Как получить любовь садиста?

Ночная больница «Седжон» снаружи похожа на огромный светящийся улей. Стеклянные панели отражают редкие звёзды и луну, разрезанную пополам облаком. Сорок этажей уходят в небо, но в три часа ночи горит едва ли каждый пятый. Корпуса соединены переходами, похожими на артерии. Патрульные роботы бесшумно скользят по вестибюлю первого этажа, мимо пустой стойки регистрации. В холле пахнет озоном и хлоркой — уборка закончилась полчаса назад. Где-то на шестом этаже идёт операция. Где-то на двенадцатом пациент смотрит в потолок и молится богам, в которых не верит. Где-то на двадцать пятом врачи пьют кофе третьей свежести и спорят о тактике лечения. А в служебном лифте, который идёт с тридцать первого на двадцать второй, тишина. Лифт старый. Не внешне — внешне он блестит нержавейкой и подсветкой, — а внутри. У него особый звук: низкий, тягучий, будто кабина не поднимается, а выдавливается сквозь шахту. Этот звук знают все, кто работает здесь больше года. Он означает либо начало чего-то важного, либо конец чьего-то терпения. Два мужчины стоят в противоположных углах. Ближе к панели с кнопками — Хан Хенджун. Главный врач. Тридцать восемь лет. Самый молодой главврач в истории больницы. Это достижение, о котором он никому не напоминает, потому что напоминать не нужно — все и так знают. Идеально выбритый, идеально выглаженный, идеально прямой. Его халат сидит так, будто сшит на заказ — хотя все халаты в больнице стандартные. Он просто умеет носить одежду как доспехи. Лицо непроницаемое, как застывший бетон. Но в бетоне есть свежие трещины — под глазами залегли тени, которых не было два года назад. Тридцать восемь — возраст, когда организм перестаёт прощать недосып, перекуры вместо еды и постоянное напряжение. Волосы чёрные, без седины — пока. Губы сжаты в тонкую линию. В правой руке он держит папку с документами. Пальцы длинные, тонкие, хирургические. Когда-то эти пальцы играли на фортепиано. Потом перестали. Теперь они только режут, зашивают и сжимаются в кулак, когда никто не видит. В противоположном углу — О Сынмин. Тридцать девять лет. На год старше. Внешне — моложе. Или просто выглядит живее. Тоже в халате, но надетом так, будто он его набросил пять секунд назад и забыл застегнуть. Галстук ослаблен, воротник расстёгнут, видны ключицы. Под глазами тоже тени — но у Сынмина они выглядят не как усталость, а как неотъемлемая часть лица, как веснушки у рыжих. Он в них родился или, по крайней мере, приобрёл ещё в ординатуре и больше не пытался высыпаться. Сынмин улыбается. Это важно. Он улыбается Хенджуну. Не нахально. Не вызывающе. Спокойно, даже мягко. Улыбка человека, который знает что-то, чего не знаешь ты. И который не собирается делиться. Но в этой улыбке нет превосходства. Есть что-то другое — тёплое, странное, почти неуместное среди стерильных стен служебного лифта в три часа ночи. Хенджун чувствует эту улыбку кожей. Затылком. Позвоночником. Она не злая, но в ней есть что-то — какая-то странная, почти детская радость от самого факта, что они стоят в одном лифте. Они знакомы восемь лет. Сынмин пришёл в больницу, когда Хенджун уже был заместителем главврача — тоже самым молодым в истории. Сынмин тогда был просто талантливым хирургом из провинции, которого никто не знал. Теперь он заместитель Хенджуна. И единственный человек в этом здании, который улыбается ему в лицо. Не потому что дурак. Потому что ему всё равно. Хенджун смотрит в табло. Этажи меняются. Тридцать. Двадцать девять. Двадцать восемь. Он не хочет встречаться с этой улыбкой взглядом. Она опасна не содержанием, а отсутствием страха. Сынмин не боится его. Никто в этой больнице не смеет не бояться его, а Сынмин — смеет. И улыбается. Хенджун отводит взгляд. Очень медленно. Очень контролируемо. Как будто ему просто интереснее смотреть на цифры. Это всегда так. Сынмин улыбается — Хенджун отводит глаза. Танец, который длится уже который год. Никто из них никогда не комментировал этот танец. Возможно, потому что его не существует. Возможно, потому что его существование было бы слишком странным. — Интерны, — говорит Хенджун. Голос низкий, ровный, без интонации. Тридцать восемь лет — голос уже не такой низкий, как в тридцать пять, или ему просто кажется? Он не знает. Он вообще редко думает о своём теле. Тело — инструмент. Инструмент нужно содержать в порядке, но не более того. Фраза звучит не как жалоба, а как констатация факта: «температура воздуха минус пять», «вода мокрая», «интерны отбились от рук». Сынмин перестаёт улыбаться. Не потому, что испугался. Просто меняет регистр. Из «странного человека в углу» превращается в заместителя главного врача. Профессиональный навык, отточенный годами. Лицо становится серьёзным, почти усталым. Брови чуть сдвигаются. Он слабо кивает. Очень слабо. Едва заметно. Так кивают, когда собеседник не требует демонстрации, но отрицать его слова было бы неприлично. — Я улажу, — говорит Сынмин. Коротко. Без обещаний. Потому что Сынмин вообще не любит обещать. Он любит делать — быстро, грязно и эффективно. Пятнадцать лет работы в неотложке приучили его к одному правилу: обещания убивают. Действия спасают. И тут же отводит взгляд. Смотрит в собственные туфли. Дорогие, итальянские, но грязные — в операционной разлили раствор йода, и он не заметил. Йеджи потом поругается, что обувь испортил. Йеджи всегда ругается, когда он портит вещи. Сынмин не сердится. Йеджи — хорошая медсестра. Лучшая в отделении. Хенджун не смотрит на него. Хенджун смотрит в табло. Двадцать пятый. Двадцать четвёртый. Но краем глаза он всё равно видит, что Сынмин отвёл взгляд. И это правильно. Лифт останавливается. Двери открываются с тихим шипением. Короткий коридор с лампами дневного света. Запах антисептика усиливается — операционный блок рядом. Хенджун выходит первым. Не потому что он главный. Потому что он всегда выходит первым из любых дверей. Это не наглость. Это привычка, въевшаяся в кости. Ещё с детства — выходить первым, чтобы не толкали. Мать никогда не ждала его. Он научился не ждать. Сынмин выходит следом. Делает шаг, потом другой. Походка лёгкая, почти танцующая — несмотря на тридцать девять, несмотря на двенадцатичасовую смену, несмотря на грязные туфли. Он двигается так, будто его тело не знает, что такое возраст. Или знает, но игнорирует. Хенджун идёт прямо, не оглядываясь. Он знает, что Сынмин за ним. Всегда знает. Слышит его дыхание, его шаги, даже его молчание. Восемь лет бок о бок — это не шутка. Хенджун знает Сынмина лучше, чем знает свою дочь. Это его не беспокоит. Он вообще старается не думать о том, что его должно беспокоить. Операционный блок на двадцать втором этаже — святая святых. Сюда нет доступа никому, кроме прооперированного состава, анестезиологов и строго ограниченного круга медсестёр. Даже уборщики работают здесь по специальному графику и под наблюдением. Турникет на входе. Система распознавания лиц. Биометрические бейджи. Хенджун прикладывает бейдж. Машина пикает. Двери открываются. Коридор операционного блока выглядит как коридор космического корабля в дешёвом фильме: гладкие панели, тусклое голубоватое освещение, кафель, в котором отражается собственная уставшая рожа. Тишина. Только гул вентиляции и далёкий мерный писк какого-то монитора. Хенджун идёт медленно. Он не спешит. Операция утром, пациент стабилен, можно проверить документацию, выпить кофе, подумать. Но по пути к операционной номер семь он замечает нечто странное. Свет. Под дверью операционной номер семь — свет. Не тот дежурный, который горит всегда, а полный, яркий, операционный. И приглушённые голоса. Хенджун останавливается. Сынмин, идущий за ним, тоже останавливается. Сынмин перестаёт дышать. Всего на секунду. Потом выдыхает медленно, сквозь зубы. — У нас операция в семь, — тихо говорит он. — Через четыре часа. Хенджун не отвечает. Смотрит на дверь. Свет пробивается из-под неё тонкой полоской. Голоса — молодые, возбуждённые, непрофессиональные. Он узнаёт их. Чхве Бомгю — говориливый, высокий, вечно встрепанный. Голос звенит, как колокольчик: «Нет, ты посмотри, вот здесь, кажется, отек? Или это мне кажется?» Ян Чонин — спокойнее, но тоже нервный. Отвечает что-то невнятное. Джуен — самый младший, но голос у него самый уверенный. Парадокс. Хан Джисон — молчит. Джисон всегда молчит, когда остальные говорят. Потом скажет одну фразу, и окажется, что он решил проблему быстрее всех. Хенджун поворачивается к Сынмину. Смотрит в упор. Тридцать восемь лет. На его лице сейчас нет ничего, кроме усталости и злости. Усталость — наносная. Злость — настоящая. — Это ваши интерны? — спрашивает он. Голос тихий, почти ласковый. Самая опасная интонация Хенджуна. Сынмин не вздрагивает. Он уже привык. — Они не мои. Они общие. — Они на вашем отделении. — На моём отделении шестьдесят врачей и сто двадцать медсестёр. Я не могу уследить за каждым интерном. — Можете. И должны. Сынмин вздыхает. Длинно, устало. Он трёт переносицу — жест, который Хенджун замечает уже в сотый раз. В последнее время Сынмин трёт переносицу всё чаще. Дома проблемы: Аманда устроила очередной скандал, Кайл разбил колено, Стэн не разговаривал три дня. Сынмин тащит на себе всё. И Хенджун знает это. И не жалеет. — Я разберусь, — повторяет Сынмин. Уже твёрже. — Вы уже говорили «разберусь». В лифте. — В лифте я говорил про общую ситуацию. А это — конкретный случай. Я разберусь с конкретным случаем. Хенджун смотрит на него ещё секунду. Потом дёргает ручку двери. Дверь не заперта. Это первая ошибка, которую он замечает. Вторая ошибка — звук. Голоса не принадлежат никому из персонала, кто должен быть здесь в три часа ночи. Третья ошибка — запах. Пахнет не стерильным полем, а дешёвым кофе. Кто-то принёс кофе в операционную. Хенджун толкает дверь. Картина, которую он видит, не укладывается в его голове примерно две секунды. Две секунды — много для Хенджуна. Обычно ему хватает одной. За эти две секунды его мозг успевает: — опознать всех присутствующих; — оценить степень катастрофы по шкале от одного до десяти; — понять, что это не десять, а четырнадцать (потому что десятку он уже видел, это было в прошлом году, когда пьяный пациент выпрыгнул из окна приёмного покоя); — и принять решение, что он будет делать дальше. Операционная номер семь. Обычно это стерильная, белая, выверенная комната, где всё лежит на своих местах, а тишину нарушает только мерный писк аппаратуры. Сейчас это похоже на зону боевых действий, если бы боевые действия вели клоуны. На операционном столе лежит мужчина. Лет пятидесяти. Бледный, мокрый от пота, с трясущимися руками и бегающими глазами. Он привязан к столу? Нет, не привязан. Просто лежит и не может встать, потому что его колотит крупная дрожь. Пациент, которому должны были сделать операцию через четыре часа. Пациент, который, судя по виду, спустился сюда сам. Или его спустили. Судя по растерянному лицу — всё-таки сам. Рядом со столом — Ким Чонсу. Терапевт. Сорок пять лет. Добрый. Жизнерадостный. Всеми любимый. Сейчас он выглядит так, будто его только что разбудили и сказали «беги, твоя мама горит», а потом добавили «и захвати с собой кого-нибудь, кто умеет делать операции». Халат надет наизнанку — швы наружу. Волосы торчат в разные стороны, как после электрошока. В руке он держит карту пациента и беспомощно смотрит на толпу. Потому что вокруг стола столпились четверо интернов. Чхве Бомгю. Двадцать три. Весёлый, круглолицый, с щенячьим энтузиазмом во взгляде. Стоит ближе всех к пациенту, пытается измерить ему давление. Тонометр у него в руках выглядит как оружие массового поражения — он явно не уверен, как правильно надеть манжету. На левой руке пациента гипс. Бомгю пытается надеть манжету на левую руку. Ян Чонин. Двадцать пять. Спокойнее Бомгю, но ненамного. Он стоит рядом и тихо, очень тихо говорит: «Бомгю, манжета на левую руку не налезет. На левой руке гипс. Гипс. Ты видишь гипс?» Бомгю не видит. Бомгю в панике. Хан Джисон. Двадцать шесть. Абсолютно спокоен. Стоит у стены с планшетом, читает что-то. Не участвует в суете. Не мешает. Не помогает. Просто наблюдает. Умное лицо, умные глаза. Единственный, кто не выглядит испуганным. Возможно, потому что ему не страшно. Возможно, потому что он вообще не умеет бояться. Хенджун подозревает последнее. Джуен. Двадцать два. Вундеркинд. Самый молодой интерн в истории больницы. Сейчас он улыбается. Улыбается пациенту, который трясётся и вот-вот заплачет. Улыбается Чонсу, который пытается надеть перчатки не на те пальцы. Улыбается Бомгю, который борется с тонометром. Улыбается общей ситуации. Улыбается, пока не замечает дверь. Он замечает дверь первым. Потому что он самый быстрый из них. Самый быстрый и самый безбашенный. Его улыбка — не насмешка. Это защитная реакция. Когда страшно — улыбайся. Джуен усвоил это правило в пятнадцать лет, когда поступил в медицинский, а однокурсники были старше его на пять лет. Улыбка застывает на его лице. В операционной становится тихо. Чонсу оборачивается. Бомгю роняет тонометр — тот падает на кафельный пол с гулким звуком, и эхо разносится по всей операционной. Чонин замирает с открытым ртом, так и не закончив фразу. Джисон поднимает глаза от планшета и медленно, очень медленно выпрямляется. Хенджун стоит в дверях. Он не говорит ни слова. Он просто смотрит. Смотрит на пациента. Смотрит на интернов. Смотрит на Чонсу. Смотрит на беспорядок. Смотрит на неправильно надетые перчатки. Смотрит на тонометр на полу. И этого достаточно. Чонсу делает шаг назад. Потом ещё один. Упирается спиной в инструментальный столик. Металлический поднос с зажимами жалобно звякает. Чонсу замирает. — Объясните, — говорит Хенджун. Одно слово. Без громкости. Без угрозы. Просто слово, которое весит тонну. В этом слове — тридцать восемь лет жизни, шестнадцать лет практики, четыре года на посту главного врача и ноль граммов терпения к дуракам. Чонсу открывает рот. Закрывает. Открывает снова. Издаёт звук, похожий на писк резиновой утки — «ы-ы-ы». Помогает Сынмин. Он появляется за спиной Хенджуна, заглядывает через плечо, и его лицо принимает выражение «о, как интересно, а я это не заказывал, но попкорн бы сейчас не помешал». — Ким Чонсу, — мягко говорит Сынмин. Голос сладкий, как сироп. Самый опасный голос Сынмина. — Может быть, вы нам расскажете, почему здесь зоопарк? И почему зоопарк именно в моей операционной? Чонсу находит голос. Слабый, срывающийся, как у подростка на экзамене: — Пациент… пациент сам пришёл. Сказал, что ему очень плохо. Что он не может ждать до утра. У него подозрение на внутреннее кровотечение… я проверил анализы… они не очень… — И вы решили, — перебивает Сынмин, не меняя тона, — что лучший способ справиться с внутренним кровотечением — это позвать четырёх интернов, устроить экскурсию и заодно пролить кофе на пол? Я чувствую запах кофе, Чонсу. Кофе в операционной. Это новый рекорд. Чонсу сглатывает. Раз. Два. — Я не звал интернов. Они сами… — Сами? — Хенджун наконец говорит. Голос низкий, как рокот мотора перед взрывом. — Сами прошли через систему безопасности? Сами обманули биометрию? Сами догадались, что здесь происходит, и решили, что их присутствие необходимо? Он переводит взгляд на интернов. Интерны переглядываются. Бомгю краснеет — от шеи до корней волос. Он выглядит так, будто его застукали за чем-то постыдным, хотя он всего лишь хотел помочь. Чонин делает вид, что изучает свои ботинки — очень внимательно, будто на них написаны ответы на все вопросы мироздания. Джисон по-прежнему спокоен, но Хенджун замечает, как его пальцы сжимают планшет чуть сильнее, чем нужно. Джуен улыбается. Это становится его ошибкой. Хенджун делает шаг внутрь операционной. Только один шаг. Но этого хватает, чтобы Бомгю отступил на два шага, Чонин прижался к стене, а Чонсу вжал голову в плечи, как черепаха. Хенджун останавливается в центре. Обводит всех взглядом. Смотрит так, будто выбирает, кого убить первым. — Вы понимаете, — говорит он, — что ваше присутствие здесь — это прямое нарушение ста семнадцати пунктов внутреннего регламента? Никто не отвечает. — Вы понимаете, что каждый из вас может быть отчислен из интернатуры уже завтра утром? Бомгю открывает рот — закрывает. Чонин давится воздухом. Джисон молчит. Джуен перестаёт улыбаться. — Вы понимаете, — продолжает Хенджун, понижая голос почти до шёпота, — что если бы этот пациент действительно истекал кровью, вы бы уже убили его своим присутствием? Своей паникой. Своей некомпетентностью. Своими грязными руками, которые вы даже не помыли как следует? Он смотрит на руки Бомгю. Те дрожат. Хенджун не говорит, что Бомгю не мыл руки. Ему достаточно посмотреть. Бомгю понимает. Прячет руки за спину. Тишина. Пациент на столе всхлипывает. Тонкий, жалкий звук. Дрожь не проходит. Его трясёт так сильно, что стол слегка вибрирует. Хенджун поворачивается к Чонсу: — Вы. Терапевт. Человек, который должен лечить, а не устраивать цирк. Почему вы их пустили? Чонсу сглатывает. Третий раз за минуту. — Я не пускал. Они пришли… я их не звал. Я просто… я растерялся. Пациент жаловался на боль, я проверил анализы, и они показали… в общем, я подумал, что нужно срочно… но я не знал, кого звать в три часа ночи, и тут они пришли… — Они пришли, — медленно повторяет Хенджун. — В три часа ночи. В операционную. Где идёт подготовка к плановой операции. Вы не задались вопросом, как они узнали, что здесь происходит? Чонсу молчит. — Вы не выгнали их, — продолжает Хенджун. — Не позвали охрану. Не доложили дежурному. Вы просто стояли и смотрели, как вашего пациента трясёт. Отлично. Просто отлично. Ким Чонсу, вы терапевт с пятнадцатилетним стажем. Вы должны были знать, что делать. Вы не знали. Чонсу закрывает глаза. Ему сорок пять лет, он прекрасный терапевт, пациенты его обожают, медсёстры называют его «наше солнышко», а сейчас он чувствует себя нашкодившим школьником, которого вызвали к директору. — Я… я думал, они помогут. — Помогут? — Хенджун почти смеётся. Почти. Если бы он умел смеяться. — Помочь можно, когда знаешь, как. А они не знают. Они интерны. Они умеют только смотреть, мешать и приносить кофе в операционную. Кстати, чей кофе? Бомгю поднимает руку. Медленно, как первоклассник на уроке. — Мой, сонсэнним. — Вы принесли кофе в операционную, Чхве Бомгю. — Я… я подумал, что Чонсу может захотеть… — Чонсу может захотеть пойти домой и больше никогда не появляться в этой больнице. Но он здесь. Потому что он профессионал. В отличие от вас. Бомгю опускает руку. Ему хочется провалиться сквозь землю. Или сквозь кафельный пол. В операционную этажом ниже. Там сейчас никого нет. Там тихо и темно. Там не кричат. Джуен делает шаг вперёд. Небольшой шаг. Всего один. Но в тишине операционной его слышно. Слышно, как подошва касается пола. Как воздух проходит сквозь зубы Чонсу. Как бьётся сердце пациента. — Мы хотели помочь пациенту, — говорит Джуен. Голос звонкий, молодой, чуть дрожит — но не от страха, от адреналина. — У него явные признаки шока. Мы не могли пройти мимо. Хенджун медленно поворачивается к нему. Смотрит на Джуена. Долго. Пристально. Так смотрят на насекомое, которое решило, что может укусить. На красивое насекомое. Талантливое. Но всё равно насекомое. — Ты. Джуен. Вундеркинд. — Да, сонсэнним. — Каков алгоритм действий при подозрении на внутреннее кровотечение? Джуен отвечает быстро. Чётко. Правильно. Перечисляет пункты, которые выучил ещё на втором курсе, а потом повторял на третьем, четвёртом, пятом и в ординатуре. Его голос становится твёрже с каждым словом. Он чувствует себя увереннее. Он знает этот материал. Он знает его лучше, чем кто-либо из присутствующих. Возможно, лучше, чем сам Хенджун. Хенджун кивает. Один раз. Коротко. Кивок, который ничего не значит. — Хорошо. А теперь скажи мне: сколько из этих пунктов вы выполнили? Джуен замолкает. — Мы… мы только начали… — Только начали. — Хенджун обводит рукой операционную. Вращает кистью медленно, как дирижёр перед кульминацией. — Вы не вызвали реанимационную бригаду. Не подготовили систему для переливания крови. Не провели экспресс-анализ. Не позвали дежурного хирурга. Не обеспечили пациенту психологическую поддержку. Вы просто ворвались сюда, как стадо слонов, напугали пациента до полусмерти, заставили меня и О Сынмина спуститься в три часа ночи и теперь стоите с умными лицами. Он делает паузу. Смотрит на каждого по очереди. — Вон отсюда. Последние два слова звучат не громко. Они звучат так тихо, что их можно не расслышать. Но все расслышали. Потому что в этой тишине любое слово звучит как выстрел. Бомгю делает шаг к выходу. Его трясёт. Не так, как пациента — мелко, нервно. Он почти бежит. Чонин за ним. Он идёт быстро, не оглядываясь. Плечи напряжены. Джисон спокойно кладёт планшет на столик у стены — аккуратно, уголок к уголку — и тоже идёт. Размеренно. Без спешки. Джуен остаётся. Не из упрямства. Не из вызова. Из желания сказать что-то ещё. Какой-то последний аргумент. Последнее слово. Объяснение, которое всё исправит. Он открывает рот. И улыбается. Слабо. Виновато. Улыбка подростка, который нашкодил и надеется, что его простят, если он будет милым. Улыбка, которая работала на школьных учителях, на приёмных комиссиях, на старших коллегах. Здесь она не работает. Хенджун подходит к нему. Медленно. Спокойно. Без угрозы. Просто идёт. От двери к центру операционной. Каждый шаг отдаётся в голове Джуена как удар метронома. Интерны замирают у двери. Бомгю оборачивается. Чонин хватает его за рукав — не смотри, не надо. Бомгю не слушается. Сынмин не двигается. Стоит у двери, скрестив руки на груди. На его лице нет ничего. Ни сочувствия, ни одобрения, ни осуждения. Просто лицо человека, который смотрит телевизор. Чонсу прижимается к стене. Он закрыл глаза. Он не хочет этого видеть. Хенджун останавливается в полуметре от Джуена. Смотрит на него сверху вниз. Джуену двадцать два, он на голову ниже Хенджуна, и сейчас он чувствует себя карликом. Маленьким, глупым, ничтожным карликом, который посмел улыбнуться королю. — Ты улыбаешься? — спрашивает Хенджун. Джуен понимает, что совершил ошибку. Понимает, но уже поздно. Его улыбка застывает, превращается в кривую, жалкую гримасу. — Я… я не хотел… — Я спросил: ты улыбаешься? Джуен перестаёт улыбаться. Слишком поздно. След от улыбки ещё виден на его губах — полсекунды, которые будут стоить ему дорого. Хенджун поднимает руку. Удар — резкий, хлёсткий, профессиональный. Не кулаком — открытой ладонью. Пощёчина. Звук в операционной звучит как выстрел. Он отражается от кафельных стен, множится, возвращается обратно. Бомгю вздрагивает, как от удара током. Чонин зажмуривается. Джуен отшатывается. Не падает — его держат ноги, но голова поворачивается в сторону, и на щеке проступает красное пятно. Чёткий отпечаток пальцев. Хенджун не сдерживался. В операционной абсолютная тишина. Никто не дышит. Даже пациент перестал трястись — от шока. — Вон, — повторяет Хенджун. Джуен выходит. Не бегом, но быстро. Его руки дрожат, когда он проходит мимо Сынмина. Он не смотрит на него. Боится увидеть там что-нибудь. Смех. Жалость. Что угодно. Сынмин смотрит на него без сочувствия. Сынмин вообще редко сочувствует. Когда он смотрит на Джуена, на его лице написано одно: «Ты сам напросился». Дверь закрывается. Интернов больше нет. Хенджун поворачивается к Чонсу: — Вы. Сейчас же идёте в приёмный покой и пишете рапорт. Каждое слово, каждое действие, каждую минуту. Если я обнаружу, что вы что-то утаили, вы будете работать в районной поликлинике в Канвондо до конца своих дней. Там даже интернет не ловит. Чонсу кивает. Кивает так часто, будто у него заклинило шею. Он выходит. Быстрее, чем интерны. Быстрее, чем Хенджун ожидал. Операционная пустеет. Остаются Хенджун, Сынмин и пациент на столе. Пациент смотрит на Хенджуна круглыми от ужаса глазами. Его трясёт. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но из горла вырывается только сиплый вздох — что-то среднее между икотой и всхлипом. Сынмин подходит к пациенту. Берёт его за руку. Рука холодная, влажная. Пульс частый, нитевидный. — Всё будет хорошо, — говорит Сынмин тихо, почти ласково. Голос меняется — становится мягче, глубже. Голос человека, которому можно верить. — Мы просто посмотрим. Вы в лучших руках. Правда. Пациент не верит. Но кивает. Потому что кивать безопаснее, чем спорить. Потому что в глазах Сынмина есть что-то, что заставляет верить — хотя бы на секунду. Сынмин отпускает его руку. Поворачивается к Хенджуну. — Ну что, шеф, — говорит он. — Будем оперировать? Или отправим его обратно в палату трястись? Хенджун смотрит на него. На Сынмина. На его руки. На родинку над левой ключицей, которую Сынмин всегда прикрывает воротником, но сейчас воротник расстёгнут, и родинка видна. — Будем, — отвечает Хенджун. Идёт к раковине. Начинает мыть руки. Сынмин стоит над картой пациента. Читает быстро — строчка за строчкой, анализ за анализом. Лицо сосредоточенное. В тридцать девять лет он читает быстрее, чем в двадцать девять. Опыт. Хенджун вытирает руки. Надевает перчатки. — Подозрение на разрыв селезёнки, — говорит Сынмин, не поднимая головы. — Травма. Упал с лестницы. — В три часа ночи? — тихо спрашивает Хенджун. Сынмин поднимает на него глаза. Они смотрят друг на друга. Оба понимают, что это значит. Упал с лестницы. В три часа ночи. Трезвый пятидесятилетний мужчина. Конечно. — Неважно, — говорит Хенджун. — Спасаем. — Спасаем, — соглашается Сынмин. Они надевают стерильные халаты. Молча. Синхронно. Будто репетировали эту сцену сотни раз. Так и есть — сотни операций за восемь лет. Они знают движения друг друга лучше, чем собственные. Сынмин раскладывает инструменты. Хенджун проверяет наркозный аппарат. Пациенту вводят препараты — он медленно засыпает, перестаёт трястись, его лицо разглаживается. — Чонсу потом извинится, — вдруг говорит Сынмин. Хенджун не отвечает. — Он хороший врач, — продолжает Сынмин. — Просто растерялся. Не каждый день интерны врываются в операционную в три часа ночи. — Он пустил их. — Он не пускал. Они сами. — Он не выгнал. Это то же самое. Сынмин вздыхает. Хочет что-то добавить, но Хенджун поднимает руку — стоп. — Операция, — говорит Хенджун. — Потом поговорим. Сынмин замолкает. Берёт зажим. Готов. Хенджун делает разрез. Рука твёрдая. Никакого тремора. Никакой спешки. Тело ещё помнит молодость, но уже напоминает, что оно не вечное. Хенджун чувствует это в спине после двенадцатичасовых операций. Чувствует в шее, когда долго стоит согнувшись. Но сейчас, с скальпелем в руке, он не чувствует ничего, кроме инструмента и тканей. Лезвие идёт по коже, как нож по маслу — плавно, точно, красиво. Даже в такой ситуации, в три часа ночи, после двенадцатичасовой смены, после скандала с интернами, Хенджун режет идеально. Сынмин смотрит на его руки. Он всегда смотрит на руки Хенджуна во время операций. Не из любопытства. Из восхищения. Того самого восхищения, которое он ни за что не признает вслух. Руки Хенджуна — единственное, что Сынмин готов хвалить без иронии. — Селезёнка, — говорит Хенджун. — Разрыв. Кровотечение умеренное. Но могло быть хуже. Он начинает работать. Операция идёт своим чередом. Хенджун работает быстро, но без суеты. Ушивает разрыв, проверяет гемостаз, промывает полость. Сынмин подаёт инструменты за секунду до того, как Хенджун их попросит. В какой-то момент, когда всё почти закончено, Хенджун говорит: — Джуен. Он прав. У пациента признаки шока. Сынмин замирает на секунду. — Ты согласен с Джуеном? — Я согласен с фактами. Пациент в первой стадии геморрагического шока. Компенсированного. Джуен это увидел. Это плюс. — Но ты его ударил. — За улыбку. — Хенджун не поднимает головы. — Джуен улыбался в операционной. Это неприемлемо. — Он улыбается, когда нервничает, — тихо говорит Сынмин. — Пусть учится не нервничать. — Это не лечится. — Всё лечится. — Хенджун делает паузу, откладывает зажим. — Некоторые вещи — хирургией. Сынмин не отвечает. Он знает, что спорить с Хенджуном бесполезно. Но он также знает, что Хенджун запомнил его слова. И, возможно, подумает о них. Позже. Когда никто не видит. Они работают дальше. Тишина. Писк мониторов. Влажный звук инструментов. — Ты знаешь, — вдруг говорит Хенджун, — что интерны смотрят? Сынмин поднимает голову. В углу операционной висит монитор. На мониторе — трансляция. Для интернов. Они должны смотреть и учиться. Хенджун знает, что они смотрят. Теперь все четверо сидят в учебной комнате и смотрят на экран. Джуен с красной щекой. Бомгю с трясущимися руками. Чонин с плотно сжатыми губами. Джисон — бесстрастный, как всегда. — Что я сейчас делаю? — спрашивает Хенджун. Тишина. — Перевязываю сосуд, — отвечает голос из динамика. Бомгю. Робкий, срывающийся. — Какой? — Селезёночный? — Какой именно сосуд, Чхве Бомгю? Бомгю молчит. Слышно, как он дышит — часто, поверхностно. — Это вена, — говорит Джисон. Спокойно, как на лекции. — Селезёночная вена. Второго порядка. Хенджун кивает. Один раз. Коротко. — Хан Джисон. Вы один из них умеете думать. — Спасибо, сонсэнним. — Не благодарите. Это не комплимент, а констатация факта. Сынмин тихо усмехается под маской. Хенджун слышит. Не реагирует. Он продолжает операцию. Зашивает. Проверяет ещё раз. Перфекционист до мозга костей. — Всё чисто, — наконец говорит он. — Зашиваем. Сынмин подаёт иглу. Хенджун берёт её. И в этот момент делает нечто странное. Он останавливается. Сынмин замирает. Смотрит на него. — Хан Хенджун? — Проверка на знания, — говорит Хенджун. Голос ровный. — Для интернов. Он берёт скальпель. Не тот, которым делал разрез. Другой. Маленький, острый, почти игрушечный. Им обычно удаляют мелкие спайки. Подносит его к руке Сынмина. Сынмин стоит справа от него, ассистирует. Одна его рука держит зеркало, другая — зажим. Он смотрит на скальпель. И замирает. — Что я сейчас делаю? — спрашивает Хенджун. Вопрос в пустоту — для интернов. Тишина. Никто не отвечает. — Что я делаю? — повторяет Хенджун. Терпеливо. Даже мягко. — Вы… вы берёте скальпель? — неуверенно говорит Бомгю. — Неверно. Хенджун делает крошечный надрез на тыльной стороне ладони Сынмина. Тот вздрагивает. Совсем чуть-чуть. Но не отводит руку. Не отдёргивает. Только мышцы напрягаются, и скулы заостряются. Кровь — капля, тонкая ниточка — стекает по пальцам. Сынмин смотрит на это. У него расширяются зрачки. Это видно даже через маску — по глазам. Интерны не видят. Камера смотрит на операционное поле. Они видят только руки — уверенные, точные, чужие. И не понимают, почему ассистент вдруг замолчал. — Что я сделал? — спрашивает Хенджун. Молчание. — Я сделал контрольный разрез, — объясняет Хенджун. Спокойно, будто читает лекцию первокурсникам. — Чтобы проверить, не повреждена ли поверхностная венозная сеть. Но для этого не обязательно резать ассистента. Можно использовать допплер. Он вытирает скальпель. — Но иногда полезно напомнить ассистенту, что он должен стоять смирно. Сынмин не двигается. Смотрит на свою руку. Кровь капает на простыню. Хенджун продолжает оперировать. Через минуту снова берёт скальпель. — Джисон, диагностические критерии острого панкреатита. Джисон перечисляет. Быстро. Правильно. Сухо. — Хорошо. — Хенджун смотрит на Сынмина. — Сынмин, вы слушаете? Сынмин кивает. Хенджун делает ещё один надрез. Тонкий, почти незаметный. Кровь выступает снова. — Это за то, — тихо говорит Хенджун, — что вы сказали «я улажу». И не уладили. Сынмин не отвечает. Его рука не дрожит. Операция продолжается. Хенджун зашивает, проверяет, промывает. И каждый раз, когда интерн ошибается в ответе, он делает небольшой надрез на руке Сынмина. Маленький. Неглубокий. Но болезненный. Три ошибки — три надреза. Четвёртый раз Хенджун подносит скальпель к уже порезанному месту. Сынмин дёргается. Совсем чуть-чуть — но Хенджун чувствует это движение через инструменты. — Стоять смирно, — говорит Хенджун. Сынмин замирает. Операция заканчивается. Хенджун осматривает полость. Проверяет ещё раз. И ещё. Всё чисто. — Зашиваем, — говорит он. Сынмин подаёт иглу. Его рука с маленькими красными полосками не дрожит. Она вообще перестала дрожать после третьего надреза. Хенджун зашивает. Аккуратно. Красиво. Шов будет выглядеть так, будто нарисован на заказ тушью. Последний стежок. — Операция закончена, — объявляет Хенджун. Откладывает инструменты. Снимает перчатки. Кидает их в контейнер для биологических отходов. Щёлк — контейнер закрывается. И улыбается. Эту улыбку видит только Сынмин. Потому что Хенджун повёрнут к нему, а к камере — спиной. Улыбка — странная. Не радостная. Не злая. Удовлетворённая. Улыбка ремесленника, который закончил работу и знает, что сделал её идеально. Улыбка человека, который не умел улыбаться в детстве и теперь делает это так редко, что каждое сокращение лицевых мышц кажется событием. — Смена не закончена, — поправляет Хенджун. — До утра ещё три часа. Сынмин, перевяжите руку. Он выходит из операционной. Не оглядываясь. Сынмин остаётся. Смотрит на свою руку. Четыре тонких красных линии. Кровь уже запеклась, но кое-где ещё сочится. Садится на край операционного стола. Ноги подкашиваются — от напряжения, от адреналина, от всего сразу. Медсестра — ночная, не Йеджи, — заглядывает в операционную. — О Сынмин-ши, вы порезались? — Да, — тихо говорит Сынмин. — Порезался о скальпель. Неаккуратно. Медсестра достаёт бинт. Перевязывает профессионально, быстро, без лишних слов. Сынмин смотрит на бинт. Потом поднимает глаза на монитор — на чёрный экран. Интерны уже отключились. Трансляция закончена. Улыбается. Той же улыбкой, что и в лифте. Только теперь в ней нет ничего, кроме усталости. В учебной комнате тишина. Четверо интернов сидят на своих местах и смотрят друг на друга. Бомгю бледный, как лист бумаги. Чонин сжимает и разжимает кулаки — так, будто пытается отогнать онемение. Джисон читает что-то в телефоне — делает вид, что всё нормально. Его телефон светится в полутьме, освещая спокойное, ничего не выражающее лицо. Джуен сидит в углу. На его щеке всё ещё виден след от пощёчины — пять пальцев, чётко, как на уроке анатомии. Он не трогает его, не трогает вообще — сидит с прямой спиной и смотрит в одну точку на стене. Там плакат со строением сердца. Джуен изучает его с такой интенсивностью, будто видит впервые. — Это было жёстко, — наконец говорит Бомгю. Голос у него тонкий, детский. Он обхватывает себя руками, будто замёрз. — Это было законно, — поправляет Джисон, не отрываясь от телефона. — Они имели полное право нас выгнать. — Не про то. Я про… когда он спросил про сосуд. Я ляпнул «селезёночный». Просто «селезёночный». Без уточнения. — Все ляпают, — вздыхает Чонин. — Учиться надо. — Я учился, — обижается Бомгю. — Я вообще отличником был. Красный диплом. Джисон поднимает глаза от телефона. — Отличник в медицинском — это не то же самое, что хороший врач. Запомните это все. Сейчас, если бы мы были хорошими врачами, мы бы не сидели здесь в три часа ночи после того, как нас выгнали из операционной. Тишина. Джуен молчит. Он не сказал ни слова с тех пор, как вышел из операционной. — Джуен, — осторожно зовёт Бомгю. — Ты как? Джуен медленно поворачивает голову. Его щека покраснела ещё сильнее. На глазах — нет, не слёзы. Что-то другое. Упрямство. — Хан Хенджун, — говорит он тихо, — правый глаз дёргается, когда он злится. Я сегодня заметил. Когда он на меня смотрел, перед тем как ударить. Все смотрят на него. Бомгю открывает рот. Чонин перестаёт сжимать кулаки. — Ты что, собираешься его изучать? — спрашивает Чонин. — Я собираюсь понять, — отвечает Джуен. Голос твёрдый, несмотря на красную щёку и дрожащие пальцы. — Как он работает. Почему он такой. Потому что если я хочу стать лучшим хирургом в этой стране — а я хочу, — мне нужно знать всё о том, кто сейчас стоит на вершине. Его привычки. Его слабости. Его… — Его методы воспитания, — заканчивает Джисон. — Да. Бомгю присвистывает. Тихо, почти беззвучно. — Ты после пощёчины такое говоришь? — А что мне делать? Плакать? Жаловаться? Написать заявление? — Джуен встаёт. Его ноги слегка подкашиваются, но он выпрямляется. — Нет. Я буду наблюдать. И учиться. И однажды он меня похвалит. Джисон усмехается. Первый раз за всю ночь. — Удачи. — Спасибо, — серьёзно отвечает Джуен. — Она мне понадобится. Они расходятся. Ночная смена для интернов не закончена — ещё три часа. Нужно обойти палаты, проверить анализы, подготовить истории болезней. Работа не ждёт. Бомгю и Чонин уходят вместе, тихо переговариваясь. Джисон задерживается на секунду, смотрит на Джуена. — Ты серьёзно? — спрашивает. — Абсолютно. — Хенджун опасен. — Знаю. — Ты видел, что он делал с рукой Сынмина? Джуен молчит. Он не видел — камера смотрела на операционное поле. Но он догадывается. По тому, как молчал Сынмин. По тому, как он вышел из операционной — бледный, с перевязанной рукой. — Видел, — врет Джуен. — И тебя это не пугает? — Пугает. — Джуен улыбается. Та же улыбка, за которую получил пощёчину. — Но я не отступлю. Джисон кивает. Уходит. В учебной комнате остаётся один Джуен. Он садится обратно на стул, смотрит на плакат со строением сердца, трогает горящую щёку. — Больно, — шепчет он. И улыбается снова. Хенджун идёт по коридору. Один. Ночная больница — лучшее время. Никто не лезет с вопросами. Никто не смотрит в глаза. Никто не пытается понравиться или подлизаться. Даже дежурные медсёстры говорят только по делу. Его боятся. Это правильно. Страх — лучший порядок. Страх не даёт интернам лезть в операционные. Страх заставляет персонал работать быстрее. Страх спасает жизни. Хенджун верит в это. Должен верить. Потому что если он перестанет верить, ему придётся признать, что он просто жестокий человек. А жестокость без оправдания — это то, что он видел в детстве. Он не хочет быть похожим на мать. Он заходит в свой кабинет. Третий этаж. Большой, но безликий. Стол, кресло, компьютер, шкафы с документами. Никаких личных вещей. Ни одной фотографии. Даже дочери. Дочь. Сохён. Ей тринадцать. Она дома одна. Спит или не спит — какая разница. Она не ждёт его. Никогда не ждала. Даже когда была маленькой. Особенно когда была маленькой. Хенджун садится в кресло. Смотрит на свои руки. Идеальные руки. Без царапин. Без шрамов. Только на правой — крошечный след от скальпеля. Не от сегодняшнего. От старого. Ещё с тех времён, когда он учился. Когда руки ещё дрожали. Когда он боялся, что никогда не станет достаточно хорошим. Он закрывает глаза. Перед внутренним взором — Сынмин. Его рука. Четыре надреза. И выражение лица — не боль, не злость, не страх. Удовольствие. Хенджун открывает глаза. — Чёрт, — тихо говорит он в пустой кабинет. Он не знает, что с этим делать. Не знает, что это значит. Не знает, почему Сынмин позволяет. И почему он сам — продолжает. Тридцать восемь лет. Он главный врач крупнейшей больницы страны. У него есть дочь, дом, машина, счёт в банке. У него есть власть. У него есть уважение. У него ничего нет. Хенджун достаёт телефон. Одно сообщение. Сынмину. «Завтра в семь утра. Разберём интернов». Ответ приходит через три секунды. «Я буду. И руку не забудь перевязать. Она у тебя тоже порезана». Хенджун смотрит на свою правую руку. Действительно. Тонкая царапина на указательном пальце. Он даже не заметил, когда порезался. Не отвечает. Убирает телефон в карман. Ночь продолжается. Где-то внизу, на двадцать втором этаже, медсестра перевязывает руку его заместителя. Где-то в учебной комнате двадцатидвухлетний вундеркинд трогает горящую щёку и улыбается. Где-то в приёмном покое Ким Чонсу пишет рапорт дрожащей рукой. А Хан Хенджун сидит в кресле и смотрит в потолок. Ему тридцать восемь. Он уже всего добился. И ничего не чувствует. Кроме одного: завтра утром он снова увидит Сынмина. И, возможно, снова возьмёт скальпель. Эта мысль не должна его успокаивать. Но почему-то успокаивает.