Профессор!

      То, что произошло дальше, не укладывалось в голове Джисона. Он ожидал, что Минхо набросится на него — грубо, нетерпеливо, как человек, который ждал два месяца и больше не может. Он готовился к этому. Даже хотел этого — разрывающей страсти, когда все границы стираются в первую же секунду.       Но Минхо не набросился.       Он сел на корточки перед диваном, между раздвинутых колен Джисона, и просто смотрел. Медленно, почти благоговейно, водя взглядом по лицу, шее, груди, туда, где ткань рубашки натянулась на животе. Потом поднял руку и кончиками пальцев провёл по щеке Джисона — тыльной стороной, легко, будто боялся сломать. Джисон выдохнул. Этот выдох дрожал. — Я ждал этого, — сказал Минхо тихо, не отводя глаз. — Каждый день. Каждую чёртову лекцию. Ты стоял у доски, и я думал: когда я смогу прикоснуться к тебе не случайно.       Он расстегнул первую пуговицу на рубашке Джисона. Не торопясь. Пальцы — уверенные, тёплые — скользнули к следующей. — А когда ты краснел — вот так, до самых ушей, — Минхо расстегнул вторую пуговицу, — я представлял, как ты будешь краснеть сейчас. Подо мной.       Третья пуговица. Рубашка распахнулась, обнажая ключицы, грудь, живот. Джисон не носил майку — было слишком жарко, и теперь он пожалел об этом, потому что Минхо смотрел на его голую кожу так, будто видел её впервые. Может, так оно и было. В университете Джисон всегда был закутан в свитера.       Минхо раздевал его медленно. Медленно, как подарок, который ждал под ёлкой целый год — и теперь, когда до развязки оставались секунды, хотелось растянуть удовольствие. Каждая новая открытая полоска кожи — сначала шея, потом ключицы, потом грудь, потом живот — сопровождалась поцелуем или укусом. Минхо целовал его там, где рубашка только что была, — горячими губами, с лёгким прикусом, который заставлял Джисона выгибаться дугой. — Ах... — Джисон всхлипнул, когда губы Минхо прошлись по его шее — от подбородка до яремной ямки, задержались на пульсирующей жилке. Язык скользнул по коже, влажный, горячий. Джисон чувствовал, как колотится сердце — и оно билось прямо под губами Минхо. — Минхо... — Какой голос, — пробормотал Минхо, спускаясь к ключицам. — Ты даже не представляешь, что ты со мной делаешь.       Ключицы. Джисон всхлипнул громче — там кожа была тоньше, чувствительнее. Минхо будто знал это. Он водил губами по косточкам, покусывая, потом зализывая укусы языком. Грудь. Джисон выгнулся, когда губы накрыли сосок — сначала один, потом другой. Минхо не торопился и здесь: обводил кругами, прикусывал, дул на влажную кожу, отчего Джисон дёргался и стонал. — Тише, — шепнул Минхо, отрываясь на секунду. В его глазах горело что-то тёмное, голодное. — Я хочу запомнить каждый звук. Каждый. Ты будешь стонать для меня всю ночь, Джисон-а.       Его пальцы изучали то, что Джисон так старательно прятал под тремя слоями одежды на лекциях. Рубашка, майка, свитер — нет, сейчас майки не было, и Минхо касался голой кожи живота, спускаясь ниже, к пуговицам на джинсах. Он расстегнул их. Одну. Вторую. Третью. Те самые, дурацкие, на которых Джисон мысленно проклинал себя минуту назад. Ширинка разошлась. Минхо оттянул ткань вниз, открывая тёмные боксеры, под которыми уже угадывалось всё. — Ты садист, — простонал Джисон, выгибаясь навстречу. Он хотел большего — больше прикосновений, больше кожи, больше всего. Но Минхо не давал. Он останавливался там, где Джисону было слишком хорошо, и переходил в другое место, оставляя его дрожать от пустоты, медленно растягивая пальцами колечко мышц, продолжая покрывать поцелуями шею, ключицы, плечи Хана. Снимая своими губами стоны с его губ — Нет, Джисони, — Минхо накрыл его сверху, нависая всем телом. Теперь между ними не было почти ничего — рубашка Джисона распахнута, джинсы спущены до колен, а сам он лежал вжатый в старый диван, чувствуя вес чужого тела. И в голосе Минхо вдруг проступила та самая «хёнская» нотка — спокойная, уверенная, собственническая. Не просящая. Берущая. — Я тот, кто два месяца смотрел, как ты краснеешь у доски, и умирал от желания сделать вот это.       Он вошёл в него медленно. Так медленно, что Джисон почувствовал каждое движение — как расширяется внутри, как наполняется, как мышцы сжимаются вокруг чужого тела. Это было слишком. Слишком много. Слишком хорошо. Джисон задохнулся — воздух застрял в лёгких, не выходя и не входя. Он вцепился ногтями Минхо в спину — сквозь футболку, оставляя полумесяцы, наверняка до крови. Он не мог дышать. Он не хотел дышать. Он хотел только этого момента — как Минхо внутри него, твёрдый, горячий, пульсирующий.       Минхо замер. Не двигался. Давал привыкнуть. Его лоб уткнулся в плечо Джисона, дыхание сбивчивое, влажное на коже. — Хорошо? — спросил он. Голос сел до шёпота. — Бесишь, — прохрипел Джисон. И дёрнул бёдрами навстречу — резко, глубоко, так что оба застонали в голос. — Чёрт... двигайся уже...       Этого было достаточно. Минхо перестал сдерживаться.       И мир вокруг Джисона рухнул. Словно кто-то выдернул пробку из ванны, и всё — мысли, сомнения, остатки стыда, педагогическая этика, голос разума — унеслось в чёрную дыру. Осталось только тело. Только ощущения. Только Минхо.       Он вышел почти до конца — медленно, мучительно, так что Джисон почувствовал каждую секунду пустоты, каждое сожаление о том тепле, что уходило. А потом вошёл снова. Быстрее. Глубже. Жёстче. Так, что Джисон вскрикнул — резко, со всхлипом, и этот звук разбился о стены преподавательской.       Минхо задал ритм. Не спрашивая, не подстраиваясь — просто взял и повёл. Толчок. Толчок. Толчок. Каждый раз — до упора, до того предела, где Джисону казалось, что он не выдержит, что внутри что-то сломается, что это слишком много. Но каждый следующий толчок доказывал, что "слишком много" не существует. Можно больше. Можно глубже. Можно ещё.       В преподавательской, пахнущей старыми книгами, меловой пылью и кофе — тем самым кофе, который Минхо пил сегодня утром, — раздавались только прерывистое дыхание, влажные, неприлично громкие звуки их тел и всхлипы Джисона. Всхлипы, которые становились всё громче с каждым толчком. Он не плакал — нет, это было что-то другое. Это был звук человека, которого разбирают на части. Вибрация в горле, вырывающаяся помимо воли, когда удовольствия так много, что оно не помещается в груди и вытекает наружу — через нос, через рот, через глаза.       Диван под ними скрипел. Не ритмично — хаотично, жалобно, как живое существо. Старые пружины, которые помнили ещё старые времена, казалось, вот-вот сломаются. Ещё один толчок — и они выстрелят, вонзятся в спины, разорвут обивку. Джисону было плевать. Он слышал этот скрип, но он доносился откуда-то издалека, как шум за окном. Внутри — внутри был только Минхо. Его глубина. Его жар. Его ритм.       Джисон царапал спину Минхо. Ногти впивались в кожу сквозь футболку, которую Минхо так и не снял — она задралась до лопаток, открывая полосу голой спины. Джисон царапал там, где было голое, оставляя красные полосы, которые завтра будут гореть под душем. Ему было всё равно. Пусть болят. Пусть помнят. Руки скользили по потной спине, хватались за плечи, за шею, вцеплялись в волосы на затылке, дёргали — Минхо рычал в ответ, но не останавливался.       Ноги Джисона обхватывали талию Минхо — крепко, почти судорожно. Лодыжки скрещены на пояснице, бёдра раскрыты, и он притягивал Минхо к себе каждым движением. Ближе. Глубже. Сильнее. Пятки вдавливались в ягодицы, подталкивая, ускоряя, требуя.       Он уже не стонал — он молился. Не богам, нет. Минхо. Каждый выдох был его именем, каждый всхлип — просьбой. — Хён... хён, пожалуйста, быстрее... — Голос Джисона срывался, превращаясь в сплошной стон — высокий, почти женский, ломающийся на середине слова. Он не узнавал свой голос. Это не мог быть он — строгий преподаватель Хан Джисон, который требовал тишины в аудитории и делал замечания за звонки телефонов. Это был кто-то другой. Кто-то, кого Минхо прятал под свитерами и строгими рубашками. И теперь этот кто-то вырвался наружу и кричал.       Он не контролировал себя. Ни громкость — уборщица за дверью, наверное, уже всё слышала, и плевать. Ни слова — «пожалуйста», «быстрее», «не останавливайся» срывались с губ вперемешку с именем Минхо и бессвязными междометиями. Ни то, как его бёдра двигались навстречу каждому толчку — насаживаясь глубже, быстрее, в такт с хриплым дыханием сверху. Джисон потерял управление. И это было самое пьянящее чувство в его жизни. — А теперь я тебе нравлюсь? — Минхо наклонился. Его губы коснулись мочки уха Джисона — той самой, которая всегда краснела первой. Он прикусил её. Не больно — чувствительно. Так, что у Джисона перехватило дыхание и всё тело свело на секунду. И ускорился.       Ритм стал жёстче. Почти грубым. Минхо больше не пытался быть нежным — он брал. Свойственно, жадно, как человек, который ждал слишком долго и теперь не намерен ничего упускать. Каждый толчок был глубже предыдущего. Каждый — выбивал из Джисона новый звук. Звуки складывались в музыку — хаотичную, громкую, самую прекрасную музыку, которую Минхо когда-либо слышал. — Скажи, — голос Минхо сел до хриплого шёпота, но в нём было железо. Требование. Не просьба — приказ. — Скажи, что я тебе нравлюсь.       Он замедлился на секунду — ровно настолько, чтобы Джисон почувствовал пустоту и заскулил от отчаяния. А потом вошёл снова, резко, и Джисон выгнулся дугой. — Скажи, — повторил Минхо. В его голосе дрожала неуверенность — первая за весь вечер. Ему было страшно. Джисон услышал это — сквозь туман страсти, сквозь гул в ушах, сквозь собственные стоны. Минхо боялся, что это просто секс. Что завтра Джисон скажет «спасибо, до свидания». — Ты... чёрт... ты нравишься мне... — выдохнул Джисон. Слова вырывались с каждым толчком, рваные, прерывистые. — с первой нашей встречи глазами… с первой нашей перепалки… с момента… когда я подрочил на своего студента… с тех дней когда я… не мог уснуть… представляя тебя…       Он не планировал это говорить. Эта правда, вырвавшаяся в самый неподходящий момент — когда Минхо был внутри него, когда пот капал с чужого лба на его грудь, когда пружины дивана пели похоронный марш — ударила сильнее любого оргазма.       Минхо замер на секунду. Замер так резко, что Джисон вскрикнул от неожиданности — от потери движения, от пустоты, от страха, что он сказал лишнее.       Но Минхо не ушёл. Он посмотрел в глаза. Сверху вниз — тяжёлый, потный, с прилипшими ко лбу волосами. Глаза Джисона были расширены — зрачки съели радужку, влажные, блестящие, почти безумные. Так смотрят люди, которые тонут и уже не хотят, чтобы их спасали.       И Минхо улыбнулся.       Не своей обычной улыбкой — кошачьей, хитрой, самодовольной. Не той, которой он дразнил Джисона на лекциях. А другой. Настоящей. Тёплой. С ямочками на щеках, которые делали его похожим не на опасного кота, а на мальчишку, который только что получил подарок, о котором даже боялся мечтать.       От этой улыбки сердце Джисона пропустило удар. А потом забилось в два раза быстрее. — Я знал, — прошептал Минхо. — Я просто хотел услышать.       Потом Минхо двинулся снова.       И Джисон понял, что держаться больше не может.       Ощущение нарастало где-то глубоко внутри — там, где Минхо касался каждой нервной точки. Оно росло, как снежный ком, захватывая живот, бёдра, позвоночник, затылок. Джисон пытался его сдерживать — сжимал кулаки, кусал губу, задерживал дыхание. Но оно было сильнее. Оно накатывало волнами — сначала лёгкая рябь, потом волны выше, потом цунами, которое подняло его на гребень и понесло в пропасть.       Джисон кончил с именем Минхо на губах. Не закричал — нет, это было что-то другое. Выдох, превратившийся в стон, растянувшийся на бесконечные секунды. «Минхо... Минхо...» — как мантра, как последнее слово перед тем, как сердце остановится. Он выгибался на диване так, что лопатки впились в подушку, голова запрокинулась, открывая горло — беззащитное, уязвимое, прекрасное. Тело била крупная дрожь, не связанная с холодом — от чистой, абсолютной перегрузки.       Внутри всё сжалось — спазмы накатывали один за другим, мощные, глубокие, выжимающие из Джисона последние соки. Они сжимались вокруг Минхо так сильно, что тот зарычал — не застонал, а именно зарычал, низко, гортанно, как зверь, которого прижали к стенке. Было почти больно — от напряжения, от чувствительности, от того, как сильно Джисон сжимал его изнутри. Но это была та боль, которую хочется повторять.       И это было так громко.       Джисон не слышал себя — всё его существо было сконцентрировано на толчках оргазма, на волнах удовольствия, что затапливали с головой. Но Минхо слышал. Его имя, выкрикиваемое в пустоту преподавательской, наверняка было слышно в коридоре. И всхлипы — мокрые, разбитые, почти детские. И этот звук, когда кто-то кончает так сильно, что забывает, где находится.       Минхо пришлось зажать ему рот ладонью.       Широкой, горячей, влажной от пота. Ладонью, которая пахла кофе — тем самым, утренним — и Джисоном, и сексом, и чем-то ещё, чем пахнут только очень близкие люди. Минхо прижал ладонь к его рту в тот самый момент, когда крик уже сорвался с губ — и заглушил его, оставив только глухое мычание, вибрацию, которую чувствовали пальцы.       Джисон целовал его ладонь. Прямо в центр, мокрыми губами, языком, в агонии удовольствия. Он не контролировал и это — просто тело искало контакта, любой близости, любого способа быть ещё ближе к человеку, который только что разобрал его на атомы. Он целовал чужую ладонь, влажный, безвольный, сведённый судорогой, и чувствовал, как Минхо дрожит над ним. После этого Минхо позволил себе разбиться вдребезги самому. Ещё несколько глубоких, отчаянных толчков — и он кончил с приглушённым, хриплым матом, выматерившись сквозь зубы прямо в плечо Джисона. Тело навалилось сверху тяжёлым, мокрым грузом. Они оба дрожали — мелкая, судорожная дрожь, которую невозможно контролировать.       А за дверью кто-то прошёл. Шаркающие шаги уборщицы, которая не решилась войти — может, потому что звуки из-за двери не оставляли сомнений в том, чем заняты двое взрослых мужчин в пустой преподавательской в шесть часов вечера.       Минхо убрал ладонь только когда Джисон перестал кричать. Мокрый, обессиленный. Его сердце колотилось где-то под рёбрами Джисона. Или это сердце Джисона колотилось так громко? Они уже не различали. — Ты убил меня, — прошептал Минхо в шею Джисона. — Ты знаешь это? — Сам... виноват, — выдохнул Джисон. Голос пропал — только хриплый шёпот. — А ты... всё ещё думаешь, что я тебе не нравлюсь? — Минхо поднял голову. В его глазах плясали чёртики. — Заткнись, — Джисон слабо шлёпнул его по затылку. — Дай мне умереть с достоинством.       Они лежали так ещё несколько минут — сплетённые, липкие, счастливые. А на полу валялись разлетевшиеся бумаги с отчётами по стажировке, и на одной из них, прямо поверх графика учебных нагрузок, красовалось мокрое пятно — от того, что кто-то пролил кофе. Или не только кофе. *** Они лежали в полнейшем беспорядке на диване. Рубашка Джисона превратилась в бесформенную тряпку, джинсы спутались где-то в районе лодыжек, один носок потерялся — неизвестно куда. Минхо наполовину сполз с него, но не отпускал — рука лежала на талии, пальцы лениво водили по влажной коже. Джисон икал. Громко, нелепо, совершенно несексуально. Каждое икание сотрясало его тело, и Минхо накрывало волной смеха, который он старался сдержать, но не мог. — Ты... ик... — Джисон прикрыл глаза рукой. — Не смейся. — Я не смеюсь, — соврал Минхо, улыбаясь так, что ямочки на щеках стали глубже. — Ты икаешь. Я никогда... ик... никогда не икал после секса. — Первый раз всё бывает, — философски заметил Минхо. — Я, например, первый раз трахнул преподавателя и теперь не знаю, ставить ли себе зачёт автоматом.       Джисон убрал руку с лица и уставился на него с таким выражением, в котором смешивались усталость, удовлетворение и непреходящее желание убить. — Ты ненормальный, — сказал он в потолок. Голос сел, хриплый, с икотой посередине. — Знаю, — Минхо закинул ногу на него, переплетая их тела в тёплый, липкий клубок, и прижал к себе так, будто Джисон мог сбежать. — Но ты мой. Икающий, красный, только что кончивший подо мной — но мой.       Он чмокнул Джисона в макушку. — Когда твой экзамен? — спросил Джисон в его грудь. — Через три дня. — Ты вообще готовился?       Минхо задумался. — Я готовился к этому, — он чуть сжал руку на талии Джисона. — К экзамену — не очень. Ты мне поможешь? — Я больше не твой преподаватель, — напомнил Джисон сонно. — А кто ты теперь?       Джисон закрыл глаза. Икать перестал. Внутри было тепло и пусто — в хорошем смысле, как будто всё лишнее выгорело и осталось только важное. — Не знаю, — честно ответил он. — Но, наверное, тот, кто согласится посмотреть твои шпаргалки. При условии, что следующая такая сцена будет на твоей кровати. А не на диване, где кто-то пролил кофе, и теперь у меня на лопатке отпечаток пуговицы.       Минхо рассмеялся — громко, свободно, уткнувшись носом в волосы Джисона. — Договорились, Хан Джисон-сси. — Не называй меня так после того, как был во мне, — буркнул Джисон. — А как? — По имени. Джисон. Без «сси». Мы на «ты» теперь. — Хорошо, Джисон, — Минхо произнёс это так, будто пробовал имя на вкус. И добавил шёпотом, в самое ухо: — А теперь поспи пятнадцать минут. Потом я отвезу тебя домой. И там... там мы начнём сначала. Без дивана. Без кофейных пятен. И без одежды.       Джисон вздохнул. Это был вздох человека, который сдался окончательно и бесповоротно. — Ты меня угробишь, хён. — Обещаю, — Минхо поцеловал его в висок.       Они лежали на старом диване в пустой преподавательской, счастливые, грязные и совершенно обессиленные. А за дверью кто-то действительно ходил — шаги уборщицы, которая так и не решилась войти. И правильно сделала.