Как получить любовь садиста?

Четыре дня. Четыре дня, которые растянулись в вечность. Больница «Седжон» жила своей обычной жизнью — пациенты поступали, операции шли по графику, медсёстры сплетничали в курилках. Но что-то изменилось. Воздух стал плотнее, шаги — тише, взгляды — короче. Главный врач отсутствовал, его заместитель ходил бледный и молчаливый, а интерны сбивались в группы и о чём-то шептались. За эти четыре дня произошло многое. Во-первых, интерны всё-таки сделали поддельные документы. Джисон работал над ними три ночи подряд — сканировал, редактировал, подбирал шрифты, имитировал печати. Бомгю приносил кофе и молчал. Чонин стоял на стрёме. Джуен добыл оригинал подписи пациентки — тайком, из карты, которую Чонсу оставил на столе, когда ушёл на обед. Бланк информированного согласия выглядел безупречно. Дата — за день до операции. Пункт о риске повреждения печени и селезёнки — вписан мелким шрифтом, но читаемо. Подпись — как живая. — Если нас поймают, — сказал Джисон, когда всё было готово, — мы сядем все четверо. — Не поймают, — ответил Джуен. — Не имеем права. Документы положили в конверт и спрятали в сейф ординаторской. Ждали момента. Во-вторых, Сынмин не появлялся на операциях. Он приходил в больницу, подписывал бумаги, проводил плановые обходы — но к операционному столу не вставал. Говорил, что устал. Интерны видели, что его руки перевязаны — под халатом угадывались белые бинты, доходящие до локтей. Никто не спрашивал. Все боялись ответа. В-третьих, Сохён всё это время молчала. Бинт с запиской лежал в её кармане, она перечитывала его каждый вечер, переворачивая в руках, разглядывая засохшую кровь. Она знала, что должна передать послание Сынмину. Но не могла заставить себя пойти в больницу. — Почему я должна помогать ему? — спрашивала она своё отражение в зеркале. — Он никогда не помогал мне. Отражение не отвечало. Но на четвёртый день она всё-таки пошла. Сохён вошла в больницу через центральный вход, как обычный посетитель. Охранник на проходной поднял бровь, но пропустил — мало ли, может, к отцу пришла. Она поднялась на лифте на третий этаж. Прошла по коридору мимо медсестёр, которые провожали её любопытными взглядами. Остановилась перед дверью ординаторской. Постучала. — Войдите, — сказал голос изнутри. Сынмин сидел за столом. Один. Перед ним лежали горы бумаг — отчёты, графики, истории болезней. Он выглядел уставшим — под глазами синие круги, лицо серое, как у человека, который не спал несколько суток. Халат застёгнут на все пуговицы, воротник поднят, руки спрятаны — одна на столе, вторая под столом. — Вы... — Сохён замялась. Она не знала, как обращаться к этому человеку. Для неё он был просто «заместитель отца». Странный мужчина, который иногда приходил к ним домой с документами, пару раз оставался на ужин, но никогда не лез в разговоры. — Вы О Сынмин? — Да, — Сынмин поднял голову. Узнал её. — Хан Сохён? Что-то случилось? — Мне нужно вам кое-что передать. — Сохён подошла к столу, достала из кармана пальто бинт — смятый, в тёмных пятнах засохшей крови. — Это от отца. Сынмин взял бинт. Пальцы его дрогнули, когда он коснулся ткани. Развернул. Прочитал. «Ты был прав. Я боюсь. Сынмин, если ты это читаешь — я не хочу умирать один. Приходи». И внизу: «Скажи ему, пусть принесёт скальпель». Сынмин смотрел на бинт. Его лицо не изменилось — осталось таким же бледным, уставшим, непроницаемым. Но Сохён заметила, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих ткань. — Вы пойдёте? — спросила она. — Да. — Зачем ему скальпель? — Не знаю. — Врёте. — Возможно. — Сынмин поднял на неё глаза. — Спасибо, что передали. — Я не ради вас. И не ради него. — Сохён развернулась. — Мне просто интересно, чем это кончится. Она вышла. Дверь закрылась. Сынмин остался один. Он развернул бинт снова. Прочитал ещё раз. Потом спрятал в карман халата, достал телефон, набрал номер адвоката. — Мне нужно сегодня попасть к Хан Хенджуну, — сказал он. — Любой ценой. В отделении полиции, куда привезли Хенджуна, ничего не изменилось. Всё те же бледно-зелёные стены, всё те же мигающие лампы, всё тот же запах дешёвого кофе и хлорки. Только Хенджун перестал быть «подозреваемым» — теперь он был «арестованным». Формальность, но разница чувствовалась. Сынмин пришёл ровно в шесть вечера, как договорился с адвокатом. Дежурный офицер проверил документы, записал имя в журнал, обыскал — поверхностно, небрежно. — Десять минут, — сказал он. — Не больше. Сынмин кивнул. Прошёл по коридору. Охранник открыл дверь камеры. Хенджун сидел на пластиковой скамье. Увидев Сынмина, он не встал — только поднял голову и посмотрел. Взгляд его был тяжёлым, изучающим. Он скользнул по лицу Сынмина, по халату, по рукам — скрытым под длинными рукавами. — Ты пришёл, — сказал Хенджун. — Ты просил. — Я думал, ты не придёшь. — А я думал, ты не попросишь. Сынмин сел напротив — на другую пластиковую скамью, такую же холодную и неудобную. Они смотрели друг на друга. Восемь лет знакомства — и вот они здесь, в камере предварительного задержания, на свидании, которое может стать последним. — Принёс? — спросил Хенджун. Сынмин полез в карман халата. Достал маленький, аккуратно завернутый в стерильную салфетку предмет. Развернул. Скальпель. Хирургический, одноразовый, в пластиковой упаковке. Новый. Острый. — Зачем он тебе? — спросил Сынмин. — Собираешься перерезать горло охране? Сбежать? — Нет. — Хенджун взял скальпель, повертел в руках. — Я хочу... я хочу чувствовать себя живым. Хотя бы на минуту. — Здесь? В камере? — Здесь. — Хенджун посмотрел на Сынмина. — Сделай это. Прямо сейчас. Порежь меня. Как тогда. Как в тот раз. Сынмин замер. — Ты с ума сошёл. Нас могут увидеть. Камеры. — Камер нет в камерах. — Хенджун усмехнулся. — Закон о неприкосновенности частной жизни. Даже у арестантов есть право на приватность. — А звук? — Охранник пьёт кофе в конце коридора. Я слышал, как он включил телевизор. Сынмин смотрел на скальпель в руке Хенджуна. Потом перевёл взгляд на его лицо — уставшее, осунувшееся, но всё ещё красивое. На разбитый нос. На царапины, которые он оставил несколько дней назад. — Я не буду тебя резать, — сказал он. — Почему? — Потому что ты в тюрьме. Потому что я не хочу, чтобы тебя посадили ещё и за членовредительство. Потому что... — Сынмин запнулся. — Потому что я сам уже сделал это. Он медленно, не торопясь, откинул рукав халата. Хенджун увидел бинты. Белые, плотные, в несколько слоёв, от запястья до локтя. И под ними — красные пятна, проступившие наружу. Свежие. Хенджун смотрел на бинты. Молча. Не отводя глаз. Его лицо не изменилось — не побледнело, не исказилось болью. Только взгляд стал другим — тяжелее, глубже. — Покажи, — сказал он. — Нет. — Покажи. Я хочу видеть. — Не сейчас. — Когда? — Может, никогда. Хенджун молчал. Смотрел на бинты. Сынмин чувствовал этот взгляд — он жег кожу, пробивал повязки, добирался до ран. Ему захотелось спрятать руку, убрать за спину, но он заставил себя сидеть неподвижно. — Зачем? — спросил наконец Хенджун. — Чтобы чувствовать. — Что? — Тебя. Тишина повисла в камере. Где-то в конце коридора охранник переключил телевизор — послышались звуки футбольного матча. — Ты глупый, — сказал Хенджун. — Больной. Самоуничтожающийся. — Как и ты. — Как и я, — согласился Хенджун. Он протянул руку — здоровую, без повязки — и коснулся бинтов Сынмина. Легко, почти невесомо, кончиками пальцев. — Больно? — спросил он. — Да, — ответил Сынмин. — Хорошо, — сказал Хенджун. В этот момент дверь камеры открылась. — Время вышло, — сказал охранник, заглядывая внутрь. — Свидание окончено. Сынмин резко одёрнул рукав, прикрывая бинты. Встал. Хенджун тоже поднялся — медленно, опираясь о стену. Он всё ещё держал скальпель в руке — пластиковая упаковка хрустнула. — Оставь себе, — сказал Сынмин. — Спасибо. Они посмотрели друг на друга. Охранник кашлянул. — Выходите, — сказал он Сынмину. Сынмин шагнул к двери. Уже на пороге он обернулся. — Я приду ещё, — сказал он. — Я буду ждать, — ответил Хенджун. Дверь закрылась. Сынмин пошёл по коридору. Не оглядывался. Но спиной чувствовал взгляд Хенджуна — тот стоял у решётки и смотрел вслед, пока охранник не увёл его обратно в камеру. В вестибюле полицейского участка Сынмин столкнулся с Джисоном и Джуеном. Они стояли у стойки регистрации, взволнованные, красные, с папками в руках. — О Сынмин-ши! — выпалил Джуен, увидев его. — Вы здесь? А мы... — Что вы делаете? — перебил Сынмин. Голос его был резче, чем он хотел. — Мы нашли документы! — Джисон поднял папку. — Информированное согласие пациентки Ким Ёнсук! Она подписывала его за день до операции! Там чётко указаны риски повреждения печени и селезёнки! — Что? — Сынмин уставился на папку. — Откуда оно взялось? — Оно было в карте, — сказал Джуен. — Просто его не заметили при первом обыске. Но мы сегодня перепроверили все документы... нашли. — И принесли сюда? — Сынмин чувствовал, как земля уходит из-под ног. — Вы принесли документы в полицию? — А куда ещё? — спросил Джисон. — Это же доказательство. С ним Хенджуна должны отпустить. Или хотя бы изменить меру пресечения. Сынмин смотрел на них. На этих мальчишек, которые не знали, что такое рисковать всем. Которые не знали, что документы — подделка. — Вы... — начал он и замолчал. Потому что в этот момент из кабинета следователя вышел Кан Тэхен. Увидел интернов. Увидел папку. Подошёл. — Что у вас? — спросил он. — Документы! — Джисон протянул папку. — Информированное согласие пациентки. Мы нашли его в её карте. Следователь взял папку. Открыл. Пролистал. Нахмурился. — Это копия, — сказал он. — Оригинал где? — Оригинал в больнице, в архиве, — ответил Джуен. — Мы принесли только копию, но вы можете сделать запрос. Следователь посмотрел на документ. Потом на интернов. Потом на Сынмина, который стоял бледный как полотно. — Я проверю, — сказал он. — Если документ подлинный, мы пересмотрим меру пресечения. Он ушёл в кабинет. Дверь закрылась. Сынмин прислонился к стене. Ноги не держали. Джисон и Джуен переглянулись. — О Сынмин-ши, вы в порядке? — спросил Джуен. — В полном, — выдавил Сынмин. Но в глазах у него было такое, что Джуен не поверил. Хенджуна отпустили через три часа. Не полностью — мера пресечения изменилась с заключения под стражу на домашний арест. До суда он должен был находиться дома, не покидать пределы квартиры, не пользоваться телефоном и интернетом без разрешения следователя. Надели электронный браслет на ногу — чёрный, пластиковый, с мигающим зелёным огоньком. — Нарушите — вернётесь в камеру, — предупредил следователь Кан. Хенджун кивнул. Не спорил. Он вышел из участка впервые за четыре дня. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, сырой, живой. На небе не было звёзд, только низкие облака, подсвеченные огнями города. — Я отвезу вас домой, — сказал Сынмин, который ждал его у входа. — Спасибо. Они сели в машину. Сынмин за руль, Хенджун на пассажирское сиденье. Молчали всю дорогу. Только радио играло тихо — старая песня, которую оба забыли. Когда они подъехали к дому, Сынмин выключил двигатель. В доме было темно — Сохён, наверное, уже спала или делала вид, что спит. — Зайдёшь? — спросил Хенджун. — Зайду, — ответил Сынмин. Они вышли из машины. Прошли через калитку, по дорожке к входной двери. Хенджун достал ключи — старые, потёртые, висели на брелоке-котенке, который дочь подарила много лет назад. Дверь открылась. В доме было темно и холодно — отопление не работало четыре дня. Хенджун прошёл в гостиную, включил свет. Всё осталось как при обыске — ящики выдвинуты, документы разбросаны по столу, на полу следы от обуви полицейских. — Успели, — сказал он. — Ничего не украли. Только перерыли. Сынмин закрыл дверь. Прошёл за ним. — Сохён спит? — спросил он. — Наверное. — Хенджун посмотрел на лестницу, ведущую на второй этаж. — Она не выходит, когда я дома. Даже не здоровается. — Ты звонил ей? — Нет. — Почему? — Не умею. — Хенджун опустился на диван. Провёл рукой по лицу. — Я не умею разговаривать с детьми. Не знаю, что им говорить. Им не нужна моя работа. Им нужен я. А меня нет. Сынмин сел рядом. — Ты есть, — сказал он. — Ты просто не умеешь это показывать. — Какая разница? Результат один. — Хенджун усмехнулся — горько, безжизненно. — Я дал ей всё. Дом. Деньги. Хорошую школу. Всё, кроме любви. Потому что не умею любить. Никого. — Это неправда, — сказал Сынмин. — Правда. — Ты умеешь. Ты просто боишься. Хенджун повернулся к нему. Посмотрел в глаза. — Покажи руки, — сказал он. — Не сейчас. — Покажи. Сынмин молчал. — Ты обещал, — сказал Хенджун. — В камере. Ты обещал показать, когда выйдем. — Я не обещал. — Ты сказал «может быть, никогда». Это не ответ. Сынмин вздохнул. Медленно, не торопясь, начал расстёгивать пуговицы на манжете халата. Правая рука. Левая. Хенджун смотрел. Бинты были старыми — грязными, в пятнах крови, с торчащими нитками. Их нужно было менять два раза в день. Сынмин менял раз в день — экономил. Хенджун протянул руку, коснулся бинта. — Сними, — сказал он. — Ты не хочешь это видеть. — Хочу. Сынмин посмотрел на него. Потом медленно начал разматывать бинт. Слой за слоем. Бинт упал на пол. Сынмин протянул руку — правую, ту, которой резал больше всего. Хенджун смотрел и не мог отвести взгляд. Рука была изуродована. Порезы — глубокие, неровные, некоторые — зашиты, некоторые — ещё открытые, покрытые корочками. Восемь порезов на правой руке. Шесть на левой. Четырнадцать за четыре дня. Некоторые — старые, ещё с прошлой недели, превратились в тонкие белые шрамы. Некоторые — свежие, розовые, с капельками сыворотки. — Четырнадцать, — сказал Хенджун. Голос его был тихим, почти безжизненным. — Ты сделал четырнадцать порезов. — Считал? — спросил Сынмин. — Считал. — Некоторые мелкие. Некоторые — глубже. — Я вижу. Хенджун протянул руку — здоровую, левую. Коснулся самого свежего пореза — на предплечье, чуть выше запястья. Сынмин вздрогнул, но не отдёрнул руку. — Зачем ты это делаешь? — спросил Хенджун. — Я говорил. Чтобы чувствовать. — Чувствовать что? — Боль. Страх. Жизнь. — Сынмин посмотрел на него. — Тебя. Хенджун молчал. Он водил пальцем по порезам — по краям, не касаясь ран. Легко, почти невесомо. — Больно? — спросил он. — Да. — Это лечит? — Нет. Просто помогает не думать. — О чём? — О тебе. О том, что тебя нет. О том, что ты в тюрьме. О том, что я один. Хенджун поднёс руку Сынмина к своим губам. Поцеловал — нежно, осторожно, в центр ладони, где не было порезов. Потом — чуть выше, где начинались шрамы. Потом — ещё выше, касаясь губами каждого рубца, каждого разреза. Сынмин замер. Дышал через раз. — Что ты делаешь? — прошептал он. — Лечу, — ответил Хенджун. — По-своему. Он лизнул один из порезов — старый, заживающий. Кровь уже засохла, превратилась в коричневую корочку, но на вкус была солёной, металлической. Хенджун провёл языком по всей длине шрама, от локтя до запястья. Сынмин издал звук — не то стон, не то всхлип. — Тебе нравится? — спросил Хенджун. — Да. — Хочешь, чтобы я продолжил? — Да, — выдохнул Сынмин. Хенджун поцеловал следующий порез. Потом следующий. Потом следующий. Он обцеловывал руки Сынмина, как святыню — медленно, благоговейно, впитывая губами каждый сантиметр израненной кожи. Они сидели в гостиной, при тусклом свете лампы, и Хенджун целовал его руки, пока Сынмин не перестал дрожать. — Ложись, — сказал Хенджун. — Отдохни. — Я не хочу спать. — Я тоже не хочу. Но нам нужно быть в форме. Они перешли в спальню. Легли на кровать — Хенджун на спину, Сынмин рядом, положив голову ему на плечо. Хенджун осторожно, чтобы не задеть порезы, обнял его. — Ты знаешь, — сказал Сынмин, — интерны подделали документы. — Знаю. — Откуда? — Я догадался. Оригинала не было. Они его сделали. — И ты молчишь? — А что я скажу? Спасибо, что спасли меня от тюрьмы? — Они рисковали. — Я знаю. — Им грозит статья. — Не грозит, если никто не узнает. — Хенджун поцеловал его в макушку. — А узнают — я возьму на себя. — Как ты возьмёшь? Ты на домашнем аресте. — Найду способ. Они замолчали. Где-то за окном ветер шумел в ветках деревьев. Хенджун смотрел в потолок, на котором играли тени от уличных фонарей. — Нам нужно поговорить о родственниках пациентки, — сказал он. — О ком? — О её семье. Я видел их у участка, когда выходил. Они выглядели злыми. Очень злыми. Я такие лица знаю. Они не успокоятся, пока кто-то не заплатит. — Ты думаешь, они опасны? — Я думаю, они отчаянны. Сынмин приподнялся на локте, посмотрел на Хенджуна. — Что ты предлагаешь? — Осторожность. Не выходи из машины, не оглядевшись. Не оставайся один. Держи меня в курсе. — Ты говоришь как параноик. — А я и есть параноик. — Хенджун усмехнулся. — У меня был повод. В два часа ночи зазвонил телефон Сынмина. Он лежал с закрытыми глазами, почти заснув, и резко сел, когда вибрация разорвала тишину. Хенджун рядом тоже проснулся — мгновенно, как хирург на вызове. — Кто это? — спросил он. — Не знаю. — Сынмин взял телефон. Экран светился — номер Джуена. Он ответил: — Алло? — О Сынмин-ши! — Голос Джуена был взволнованным, сбивчивым. — Вы слышали новости? — Какие новости? — Родственники Ким Ёнсук. Они устроили скандал у полицейского участка. Кричали, что Хенджуна отпустили незаконно. Что документы — подделка. Что они будут жаловаться в прокуратуру. Сынмин замер. Хенджун смотрел на него, пытаясь уловить разговор. — Кто им сказал про документы? — спросил Сынмин. — Не знаю. Может, кто-то из участка слил. Или адвокат. Но они орут так, что вся улица слышит. — Полиция? — Полиция их успокаивает. Но я слышал, как один из родственников крикнул: «Мы знаем, где он живёт». Это про Хенджуна. У Сынмина похолодело внутри. — Джуен, — сказал он, — ты где сейчас? — В участке. Мы с ребятами приехали узнать, как идёт проверка документов. — Уезжайте оттуда. Сейчас же. — Но... — Уезжайте, Джуен. И никому не говорите, что вы делали эти документы. Поняли? — Понял, — тихо ответил Джуен. — А вы? Вы с Хан Хенджуном? — Мы в безопасности. — Сынмин посмотрел на Хенджуна. — Пока. Он положил трубку. Повернулся к Хенджуну. — Родственники пациентки знают, где ты живёшь, — сказал он. — И они не согласны с решением суда. Хенджун молчал. Его лицо не изменилось — осталось спокойным, почти равнодушным. Только пальцы сжали простыню. — Они придут? — спросил он. — Возможно. — Когда? — Не знаю. Может, завтра. Может, сегодня ночью. Хенджун посмотрел на свою ногу. Электронный браслет мигал зелёным — спокойно, равномерно. — Я не могу выйти из дома, — сказал он. — Если я сниму браслет или переступлю порог, меня вернут в камеру. — Знаю. — Значит, если они придут... — Хенджун поднял глаза на Сынмина. — Выходить придётся тебе. Сынмин кивнул. — Ты умеешь драться? — спросил Хенджун. — Немного. Рукопашный бой в университете. — Этого мало против толпы. — А у тебя есть оружие? Хенджун встал, подошёл к шкафу, выдвинул ящик. Достал длинный, узкий предмет, завёрнутый в полотенце. Развернул. Скальпель. Не маленький, одноразовый — большой, хирургический, с толстым лезвием. — Такими я оперирую, — сказал Хенджун. — Острые. Смертельно опасные. — Ты хочешь, чтобы я убил человека? — Я хочу, чтобы ты защитил себя. И меня. Сынмин взял скальпель. Лезвие блеснуло в тусклом свете ночника. — Если они придут, я позвоню в полицию, — сказал он. — Полиция приедет через десять минут. За десять минут можно многое успеть. Они смотрели друг на друга. В комнате было тихо — только электронный браслет на ноге Хенджуна мигал зелёным. — Ложись спать, — сказал Хенджун. — Завтра будет тяжелый день. — Я не усну. — Попробуй. Они снова легли. Сынмин положил скальпель на тумбочку — под руку. Хенджун обнял его, прижал к себе. — Всё будет хорошо, — сказал Хенджун. — Ты врёшь, — ответил Сынмин. — Да. Но тебе станет легче. Они закрыли глаза. Тишина. Только браслет мигал — зелёный, зелёный, зелёный. А в трёх кварталах от дома, в припаркованном на обочине чёрном седане, сидели трое. Мужчина и две женщины. Взрослые дети Ким Ёнсук. Они смотрели на тёмные окна дома Хан Хенджуна и ждали. — Утром, — сказал старший. — На рассвете. Никто не ответил. В четыре утра Сынмин проснулся от резкого звука. Стекло. Разбитое стекло. Он сел на кровати, сердце колотилось где-то в горле. Хенджун уже был на ногах — стоял у окна, выглядывал в щель между шторами. — Что там? — прошептал Сынмин. — Бутылка. — Хенджун говорил тихо, но спокойно. — В окно кухни. Кто-то бросил бутылку. — Один? — Не знаю. Темно. Сынмин встал, взял скальпель с тумбочки. Прошёл к двери спальни, приоткрыл. Из кухни доносился запах — резкий, химический. Бензин. — Они бросили зажигательную смесь, — сказал Сынмин. — Потуши, — ответил Хенджун. — Быстро. Сынмин выбежал в коридор, спустился на первый этаж. На кухне горел огонь — полотенце, лежавшее на столе, занялось, пламя лизало шторы. Сынмин схватил сковородку, накрыл очаг, сбил огонь. Потом вылил на тлеющие шторы воду из чайника. — Потушил, — крикнул он. И в этот момент в дверь постучали. Не вежливо, не официально — громко, настойчиво, кулаками. Сынмин замер. Посмотрел на входную дверь. — Откройте! — раздался голос снаружи. Мужской, злой, пьяный. — Хан Хенджун! Выходи, сука! Ты убил нашу мать! Сынмин взял скальпель покрепче. Отошёл от двери на шаг. — Откройте, я сказал! Удар ногой. Дверь содрогнулась, но выдержала. Второй удар. Третий. Сынмин почувствовал, как за спиной кто-то появился. Хенджун спустился с лестницы, встал рядом. — Не открывай, — сказал он. — Я и не собирался. — Они выломают дверь. — Тогда придётся драться. Хенджун протянул руку — в ней был второй скальпель, тот самый, который Сынмин принёс ему в камеру. — Возьми, — сказал он. — У тебя две руки. — А ты? — У меня браслет. Я не могу выйти за порог. Но драться в доме — могу. Они стояли в коридоре, слушая, как дверь трещит под ударами. Браслет на ноге Хенджуна мигал зелёным — спокойно, равномерно. — Полиция? — спросил Сынмин. — Я вызвал, — ответил Хенджун. — Пять минут. — Дверь не выдержит пять минут. — Значит, будем держаться. Дверь с треском распахнулась. На пороге стояли трое. Мужчина лет сорока, коренастый, с бритой головой. Две женщины — одна постарше, одна помладше. В руках у мужчины — бейсбольная бита. У женщин — камни. — Хан Хенджун? — спросил мужчина. — Я, — ответил Хенджун. Голос его был ровным, почти скучающим. — Ты убил мою мать. — Это был несчастный случай. — Мне плевать. Мужчина шагнул вперёд. Сынмин шагнул навстречу. — Не подходите, — сказал он. — Вы на частной территории. Полиция уже едет. — Полиция? — Мужчина усмехнулся. — Полиция покрывает убийц. Мы видели. Отпустили его через четыре дня. С браслетом. Домашний арест — это не наказание. — Это не вам решать, — сказал Сынмин. — А кому? Суду? Который его оправдает? Нет. — Мужчина поднял биту. — Справедливость будет здесь. Сегодня. Сейчас. Он замахнулся. Сынмин ударил первым. Удар пришёлся в плечо мужчины — скальпель вошёл в куртку, задел кожу. Тот взвыл, отшатнулся, но не упал. Женщины бросились вперёд — одна с камнем, другая с пустыми руками, но с горящими глазами. Хенджун перехватил старшую — схватил за запястье, вывернул руку, заставил выронить камень. Она закричала, попыталась ударить его свободной рукой, но Хенджун был быстрее — он скрутил её, прижал к стене. Вторая женщина бросилась на Сынмина. Он увернулся, толкнул её в спину, она упала на пол. Мужчина с битой снова пошёл вперёд — злой, окровавленный. — Сынмин, сзади! — крикнул Хенджун. Сынмин обернулся. Бита летела прямо в голову. Он пригнулся — бита пролетела над ним, ударилась о дверной косяк, разбив дерево. Сынмин вскочил, вонзил скальпель в руку мужчины — глубоко, в мышцу. Кровь хлынула, бита выпала из ослабевших пальцев. Мужчина заорал, схватился за рану. Сынмин пнул его в грудь, опрокинул на пол. — Лежать! — крикнул он. — Не двигаться! В этот момент завыла полицейская сирена. Следователь Кан Тэхен прибыл первым. За ним — три полицейских машины, скорая помощь, пожарные (соседи вызвали, увидев дым). Мужчину с порезанной рукой уводили под руки. Женщины плакали и кричали, что они просто хотели справедливости. Полицейские надевали на них наручники. Хенджун сидел на крыльце. Браслет на его ноге был цел — он не переступал порог. Сынмин стоял рядом, вытирая кровь со скальпеля. — У вас есть право хранить молчание, — начал следователь, подходя к родственникам пациентки. — А у нас есть право защищать свою жизнь, — перебил его Хенджун. — Они ворвались в мой дом. С битой. С зажигательной смесью. Следователь посмотрел на разбитое окно, на закопчённую штору, на дверь с выбитым замком. — Это подтвердится? — спросил он. — Камеры, — ответил Хенджун. — У меня есть камеры. И свидетель. Он посмотрел на Сынмина. Следователь кивнул. — Заберём их, — сказал он полицейским. — Составим протокол. Хан Хенджун-ши, вы дадите показания завтра. — Да. Полицейские уводили родственников в машины. Старший, с перевязанной рукой, обернулся на крыльцо. — Это не конец, — сказал он. — Ты убил нашу мать. Мы не простим. — Я и не прошу прощения, — ответил Хенджун. Машины уехали. Сирены стихли. Сынмин опустился на ступеньку рядом с Хенджуном. Скальпель всё ещё был в его руке — лезвие в крови. — Ты как? — спросил Хенджун. — Руки болят. — Сынмин посмотрел на свои бинты — они промокли от крови, чужой и своей. — А ты? — Браслет мигает. — Хенджун усмехнулся. — Я не вышел за порог. Не нарушил. — Ты герой. — Нет. Я просто не хочу возвращаться в камеру. Они сидели на крыльце, глядя на рассветное небо. Где-то на востоке занимался день — серый, холодный, но живой. — Что будем делать? — спросил Сынмин. — Лечить руки, — ответил Хенджун. — Твои. И мои. Менять бинты. Спать. — Потом? — Потом суд. Потом родственники. Потом — неизвестность. Сынмин положил голову ему на плечо. — Я с тобой, — сказал он. — Знаю, — ответил Хенджун. Он обнял Сынмина, прижал к себе. Браслет мигал зелёным. Дом был разбит. Жизнь была разбита. Но они были вместе.