Как получить любовь садиста?

Пробуждение было похоже на всплытие из смолы. Сынмин не открывал глаза. Он лежал на спине, чувствуя, как матрас продавился под ним в форму его тела — ту самую, которая появляется, когда спишь на одном месте слишком долго. Три года на этом матрасе. Три года в этом доме. Три года одного и того же утра. Где-то далеко, словно из соседней вселенной, доносился звук. Высокий. Резкий. Знакомый до зубного скрежета. Аманда орала. Сынмин вздохнул. Глубоко. Шумно. Не торопясь открывать глаза. Он знал, что увидит: потолок с трещиной, которую он собирался заделать два года назад, люстру, которую выбирала жена, и пустое место рядом с собой. Аманда уже не спала — она орала из коридора. «— Я сказала тебе вчера! ВЧЕРА! Ты что, совсем идиот?» — Доброе утро, — прошептал Сынмин в пустоту. Он сел. Голова закружилась — но не сильно. Просто напоминание о том, что он не выспался. Или выпил на ночь. Или и то и другое. Вчера была операция до полуночи, потом он заехал за Кайлом с футбола, потом Аманда устроила скандал из-за того, что он забыл купить молоко. Молоко. Война миров из-за молока. Сынмин открыл глаза. Рука. Правая. Вчерашние порезы. Хенджун. Скальпель. Четыре надреза. Сынмин поднёс руку к лицу, повертел. Под пластырями уже ничего не болело — только неприятно тянуло, если сильно сгибать пальцы. — Жуков нет, — сказал он себе вслух. — И не было. Он не знал, зачем это сказал. Просто так. Для спокойствия. Топот в коридоре. Громкий. Быстрый. Дверь распахнулась. — Папа! Кайл влетел в комнату, как торнадо. В школьной форме, но рубашка уже вылезла из брюк, галстук съехал набок, один носок синий, другой — чёрный. Волосы торчат в разные стороны, как будто он спал в кустах. — Папа, мама опять орёт! Она сказала, что не повезёт нас в школу! — Я отвезу, — сказал Сынмин. Голос хриплый, как наждак. — Она сказала, что ты тоже не отвезёшь, потому что ты… — Кайл наморщил лоб, вспоминая, — «безмозглый эгоист, который думает только о своих дохлых пациентах». — Красиво сказано. Иди собирайся. — Я уже собрался! — Тогда найди второй носок. Кайл посмотрел на свои ноги, издал звук «а-а-а-а!» и вылетел из комнаты. Сынмин перевёл взгляд в угол комнаты. Стэн сидел в кресле у окна. Он был одет — идеально, как на парад. Галстук завязан узлом, рубашка заправлена, волосы прилизаны. На коленях — рюкзак. Сынмин не знал, как долго он там сидел. Возможно, всю ночь. Стэн умел сидеть тихо. Слишком тихо. — Стэн, — позвал Сынмин. Стэн поднял голову. Посмотрел на отца пустыми глазами. Ничего не сказал. — Ты завтракал? Молчание. — Хорошо, — вздохнул Сынмин. — Я что-нибудь куплю по дороге. Стэн встал, взял рюкзак и вышел из комнаты. Не попрощался. Не кивнул. Сынмин остался один. Посидел на кровати, массируя виски. Потом встал, пошёл в ванную, умылся ледяной водой — помогло. Кое-как привёл себя в порядок, надел чистый халат (запасной, в больнице), проверил, что сменная обувь на месте. В коридоре снова заорала Аманда. Сынмин сделал вид, что не слышит. Он научился этому за четырнадцать лет брака. — Выходим через пять минут! — крикнул он в пустоту. Никто не ответил. Даже Аманда замолчала — наверное, ушла на кухню дожигаться. По дороге в школу Кайл болтал без остановки. Про футбол, про учительницу математики, которая «злая как твоя мама, пап, но без макияжа», про то, что они с друзьями хотят сбежать на ночь в парк аттракционов. Сынмин слушал вполуха. Голова прошла, рука не болела. Вчерашняя операция закончилась хорошо, пациент стабилен. Сегодня — плановая: лапароскопическая холецистэктомия. Жёлчный пузырь, камни. Рутина. Стэн сидел на заднем сиденье молча. Смотрел в окно. В зеркале заднего вида было видно его лицо — белое, неподвижное, как маска. У школы Кайл вылетел из машины, крикнул «Пока, пап!» и исчез в толпе одноклассников. Стэн открыл дверь. Вылез. Закрыл дверь. — Стэн, — окликнул Сынмин. Стэн остановился. Не обернулся. — Всё хорошо? Пауза. Длинная. Стэн чуть повернул голову — настолько, чтобы отец увидел его профиль. — Всё хорошо, — сказал он. И пошёл. Сынмин смотрел ему вслед, пока мальчик не скрылся за школьными дверями. Потом завёл машину и поехал в больницу. Операционная номер семь. 8:47 утра. Сынмин зашёл, когда подготовка уже шла полным ходом. Медсёстры раскладывали инструменты, анестезиолог проверял аппаратуру. Хенджун стоял у стола с планшетом, изучая снимки. Его лицо было непроницаемым — как всегда. — Ты опоздал, — сказал Хенджун, не поднимая головы. — На три минуты. — Опоздал. — У меня дети. — У меня тоже есть ребёнок. Я не опаздываю. — Потому что твой ребёнок тебя ненавидит и не просит отвезти её в школу. Хенджун поднял голову. Посмотрел на Сынмина. В глазах — лёд. Но Сынмин уже привык. За восемь лет можно привыкнуть к чему угодно. — Сегодня холецистэктомия, — сказал Хенджун. — Пациентка, сорок пять лет. ЖКБ. Множественные конкременты. Будешь ассистировать. — Как обычно. — Как обычно, — согласился Хенджун. — Мой руки. Сынмин отошёл к раковине. Включил воду — тёплую, почти горячую. Намылил руки до локтей — тщательно, по протоколу, по три минуты на каждую. Пока мыл, насвистывал какую-то мелодию. Негромко. Почти неслышно. Хенджун намыливал руки рядом. — Ты в хорошем настроении, — заметил он. — А почему нет? — спросил Сынмин. — Утро. Солнце. Пациентка не умерла до операции. Всё идёт по плану. — Ты слишком весёлый для восьми утра. — Я всегда весёлый. Просто ты всегда угрюмый. Хенджун не ответил. Выключил воду, потянулся за стерильной салфеткой. Сынмин сделал то же самое. Они надели халаты, перчатки. Подошли к столу. Пациентка уже спала — анестезия подействовала, дыхание ровное, лицо расслабленное. Хенджун взял скальпель. — Первый разрез, — объявил он. Операция пошла как по маслу. Хенджун работал быстро, чётко, без лишних движений. Разрез — диссекция тканей — доступ к печени — идентификация пузырного протока и артерии. Сынмин подавал инструменты за секунду до того, как Хенджун их просил. Медсёстры не отвлекались. Анестезиолог следил за мониторами. — Хорошая анатомия, — заметил Хенджун. — Печень чистая. Жёлчный пузырь увеличен, спаек минимум. — Ты как на свидании, — усмехнулся Сынмин. — Комплименты органам делаешь. — Заткнись. — А что? Печень и правда красивая. Цвет хороший. Консистенция упругая. — Сынмин. — И жёлчный пузырь — ну прямо как на картинке в атласе. Авторы бы гордились. — Если ты не заткнёшься, я зашью твой рот хирургической нитью. — Викрилом? Или полисорбом? Я бы рекомендовал полисорб, он мягче. Медсестра Хван Йеджи тихо фыркнула под маской. Анестезиолог прикрыл глаза — делал вид, что не слушает. Хенджун перевязал пузырную артерию. Наложил клипсы. Проверил гемостаз. — Интраоперационная холангиография, — сказал он. — Контраст. Рентген-лаборант подкатил аппарат. Хенджун ввел контраст в пузырный проток, сделали снимок. Протоки чистые, камней в общем жёлчном нет. — Отлично, — сказал Хенджун. — Отсекаем пузырь. — Спокойно, без паники, — прокомментировал Сынмин. — Как в учебнике. Сначала проток, потом артерия, потом… — Сынмин. — …отделяем пузырь от ложа печени. Электрокоагуляция на минимуме, чтобы не повредить паренхиму. Хенджун остановился. Посмотрел на Сынмина поверх маски. — Ты издеваешься надо мной? — Нет. Я комментирую операцию в образовательных целях. Представь, что здесь интерны. — Здесь нет интернов. — А должны быть. Потому что ты им обещал разбор, но перенёс на завтра. Теперь они шатаются по отделениям без дела. Скоро начнут пациентов пугать. — Пусть пугают. Это полезно для иммунитета. Сынмин рассмеялся. Громко, открыто, запрокинув голову. Смех разнёсся по операционной, отразился от кафельных стен. Йеджи снова фыркнула. Анестезиолог улыбнулся — всего на секунду. Хенджун молчал. Но его пальцы, держащие диссектор, чуть заметно побелели. Они отделяли жёлчный пузырь от ложа печени. Электрокоагулятор шипел, рассекая ткани. Дымок поднимался над операционным полем, отсасывался системой. — …и вот представь, — продолжал Сынмин, — приходит ко мне пациент. Жалуется на боль в правом подреберье после жирной пищи. Я говорю: «Вы ели что-то жирное?» Он говорит: «Да, доктор, я съел три гамбургера и два хот-дога». Я говорю: «Это не боль, это ваш жёлчный пузырь кричит “караул”». Он говорит… — Сынмин, — голос Хенджуна стал тихим. Очень тихим. Это был плохой знак. — …говорит: «Доктор, а может, это сердце?» А я ему… — Сынмин. — …я ему: «Сердце у вас справа?» — Сынмин, заткнись, — сказал Хенджун. Сынмин замолчал. Но его глаза смеялись. Даже через защитные очки было видно — они смеялись. Хенджун отложил диссектор. Взял скальпель. Не тот, которым делал разрез, — другой, маленький, острый. Офтальмологический. Им обычно препарируют тонкие структуры. — Ты сейчас получишь, — тихо сказал Хенджун. — Что ты сделаешь? Порежешь меня? — Сынмин протянул руку. — Пожалуйста. Сегодня левая. Правая ещё болит. — Я порежу тебя так, что ты перестанешь шутить. — Не перестану. Я шутил даже на собственной свадьбе. Хенджун поднёс скальпель к руке Сынмина. Сынмин не отдёрнул — наоборот, расслабил пальцы, подставляя тыльную сторону ладони. — Режь, — сказал он. — Всё равно уже четыре шрама. Пятый не помешает. — Ты ненормальный, — сказал Хенджун. — А ты только сейчас понял? Хенджун замахнулся. Не сильно — контрольный удар, поверхностный, для острастки. Но в этот момент пациентка дёрнулась. Рефлекторно. Наверное, мышцы сократились от электрического импульса. Или что-то пошло не так с анестезией — неглубокая стадия, мышечный тонус сохранился. Тело пациентки сместилось на пару сантиметров влево. Скальпель, предназначенный для руки Сынмина, вошёл прямо в правое подреберье пациентки. Туда, где под диафрагмой лежала печень. Пока в операционной седьмой убивали пациентку, в терапевтическом отделении на четвёртом этаже разворачивалась другая драма. Хан Джисон стоял у постели пациента. Пациент — мужчина лет шестидесяти, плотный, с красным лицом и маленькими злыми глазками — сидел на кровати, скрестив руки на груди. Он выглядел как человек, который пришёл в больницу не лечиться, а воевать. — Я сказал: не пойду, — повторил пациент. — Ни на какой осмотр. Ни к какому врачу. Меня и тут нормально лечат. Джисон смотрел на него ровным, спокойным взглядом. Лицо не выражало ничего. Но внутри у него всё кипело. «Спокойно, — говорил он себе. — Ты интерн. Ты не имеешь права бить пациентов. Только уговаривать. Уговаривай». — Уважаемый, — начал Джисон. Голос мягкий, как шёлк. — Вам необходимо пройти УЗИ брюшной полости. У вас в анамнезе желчнокаменная болезнь, и лечащий врач подозревает… — Мне плевать, что он подозревает! — перебил пациент. — Он вообще молодой ещё. Сосёт из пальца! — Ему сорок пять лет. — А я говорю — молодой! Позовите мне нормального врача! Который с бородой! Джисон сделал глубокий вдох. Сосчитал до трёх. «Убить его, — подумал он. — Нет, нельзя. Убивать пациентов запрещено. Но можно покалечить? Тоже нельзя. Тогда что можно? Ничего». — Уважаемый, — повторил он, — УЗИ займёт пятнадцать минут. Это безболезненно. Вас проводит медсестра… — Не пойду! — Это бесплатно. — Плевать! — Вам выпишут направление на санаторно-курортное лечение, если пройдёте. Пациент задумался. На секунду. Потом снова скрестил руки. — Всё равно не пойду! Обманываете! Джисон закрыл глаза. В его голове пронеслась вся его жизнь — от первого курса медицинского до этой секунды. Он учился шесть лет. Потом ординатура. Потом интернатура. Столько лет, чтобы стоять здесь и уговаривать взрослого мужика сходить на УЗИ. — Уважаемый, — сказал он. Голос чуть-чуть дрогнул. — Если вы не пройдёте обследование, я буду вынужден… — Что? — Пациент наклонился вперёд. Глаза сверкнули. — Что ты сделаешь? Ударишь меня? Попробуй! Я заявление напишу! Я на тебя в суд подам! У меня брат прокурор! — У меня брат тоже прокурор, — соврал Джисон. — Врёшь! — И не стыдно вам? — Джисон почувствовал, как его лицо заливается краской. — Вам шестьдесят лет. Вы ведёте себя как ребёнок. Вы пришли в больницу, чтобы лечиться, а не воевать. Давайте по-человечески… — Не пойду! — рявкнул пациент и плюнул на пол. Джисон побелел. Он стоял и смотрел на плевок. На полу. В палате. В больнице. И в этот момент дверь распахнулась. В палату влетел Джуен. Самый младший интерн. Двадцать два года. Вундеркинд. Всклокоченный, с красной щекой — вчерашняя пощёчина ещё не прошла, — но улыбающийся во весь рот. — Джисон! — заорал он. — Я тебя везде ищу! — Джуен, не сейчас, — процедил Джисон сквозь зубы. — Я занят. — Я вижу! Ты уговариваешь этого динозавра! Пациент вскочил: — Ты кого динозавром назвал?! — Вас, — весело сказал Джуен. — Потому что вы вымерли морально, но продолжаете двигаться. А теперь встали. Он подошёл к пациенту. Взял его за шиворот. Не сильно — но уверенно, как берут котёнка, который лезет не туда. — Пошли, — сказал Джуен. — На УЗИ. — Пусти! Я заявле… Джуен потащил его к выходу. Пациент упирался, но Джуен был моложе, быстрее и наглее. Он практически волок больного по коридору, как заправский санитар. — Джуен! — закричал Джисон. — Джуен, так нельзя! Это нарушение! Ты не имеешь права применять физическую силу к пациенту! — А он не имеет права плеваться на пол! — крикнул Джуен в ответ, не оборачиваясь. — Квиты! — Джуен! — Всё, мы ушли! Скоро вернёмся! Готовь направление! Джуен скрылся за поворотом. Пациент что-то орал, но его голос быстро затих. Джисон остался в пустой палате. Постоял. Посмотрел на плевок на полу. Вздохнул. — Этого не может быть, — сказал он себе. Взял салфетку, нагнулся, вытер плевок. Выбросил салфетку в контейнер для биологических отходов. Вымыл руки. И в этот момент в палату зашёл Ли Минхо. Ли Минхо был заведующим неврологическим отделением. Ему было тридцать пять , он вечно выглядел помятым, пахло от него то спиртом, то лекарствами, то и тем и другим сразу. Сейчас он был в халате, но галстук съехал набок, а в кармане отчётливо побулькивала фляга. Минхо оглядел палату. Увидел Джисона. Улыбнулся. — А, Джисон-ши! А где твой еп его мать начальник? Джисон прищурился. — Вы про О Сынмин-ши? — Про него, про козла! — Минхо потряс телефоном. — Обещал вчера выпить со мной после смены! И пропал! Я его ждал, ждал — не дождался! Спилт на ночь один, без компании! — О Сынмин-ши был на операции до полуночи, — спокойно ответил Джисон. — У него тяжёлый пациент. — А у меня лёгкий? У меня пациенты с инсультами! С кровоизлияниями! А я пью один! Минхо подошёл ближе. Понизил голос: — Слушай, Джисон-ши. Ты же его интерн. Ты должен знать, где он. — Я понятия не имею, где он, — честно сказал Джисон. — Последний раз я его видел вчера перед операцией. — Может, он у себя? — Скорее всего. — Тогда пошли. — Минхо схватил Джисона за рукав. — Пошли искать. — Я не могу, у меня пациенты. — Пациенты никуда не денутся! А пить со мной кто будет? Джисон хотел отказаться. Но Минхо уже тащил его к выходу. У заведующего неврологией была сильная хватка — и ещё более сильное желание найти собутыльника. Они прошли по коридору, поднялись на лифте на третий этаж, заглянули в кабинет Сынмина — пусто. Зашли в ординаторскую — никого. — Ну где же этот козёл? — бормотал Минхо. — Обещал, обещал… — Может, он на обеде? — предположил Джисон. — В десять утра? Ты издеваешься? Они вышли на лестничную площадку. Минхо остановился. Посмотрел на Джисона. — Ладно, — сказал он. — Раз начальника нет, будешь ты. — Я? — Ты. Интерн. Молодой. Наверняка умеешь пить. — Вообще-то… Минхо уже достал флягу. Открутил крышку. Протянул Джисону. — Пей. — Я на работе. — Я тоже на работе. Пей, говорю. Джисон посмотрел на флягу. Потом на Минхо. Потом на флягу. «Почему бы и нет? — подумал он. — Хенджун всё равно не узнает. Сынмин пропал. Пациент плюнул на пол. День и так не задался». Он взял флягу. Сделал глоток. В горле обожгло. Джисон закашлялся, чуть не выронив флягу. Минхо рассмеялся — громко, раскатисто. — Хорош! Правильный интерн! Пошли! — Куда? — Ко мне в отделение. Там ещё пациентов полно. Будем пить и осматривать. — Это… это неэтично, — выдавил Джисон, вытирая губы. — Этично, неэтично — какая разница? Главное, чтобы пациенты не жаловались. А они не жалуются, потому что я их лечу лучше всех в этой богадельне. Минхо обнял Джисона за плечи и повёл вниз по лестнице. Джисон не сопротивлялся. От выпитого у него слегка кружилась голова, но на душе стало теплее. И почему-то захотелось обнять Минхо в ответ. «Наверное, это действие алкоголя», — подумал он. И обнял. Минхо не возражал. В неврологическом отделении царил обычный хаос. Кто-то звонил в колокольчик, кто-то плакал, кто-то пытался вылезти из окна. Медсёстры бегали между палатами с капельницами и успокоительными. Минхо ввалился в отделение как хозяин жизни. Он всё ещё обнимал Джисона за плечи — тот уже не вырывался, наоборот, прижимался ближе. — Всем привет! — объявил Минхо. — Я привёл помощника! Будем осматривать пациентов! — Ли Минхо-ши, вы уже выпили? — спросила старшая медсестра. — Немножко. Для храбрости. — Вас уволят. — Не уволят. Я лучший невролог в этой стране. Он открыл дверь первой палаты. Зашёл. Джисон за ним. Пациент — старик с трясущейся головой — сидел на кровати и смотрел в стену. — Здравствуйте, больной! — бодро сказал Минхо. — Как ваши судороги? Старик не ответил. — Молчит? Ну и ладно. Джисон-ши, проверьте у него рефлексы. Джисон подошёл к пациенту. Достал неврологический молоточек. Постучал по колену — нога дёрнулась. По локтю — тоже. По ахиллу — норм. — Рефлексы живые, — отчитался он. — Отлично! — Минхо сделал ещё глоток из фляги. — А теперь идём дальше. Они прошли пять палат. Осмотрели восемь пациентов. Джисон становился всё веселее — он улыбался, шутил с пациентами, даже одного поцеловал в лысину (за что получил пощёчину от медсестры, но не обиделся). — Ты хороший интерн, — сказал Минхо, когда они вышли в коридор. — Тебя не жалко поить. — Я стараюсь, — скромно ответил Джисон. — Старайся дальше. Сейчас идём к самому тяжёлому. — Кому? — К дедушке Пак Чхану. У него болезнь Паркинсона, деменция и характер покойного диктатора. Он требует, чтобы его обслуживали по высшему разряду, иначе пинает медсестёр. Джисон икнул. — Я боюсь. — Не бойся. Я с тобой. Они зашли в палату. Дедушка Пак Чхан сидел на кровати, поджав ноги. На вид — за восемьдесят, но глаза молодые, злые, цепкие. В руках он держал телефон — старенькую кнопочную «Нокию». — А, Минхо! — заорал он. — Пришёл наконец! А где моя новая медсестра? Мне обещали молоденькую! — Медсестры заняты, — сказал Минхо. — Я привёл вам интерна. Он вас осмотрит. — Интерна? — дедушка Пак скривился. — А сам он кто? — Хан Джисон. Умный парень. Джисон сделал шаг вперёд. Улыбнулся — чуть пьяно, чуть растерянно. — Здравствуйте, дедушка. Я проверю ваш тонус мышц и координацию. — Не подходи! — заорал дед. — Ты пьяный! — Я трезвый, — соврал Джисон. — Врёшь! Я нюхом чую! Минхо, ты привёл в мою палату алкаша?! — Все мы немного алкаши, — философски заметил Минхо. — Джисон, бери его за руку. Джисон протянул руку. Дедушка Пак отбил её с неожиданной силой. — Не трогай меня! Я требую другого врача! С квалификацией! — Другого нет, — сказал Минхо. — Будете терпеть этого. — Не буду! Дедушка Пак спрятал телефон за спину. Глаза сверкнули. Джисон почувствовал, как в нём поднимается злость. Алкоголь ударил в голову, развязал язык, убрал тормоза. — Слушайте, дедушка, — сказал он. Голос стал жёстче. — Вы лежите в больнице за государственный счёт. Вас обслуживают лучшие врачи. Ваш тонус мышц повышен, координация нарушена, а тремор покоя указывает на прогрессирование болезни. Если вы сейчас не дадите себя осмотреть, я напишу в карте, что вы отказались от лечения. И вас выпишут домой. На улицу. Где вы будете сидеть со своей «Нокией» и ждать, пока внуки позвонят. А они не позвонят. Дедушка Пак побледнел. — Ты… ты не посмеешь! — Я уже пишу, — сказал Джисон, делая вид, что что-то записывает в планшете. — Отдай телефон! — заорал дед и кинулся на Джисона. Завязалась борьба. Дедушка Пак был старым, но злым. Он вцепился в планшет Джисона, Джисон вцепился в «Нокию». Они катались по кровати, пинали друг друга ногами, орали. Минхо стоял в углу и смотрел. — Молодцы, — сказал он. — Так держать. — Помогите! — закричал Джисон. — Он меня душит! — Ничего, ты сильный. Я в тебя верю. Дедушка Пак вырвал планшет. Швырнул его в стену. Планшет разбился. Джисон издал звук, похожий на крик раненого зверя. — Моя работа! — заорал он. — Там было три истории болезни! — А мне плевать! — заорал дед. — Я хочу другого врача! Тогда Джисон сделал то, чего не должен был делать никогда. Он схватил дедушку за ворот больничной пижамы, рванул на себя, повалил на кровать и сел сверху. — Отдай телефон! — прорычал он. — Не отдам! — Отдай, я сказал! Минхо допил флягу. Крякнул. Подошёл к кровати. — Джисон-ши, — мягко сказал он. — Слезь с пациента. — Он разбил мой планшет! — Купим новый. — Я хочу его убить! — Понимаю. Но потом. — Минхо взял Джисона за шиворот и оттащил от кровати. — Всё, успокоились. Дедушка Пак сидел на кровати, растрёпанный, красный, но с телефоном в руке. Он сжимал «Нокию» так, будто от этого зависела его жизнь. — Вы оба психи, — сказал он. — Я буду жаловаться. — Жалуйтесь, — ответил Минхо. — Меня не уволят. А интерна защищать будем. Правда, Джисон? — Правда, — буркнул Джисон, поправляя халат. Минхо вывел его из палаты. В коридоре Джисон прислонился к стене и закрыл глаза. — Я больше никогда не буду пить на работе, — сказал он. — Будешь, — возразил Минхо. — Ты в этом деле с рождения. Я вижу. — Я не алкоголик. — Я тоже не алкоголик. Мы просто люди, которые любят выпить. Это разные вещи. Минхо посмотрел на Джисона. Тот был раскрасневшимся, с мокрыми от пота волосами, с разбитой губой — дедушка Пак всё-таки задел его локтем. — Идём, — сказал Минхо. — Мне нужно в подсобку. Возьму новые батарейки для тонометра. — Я с вами. Они пошли по коридору. Джисон слегка покачивался. Минхо шёл ровно — его организм давно привык к алкоголю, и доза, которую он принял, была для него гомеопатической. Подсобка оказалась маленькой комнатой без окон, заставленной коробками с медикаментами, бинтами и инструментами. Пахло лекарствами и пылью. Минхо закрыл дверь. В подсобке стало темно — только тусклый свет лампы под потолком. — Батарейки, — сказал Минхо, открывая шкаф. — Где же они… Джисон стоял у двери и смотрел на него. Голова кружилась. В груди было тепло — от выпитого, от драки, от всего сразу. — Минхо-ши, — позвал он. — Что? — Вы хороший. — Я знаю. — Нет, правда. Вы… — Джисон запнулся. — Вы единственный, кто сегодня со мной нормально поговорил. Все остальные или орут, или игнорируют. А вы… вы меня обняли. — Ты сам обнялся. — Я обнялся. Но вы не оттолкнули. Минхо обернулся. Посмотрел на Джисона. В его глазах не было насмешки — только усталая, пьяная нежность. — Ты хороший интерн, — сказал он. — Несмотря на то что пытался задушить пациента. — Он сам виноват. — Всегда так кажется. Минхо подошёл ближе. Джисон не отступил. Они стояли друг напротив друга — пьяный невролог и пьяный интерн. В тишине подсобки было слышно только их дыхание и где-то далеко — голоса пациентов, звонки, шаги. — Джисон-ши, — тихо сказал Минхо. — Что? — Ты мне нравишься. — Вы мне тоже. Минхо взял его за подбородок. Поднял голову. Посмотрел в глаза. — Ты понимаешь, что это неправильно? Я твой начальник. Не прямой, но всё же. — Понимаю. — И нам нельзя. — Знаю. Минхо улыбнулся. Криво, но искренне. — Тогда пошёл ты, — сказал он и поцеловал Джисона. Поцелуй был неловким — попахивало перегаром, и Минхо всё время тыкался носом в щёку, потому что не рассчитал высоту. Но Джисон не возражал. Он обхватил Минхо за шею, прижался ближе, закрыл глаза. Стены подсобки были тонкими. Где-то за ними ходили медсёстры, пациенты, врачи. Никто не знал, что здесь происходит. Никто не должен был узнать. Минхо отстранился первым. Посмотрел на Джисона — тот был красным, сбитым с толку, счастливым. — Всё, — сказал Минхо. — Хватит. Работать надо. — А выпивка? — Вечером. Если выживем. Минхо развернулся, достал из шкафа батарейки, сунул их в карман. Открыл дверь. В коридор прорвался шум — крики, звонки, плач пациентов. Обычный день в неврологии. — Идём, — сказал Минхо. — Батарейки нашёл. Джисон кивнул. Вышел следом. В коридоре на них никто не смотрел. Никому не было дела до интерна и пьяного заведующего. Каждый был занят своим — своими пациентами, своими болями, своей жизнью. Джисон шёл за Минхо и улыбался. В голове шумело, на губах остался вкус старого алкоголя и дешёвого одеколона. «Завтра будет стыдно», — подумал он. Но сегодня — нет. Ближе к вечеру, когда солнце уже садилось за корпуса больницы, Джуен сидел в ординаторской и перебирал анализы. Его щека всё ещё болела — вчерашняя пощёчина напоминала о себе при каждом движении челюстью. Вошёл Бомгю. Усталый, но весёлый. — Ты слышал? — спросил он. — Что? — Джисон. Он сегодня подрался с пациентом. — Это старая новость. Я слышал. — Нет, ты не понял. Он подрался с пациентом. А потом запил с Минхо. Джуен отложил бумаги. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Их видели вместе в неврологии. Минхо обнимал Джисона за плечи. А потом они закрылись в подсобке. — В подсобке? — В подсобке, — многозначительно повторил Бомгю. Джуен задумался. — Это многое объясняет, — наконец сказал он. — Что именно? — Почему Минхо так часто заходит в терапевтическое отделение. И почему Джисон всегда краснеет, когда Минхо появляется в коридоре. — Ты думаешь, у них… — Бомгю понизил голос. — Роман? — Я ничего не думаю. — Джуен улыбнулся. — Я просто наблюдаю. Он снова взялся за бумаги. Бомгю постоял, посмотрел на него, потом вышел. Джуен остался один. Он смотрел на анализы, но думал о другом. О Хенджуне. О его руке, которая нанесла пощёчину. О Сынмине, который вчера вышел из операционной с перевязанной рукой. О том, что в этой больнице слишком много тайн. — Интересно, — сказал он себе. И улыбнулся.