствовать под пальцами чужое тело — грудную клетку, твёрдую, напряжённую, ключицы, выглядывающие из ворота футболки. Минхо качнулся назад ровно настолько, чтобы посмотреть Джисону в глаза. И замер.       Взгляд у Джисона был — дикий. Распахнутый. Зрачки расширены так, что почти не видно радужки — только тёмные провалы, в которых утонул весь свет преподавательской. Губы припухшие, красные, нижняя — с капелькой крови там, где Джисон сам себя прикусил. Щёки горят. Дыхание прерывистое. Он выглядел так, будто только что пробежал марафон, — и в какой-то степени так оно и было. — И делай уже то, что обещал, — сказал Джисон. Голос дрожал, но не от страха. От нетерпения. — А то я сам начну.       В его голосе не было угрозы. Не было даже вызова. Было чистое, незамутнённое требование. Пожалуйста, завуалированное под приказ. Я больше не могу ждать.       И Минхо это услышал. Услышал то, что скрывалось за словами: «Возьми меня. Прямо сейчас. Здесь. Я сдаюсь». — О, нет, — Минхо усмехнулся. Усмешка вышла кривой, почти хищной. И в следующую секунду Джисон почувствовал, как мир переворачивается. Его отрывают от стула — резко, с какой-то лёгкой жестокостью, которая заставила воздух со свистом вырваться из лёгких.       Минхо подхватил его под бёдра — одной рукой, широко разведя пальцы, второй придерживая за спину, под лопатки. Приподнял. Джисон был не маленьким — нет, у него были широкие плечи и вообще он не был пушинкой. Но Минхо поднял его так легко, будто Джисон весил не намного больше той папки с отчётами, которую он таскал весь день. Будто семь недель ожидания сделали его невесомым.       Джисон охнул — громко, неприлично громко в тишине преподавательской. Мир качнулся, и он инстинктивно обхватил ногами талию Минхо, скрещивая лодыжки у него за спиной. Джинсы заскрипели по ткани брюк. Тепло от чужого тела просочилось сквозь все слои одежды, и Джисон понял, что сейчас — вот прямо сейчас — его член прижат к животу Минхо, и он ничего не может с этим поделать. И не хочет. — Сегодня командую я, — сказал Минхо. Не вопрос. Не предложение. Констатация факта.       Минхо понёс его к дивану в углу преподавательской. Три широких шага. Четыре. Джисон чувствовал каждый шаг — как напрягаются твёрдые мышцы под его бёдрами, как ладони сжимают его задницу сквозь джинсы (не случайно — специально, сильно, почти больно), как каждый шаг отдаётся вибрацией где-то в его позвоночнике. Он вцепился в плечи Минхо — побелевшими пальцами, чувствуя под футболкой тугие мышцы, ключицы, горячую кожу там, где воротник сполз набок. И одна мысль билась в голове, паническая и смешная одновременно:       «Боже. Боже, зачем я надел сегодня эти дурацкие джинсы. Новые. Плотные. Их так сложно снимать. У них пуговицы, а не молния. Три пуговицы. Кто вообще придумал пуговицы на джинсах?»       Потом Минхо опустил его на диван. Небрежно. Почти бросил — так, что Джисон пружинисто качнулся на старых подушках, а папка с документами, которую он так и держал в руке, упала на пол с глухим стуком. Бумаги веером разлетелись по линолеуму. Джисону было плевать. — Ты своё откомандовался за семестр, — сказал Минхо. Голос низкий, почти рык.       И навис сверху.       Закрывая собой свет, закрывая собой весь мир, закрывая собой все мысли в голове Джисона, кроме одной: «Наконец-то».