Как получить любовь садиста?

Дом Хан Хенджуна стоял на тихой улице в северном Сеуле, в районе, где тишину нарушали только редкие автомобили и шум листвы. Не самый дорогой район, но и не дешёвый — аккуратные особняки с маленькими садами, припаркованные иномарки, камеры видеонаблюдения над каждым вторым забором. Серое небо нависало над крышами, собираясь дождём, но пока не решаясь. Ветер шевелил ветки деревьев, гонял по асфальту прошлогодние листья. Чёрный внедорожник полиции стоял у ворот уже полтора часа — не внаглую, а с соблюдением всех правил, чуть поодаль, чтобы не перекрывать проезд. Рядом — две служебные машины, из одной ещё утром выгрузили криминалистическое оборудование. Из второй только что вышел следователь Кан Тэхен, держа в руках планшет и чашку кофе из автомата. — Ордер на обыск подписан судьёй Пак Ёнсу, — сказал он охраннику, который вышел из будки. — У нас есть полное разрешение на изъятие любых документов, электронных носителей и медицинских записей, касающихся пациентки Ким Ёнсук. Охранник — пожилой мужчина с седыми усами, в форменной куртке с эмблемой частного охранного агентства — молча кивнул и открыл ворота. Он работал в этом доме пять лет и привык к тому, что хозяин — человек странный, закрытый, но никогда не думал, что до такого дойдёт. В дом зашли шестеро: следователь Кан Тэхен, трое полицейских в форме, судебный эксперт с чемоданчиком и понятой — женщина лет пятидесяти, соседка, которую попросили присутствовать при обыске. Они рассредоточились по комнатам. Один полицейский — в кабинет на первом этаже, второй — в спальню на втором, третий — на кухню. Эксперт принялся за дверные ручки, столы, клавиатуру компьютера, ящики письменного стола — собирал отпечатки пальцев, упаковывал документы в прозрачные пакеты, подписывал их маркером. Следователь прошёл в гостиную. Сел в кресло — массивное, кожаное, явно дорогое — положил ногу на ногу, достал телефон. Набрал сообщение начальнику: «Обыск начат. Объект не сопротивляется. Хозяин дома под стражей». Отправил. Ждал. Он знал, что кто-то должен прийти. В деле было указано, что у Хан Хенджуна есть дочь — несовершеннолетняя, проживает с ним. Её нужно было уведомить. И она должна была появиться с минуты на минуту. Хан Сохён вошла в дом через двадцать минут после начала обыска. Сохён шла от автобусной остановки медленно, не торопясь. В одной руке — рюкзак, в другой — телефон, на котором она читала новости. Погода была мерзкой — сырой ветер пробирал до костей, небо давило серой тяжестью. Она зашла через калитку, не заметив полицейских машин — подумала, что это машины соседей, у них часто гости. Открыла дверь своим ключом — старым, с потёртой головкой, который висел на брелоке с брелоком-цветочком, подаренным матерью перед отъездом. Скинула рюкзак в прихожей — на пол, у обувной полки. Крикнула в пустоту: — Пап? Я дома. Вместо ответа — шорох. Чьи-то шаги в гостиной. Не отца — отец ходил бесшумно, как кошка, даже в тяжёлых туфлях. Эти шаги были тяжёлыми, грубыми, незнакомыми. Сохён нахмурилась. Подумала: «Может, ремонт? Но отец не вызывал мастеров». Потом: «Может, гости? Но у отца нет гостей». Она заглянула в гостиную. Полицейский. В форме. Стоит у книжного шкафа и листает какую-то папку — медицинскую, в тёмно-синей обложке. Сохён замерла. Потом перевела взгляд дальше — второй полицейский, фотографирует стол. Третий — в углу, с чемоданчиком, похожим на те, что возят в больницу для анализов. Женщина в гражданском — сидит на диване, смотрит в телефон, явно не участник, а наблюдатель. И мужчина в костюме — следователь, судя по манере держаться, — сидит в отцовском кресле, положив ногу на ногу. — Что здесь происходит? — спросила Сохён. Голос не дрогнул. Она научилась не показывать страх в семь лет, когда отец впервые запер её в тёмной комнате за то, что она разбила чашку. «Не плакать», — сказала она себе тогда. И не плакала. Из кресла поднялся следователь Кан Джихун. Подошёл к ней, показал удостоверение — красную книжечку с золотым тиснением. — Хан Сохён? — спросил он. — Да. — Ваш отец, Хан Хенджун, арестован. Сегодня, в 15:20. По подозрению в причинении смерти по неосторожности, повлёкшем смерть пациентки Ким Ёнсук во время операции в больнице «Седжон». Сохён смотрела на него. Не моргая. Не меняясь в лице. — Арестован, — повторила она. Как будто проверяла слово на вкус. «Арестован» — пять слогов. Обычно так говорят про преступников. Про плохих людей. Про тех, кто заслужил. — Да, — подтвердил следователь. — Мы проводим обыск в рамках уголовного дела. У нас есть ордер, подписанный судьёй. У вас есть право присутствовать или пригласить адвоката. Вы несовершеннолетняя, поэтому мы также уведомили органы опеки. Представитель должен подъехать в течение часа. Сохён стояла неподвижно. Её мозг лихорадочно обрабатывал информацию. Отец арестован. В доме полиция. Обыск. Всё серьёзно. По-настоящему серьёзно. Потом её губы дрогнули. Потом уголки губ поползли вверх. Она засмеялась. Тихо сначала — одними губами, без звука. Потом громче — хрипло, надрывно, как будто смех вырывался из неё помимо воли, как будто внутри что-то прорвалось, давно сдерживаемое, тщательно спрятанное за маской безразличия. Следователь и полицейские переглянулись. Женщина-понятая подняла голову от телефона. — Хан Сохён-ши? — осторожно спросил Кан. — Вы в порядке? Вам нужна медицинская помощь? — В порядке? — Сохён вытерла глаза — не от слёз, от смеха. Смех душил её, вырывался гортанными выдохами, сотрясал плечи. — Я в полном порядке. Просто... вы не знаете моего отца. — Что вы имеете в виду? — Я имею в виду, что он заслужил. Всю жизнь. Каждый день. Каждую минуту. Каждое утро, когда он уходил на работу, не позавтракав, не попрощавшись, даже не посмотрев в мою сторону. Каждый вечер, когда он возвращался в три часа ночи, даже не заходя в мою комнату. Каждый мой день рождения, который он забывал. Каждое родительское собрание, на которое он не приходил. Она говорила быстро, сбивчиво, как будто слова рвались наружу, как будто она ждала этого момента годами. — Он думал, что он бог. Что ему всё можно. Что он выше закона, выше морали, выше всех этих мелких людишек с их мелкими проблемами. А теперь его арестовали. И это... — Она снова рассмеялась, запрокинув голову. — Это смешно. Очень смешно. — Смешно? — переспросил следователь. Он видел много реакций на арест близких — слёзы, истерики, отрицание, гнев. Но смех — впервые. — Очень. — Сохён отвернулась, прошла к дивану, села рядом с понятой. — Делайте ваш обыск. Мне всё равно. Можете забрать всё, что хотите. Можете даже дом сжечь. Мне плевать. Следователь посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул полицейским. — Продолжайте, — сказал он. — Проверьте кабинет ещё раз. И спальню. И ванную. А Сохён сидела на диване, смотрела в окно, за которым серое небо медленно темнело, и улыбалась. Первый раз за многие месяцы. Она не помнила, когда в последний раз улыбалась по-настоящему. Может, в десять лет, когда мать взяла её в парк аттракционов. А потом мать уехала. И больше никто не брал её в парк. В ординаторской хирургического отделения было шумно, как в улье перед роением. Интерны собрались вчетвером — Бомгю с гипсом, который он разрисовал чёрным маркером в виде черепа, Чонин с синяком под глазом (вчера упал с велосипеда, въехав в дерево), Джисон с неизменным планшетом в руках и Джуен, который всё ещё был бледным после утренней операции — лицо белое, как бумага, под глазами круги. Бомгю сидел на подоконнике, болтая ногами, и грыз яблоко — второе за час. Чонин листал учебник по анатомии, но не читал — просто водил пальцем по строчкам, думая о своём. Джисон что-то искал в планшете, быстро пролистывая страницы. Джуен стоял у двери, прислонившись к косяку, и смотрел в пол. — Я никогда не видел, чтобы Хан Хенджун-ши вышел из операционной, — сказал Бомгю, прожевав яблоко. — Никогда. Он даже в туалет не ходит во время операций. Я следил. Три года слежу. — Ты следишь за тем, как главный врач ходит в туалет? — переспросил Чонин, поднимая бровь. — Это не странно? — Я слежу за всеми, — гордо ответил Бомгю. — Это мой метод обучения. — Твой метод обучения — это клинический сталкеринг? — Не клинический, а поведенческий. Джисон поднял голову от планшета. — Он прав, — сказал он. — Хенджун-ши никогда не выходил из операционной. Даже когда пациент был стабилен, даже когда операция затягивалась на восемь часов. Он стоял до конца. А сегодня — встал и вышел. Без слова. Без объяснений. — Он что-то сказал Сынмин-ши, — тихо добавил Джуен, не поднимая глаз. — Наклонился к уху. Я не расслышал, но видел, как Сынмин-ши побелел. Прямо побелел. Как будто кровь отлила от лица. — И провёл операцию сам, — закончил Джисон. — С тобой в качестве ассистента. Джуен-ши, ты ассистировал на спленэктомии. Первый раз в жизни. И Сынмин-ши оперировал один. Без Хенджуна. Это ненормально. Сынмин-ши никогда не оперирует без Хенджуна. А тут — сам. И успешно. — Он великолепный хирург, — сказал Джуен. — Я не знал. Я думал, он просто ассистент. Но он... он резал как бог. Интерны замолчали. Тишина повисла тяжёлая, давящая, как перед грозой. Бомгю доел яблоко, кинул огрызок в мусорную корзину — не попал. Чонин захлопнул учебник. Джисон отложил планшет. Дверь открылась. Вошёл Сынмин. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, глубокие, как синяки, халат мятый, будто он спал в нём, галстук сбит на сторону, пуговица на воротнике расстёгнута. Но голос был ровным, как всегда. Сынмин умел держать лицо. Научился за эти восемь лет — смотреть в глаза опасности и не моргать. — Вы здесь, — сказал он. — Хорошо. Разбор операций переносится на завтра. Сегодня я занят. Он повернулся, чтобы уйти, но Джуен шагнул вперёд. — О Сынмин-ши, — сказал он. — Можно вопрос? — Валяй. — Тот пациент, с ножевым ранением. Мужчина, тридцать пять лет. Как он вообще получил ранение? Несчастный случай? Или... — Джуен запнулся, подбирая слова. — Или это была драка? Или нападение? Сынмин, уже взявшийся за ручку двери, замер. Не обернулся. Стоял спиной к интернам — прямая спина, напряжённые плечи. — Это второй ножевой за неделю, — сказал он. Голос его был тихим, почти безжизненным. — Первый был три дня назад — мужчина, сорок лет, ранение в живот. Тоже селезёнка. Тоже потеря крови. Тот выжил. Этот — выжил. Но... — Но? — переспросил Чонин, подавшись вперёд. — Но два ножевых за неделю в одном районе — это странно. Обычно у нас такие травмы раз в месяц, не чаще. А тут — два. И оба в вечернее время. Оба в одном квартале. Сынмин наконец обернулся. Посмотрел на интернов — тяжело, устало, как человек, который видел слишком много за сегодня. — Может, полиции стоит разобраться? — предположил Джисон. — Спросить у пострадавших, кто их ранил? Может, это серийное? — Может, и стоит, — согласился Сынмин. — Только они сейчас заняты другим. Более важным делом. Он не сказал — каким. Не сказал — кого арестовали. Интерны и так знали. Весть об аресте главного врача разнеслась по больнице за час — через медсестёр, через пациентов, через санитаров. «Хенджуна взяли», — шептались в коридорах. — «Убили пациентку. Скальпелем. Прямо на столе». Сынмин посмотрел на свою правую руку. Порезы почти зажили — остались тонкие белые полоски, которые будут напоминать о себе ещё несколько месяцев. Он коснулся их пальцами левой руки. Нажал. Больно. Хорошо. — Завтра в семь, — сказал он. — Не опаздывать. И вышел. Сынмин прошёл по коридору быстрым шагом, не глядя по сторонам. Медсёстры шарахались, пациенты провожали взглядами, интерны из других отделений здоровались — он не отвечал. Он шёл, как робот, как автомат, как человек, который отключил все эмоции, чтобы не развалиться на части. Он свернул в боковой проход, потом в другой, потом в третий. Туда, где не было пациентов, где не было камер, где даже медсёстры появлялись редко. Заброшенная часть больницы, которую собирались ремонтировать три года назад — выделили деньги, заказали материалы, наняли бригаду, — но руки так и не дошли. Коронавирус, потом кризис, потом нехватка средств. Коридоры заросли пылью, лампы перегорели, и только аварийное освещение тускло горело на стенах. Туалет в конце коридора был грязным — плитка в трещинах, унитаз ржавый, раковина забита. Но дверь запиралась изнутри на задвижку. Этого было достаточно. Сынмин зашёл, закрыл дверь, проверил — задвижка встала на место. Опустился на колени перед унитазом — не потому, что его тошнило, а потому что ноги не держали. Колени ударились о холодный кафель, боль пронзила нервы, но он не обратил внимания. Он достал из кармана халата маленький складной нож. Обычный, не хирургический — купил в хозяйственном магазине два дня назад, после того как Хенджун впервые попросил резать его. После того как он сам понял, что хочет попробовать. Что ему нужно попробовать. Он смотрел на лезвие. Острое, блестящее, опасное. На металле отражался тусклый свет аварийной лампы. — Ты болен, — сказал он себе. Голос его был чужим, как будто говорил не он. — Ты явно болен. Ты режешь себя в туалете больницы, потому что твой любовник в тюрьме, а ты не можешь с этим справиться. Он усмехнулся. Горько. Надрывно. Но рука уже подносила нож к запястью. Лезвие коснулось кожи — холодное, острое, неумолимое. Сынмин зажмурился на секунду. Вдохнул. Выдохнул. Открыл глаза. Он посмотрел на свою руку — на старые шрамы, на заживающие порезы, на бледную кожу, на синие вены под тонким эпидермисом. — Я не должен, — сказал он себе. — Я врач. Я знаю, чем это кончается. Но он уже нажал. Кровь выступила сразу — яркая, алая, на фоне бледной кожи казалась почти неестественно яркой, почти нереальной. Он провёл ножом по предплечью — сверху вниз, от локтя к запястью. Неглубоко, на пару миллиметров, ровно настолько, чтобы порвать кожу и капилляры, но не задеть крупные сосуды. Профессиональная привычка — даже когда режешь себя, режешь правильно. Боль была знакомой, почти уютной — как старая песня, которую забыл, но вдруг услышал по радио. Как запах дома после долгой поездки. Как голос человека, которого не видел много лет. Ещё один разрез. Рядом с первым. Параллельно. Кровь потекла быстрее, закапала на кафельный пол, смешиваясь с пылью, с грязью, с остатками старой воды из протекающей раковины. — Ещё, — прошептал Сынмин. — Ещё. Третий разрез. Четвёртый. Пятый. Он перестал считать. Лезвие скользило по коже, оставляя за собой красные следы, похожие на линии на карте метро. Боль пульсировала, разгоняла кровь, заставляла сердце биться чаще, быстрее, громче — стук отдавался в висках, в ушах, в груди. И в этот момент он увидел Хенджуна. Тот стоял напротив — в трёх метрах, у стены, между ржавой раковиной и треснувшим кафелем. В операционном халате, в перчатках, в маске, но без шапочки — волосы растрёпаны, падают на лоб. Лицо бледное, как у покойника. Глаза пустые, как у куклы. — Сынмин, — сказал Хенджун. Голос — как всегда, ровный, низкий, с лёгкой хрипотцой. — Что ты делаешь? — Я... — Сынмин попытался встать, но ноги не слушались — колени подкосились, он упал обратно на пол. — Я тебя вижу. Ты здесь. — Где ещё мне быть? — В тюрьме. В камере. За решёткой. Тебя арестовали. — Я не в тюрьме. — Хенджун шагнул ближе. Его туфли — дорогие, итальянские, которые Сынмин помнил ещё с прошлого года — скрипнули по кафелю. — Я здесь. С тобой. Всегда здесь. Сынмин протянул к нему руку — ту, что была в крови, с пятью свежими порезами. Хенджун взял её. Пальцы его были холодными, как у покойника — ледяными, твёрдыми, негнущимися. — Ты режешь себя, — сказал Хенджун. — Зачем? — Чтобы чувствовать. — Что? — Тебя. Чтобы чувствовать тебя. — Сынмин сжал его руку — холодную, мёртвую. — Ты ушёл. Ты оставил меня одного. — Я не уходил. — Ты в тюрьме! — Я здесь, Сынмин. Посмотри на меня. Сынмин всмотрелся в его лицо. Оно было правильным, идеальным — скулы, губы, нос со следами недавнего перелома, который они даже не зашивали, потому что времени не было. Глаза — тёмные, глубокие, с красными прожилками. Всё было на месте. Всё было так, как надо. Но что-то было не так. Что-то важное. Что-то, без чего Хенджун не мог быть Хенджуном. Голова. У Хенджуна не было головы. Туда, где должна была быть шея, начиналась пустота. Кровоточащая, рваная, с торчащими позвонками — белыми, как мел, с капельками красного. Шея обрублена ровно, будто хирургическим инструментом — идеально, профессионально. Сынмин закричал. Крик был диким, звериным — нечеловеческим. Он вырвался из горла, разодрал связки, отразился от грязных стен, разлетелся по коридору, но там никого не было — заброшенное отделение хранило свои тайны. Сынмин отшатнулся, ударился спиной о стену, съехал на пол. Нож выпал из руки, звякнул о кафель, откатился в угол, оставляя за собой кровавый след. Кровь с рук залила пол, халат, лицо — он не знал, чья это кровь, своя или того, кто стоял перед ним. Всё смешалось в красное месиво. — Нет, — прошептал он. — Нет, нет, нет. Он попытался отползти, но ноги не слушались — мышцы отказали, будто кто-то перерезал все нервы. Он только бился спиной о стену, оставляя кровавые разводы на грязной плитке. Хенджун без головы сделал шаг вперёд. Его руки — красивые, хирургические руки, которые держали скальпель восемь лет, которые резали Сынмина, которые ласкали его тело, которые сжимались в кулаки, когда никто не видел — тянулись к Сынмину. Пальцы с длинными фалангами, с идеальными ногтями. На одном из пальцев — повязка, та самая, которую Сынмин наложил час назад. Белая, с красным пятном. — Не подходи! — закричал Сынмин. — Не подходи ко мне! Убирайся! Ты не он! Ты не Хенджун! Хенджун без головы не остановился. Он подошёл вплотную, наклонился — обрубок шеи оказался прямо перед лицом Сынмина. Из позвоночника капала кровь — тёмная, густая, с маленькими сгустками. Капли падали на колени Сынмина, на его руки, на нож, который лежал в углу. Сынмин, не думая, не соображая, не контролируя себя, рванулся в сторону, схватил нож — скользкими от крови пальцами, с трудом, но сжал рукоять. Замахнулся. Вонзил лезвие в грудь Хенджуна — туда, где должно было быть сердце. Вонзил со всей силы — так, что рукоять ударилась о грудную клетку. Лезвие прошло сквозь. Как сквозь воздух. Как сквозь воду. Как сквозь сон. Не встретило сопротивления. Не ударилось о кость. Не разорвало мышцу. Просто — прошло. Как будто Хенджуна не было. Как будто он был призраком. Как будто он никогда не существовал. Сынмин закричал снова. Выдернул нож. Вонзил ещё раз. Ещё. Ещё. Каждый раз — сквозь. — Ты ненастоящий, — прошептал он. — Ты галлюцинация. Мой сломанный мозг создал тебя, чтобы мучить меня. Хенджун без головы кивнул. Без головы — но кивнул. Сынмин видел, как дёрнулись плечи, как качнулся обрубок шеи, как позвонки скрипнули друг о друга. — Уйди, — сказал Сынмин. — Пожалуйста. Уйди. Я не могу больше. Я не могу на тебя смотреть. Я не могу на это смотреть. Хенджун сделал шаг назад. Потом ещё один. Потом его тело начало растворяться — сначала пальцы, потом кисти, потом руки, потом плечи. Туловище исчезало медленно, неохотно, как туман на рассвете. Последним исчез обрубок шеи — позвонки сверкнули в тусклом свете и растаяли. Сынмин остался один. В туалете. На полу. В луже собственной крови. Он сидел так несколько минут — может, пять, может, пятнадцать, может, час. Не знал. Время потеряло смысл. Где-то за стеной, в другом отделении, кто-то ходил, говорил, жил. А здесь, в заброшенной части больницы, время застыло. Только кровь продолжала течь, замедляясь, сворачиваясь, превращаясь в тёмные коросты на коже. Сынмин посмотрел на свои руки. Пять порезов. Неглубоких, но болезненных. Кровь почти остановилась — мелкие сосуды затромбировались сами. Сыворотка выступила из краёв ран, застывая в прозрачные капли. — Ты врач, — сказал он себе. — Ты должен обработать раны. Иначе будет инфекция. Иначе потеряешь руку. Иначе не сможешь оперировать. Он поднялся. Ноги дрожали — крупно, ритмично, как у Хенджуна во время операции. Пришлось опереться о стену, прижаться щекой к холодному кафелю, постоять, собираясь с силами. Кое-как доковылял до раковины, включил воду — ледяную, обжигающую, с ржавым оттенком. Смыл кровь. Зашипел от боли — вода попала в порезы, защипало так, что в глазах потемнело, на лбу выступил пот. — Терпи, — сказал он своему отражению в зеркале. — Ты врач. Ты должен терпеть. Он достал из кармана бинт — запасной, на всякий случай — и перевязал руку. Плохо, на скорую руку, кое-как — бинт съехал, пришлось перематывать. Но кровь перестала сочиться. В дверь постучали. Сынмин замер. Замер так, что даже дышать перестал. Три удара. Коротких. Робких. — О Сынмин-ши? — голос Джуена. Молодой, звонкий, встревоженный. — Вы там? Сынмин прижал перевязанную руку к груди, спрятал под халат. Посмотрел в зеркало — лицо бледное, красные глаза, мокрые волосы. Выглядел он как человек, которого только что вытащили из-под колёс поезда. — О Сынмин-ши, я ищу Ким Чонсу-ши. Он нужен для... — Джуен запнулся. — Для одного дела. Вы не знаете, где он? Молчание. Сынмин слышал, как Джуен стоит за дверью — дыхание, шорох одежды, топтание на месте. Если он откроет дверь, увидит кровь. Увидит бинт. Увидит то, что нельзя показывать интернам. Увидит слабость. А слабость — это то, что разрушает авторитет. Особенно сейчас, когда Хенджун в тюрьме, а он остался за главного. — О Сынмин-ши? — повторил Джуен. — Вы там? Я слышал какой-то звук. Кажется, кто-то кричал. Всё в порядке? Сынмин сделал глубокий вдох. Выдох. Ещё один. Прижал руку к груди так, чтобы бинт не было видно. Поправил халат. Поправил воротник. Сделал шаг к двери. Ещё один. Взялся за задвижку. Дёрнул. Дверь открылась. Джуен стоял в коридоре — бледный, взволнованный, с горящими глазами и растрёпанными волосами. В одной руке он держал планшет, в другой — ручку, которой, видимо, собирался что-то записывать. — А, вот вы где, — сказал он. — Я искал вас. Точнее, Ким Чонсу-ши. Вы не знаете, где он? Сынмин смотрел на него. На молодого, полного сил, полного надежд мальчишку, который не знал, что такое резать себя, чтобы не сойти с ума. Который не знал, что такое видеть монстров наяву. Который не знал, что такое терять человека, который был всем. — Не знаю, — сказал он. Голос не дрогнул. — Может, в терапевтическом. Или в морге. Он часто ходит в морг. Любит там тишину. — Спасибо. — Джуен кивнул. Уже собрался уходить, но на секунду задержался, заглянул Сынмину за спину, в туалет. — О Сынмин-ши, вы бледный. Очень бледный. Вы в порядке? — В полном. Иди, Джуен. Дела. — Но я слышал крик... — Тебе показалось. — Сынмин положил руку ему на плечо — здоровую, левую. — Ступай. Джуен посмотрел на него. Секунду. Две. Потом кивнул и ушёл. Его шаги затихли в коридоре. Сынмин закрыл дверь, прислонился к ней спиной, сполз на пол. Джуен вернулся в ординаторскую. Прошёл по коридору быстрым шагом, почти бегом — его грызло странное беспокойство. Что-то было не так с Сынмином. Что-то важное, что он упустил. Интерны ждали его — Бомгю нервно постукивал гипсом по столу, выбивая дробь, Чонин листал учебник, но не читал, просто переворачивал страницы, Джисон читал что-то в телефоне, подсвечивая экраном лицо. — Нашёл? — спросил Бомгю. — Нет. — Джуен сел на своё место, уронил планшет на стол. — Чонсу-ши где-то в терапевтическом. Или в морге. Пойду позже. — А что ты хотел у него спросить? Джуен замялся. Потом сказал — тихо, почти шёпотом, чтобы никто не услышал за дверью: — Как помочь Хан Хенджун-ши. Интерны переглянулись. Бомгю перестал стучать гипсом. Чонин закрыл учебник. Джисон убрал телефон. — Ты серьёзно? — спросил Чонин. — Ты хочешь помогать человеку, который тебя ударил? При всех? Пощёчиной? Оставил след на щеке? — Он меня ударил за дело, — ответил Джуен. — Я улыбался в операционной. Это было неуважительно. Он меня наказал. Я это принял. У нас в ординатуре так принято. — В нашей ординатуре не принято бить интернов, — заметил Бомгю. — В нашей — принято. — Джуен посмотрел на него. — Хенджун-ши — не сахар. Но он лучший хирург в этой стране. И он не заслуживает тюрьмы из-за несчастного случая. — И теперь хочешь его спасти? — Хочу. Тишина повисла в ординаторской. Бомгю почесал гипс. Чонин постучал пальцами по столу. Джисон посмотрел на Джуена долгим, изучающим взглядом — как смотрят на насекомое под микроскопом. — Есть один способ, — сказал он наконец. — Но он незаконный. — Какой? — спросили хором Бомгю и Чонин. — Подписать ложный документ. О том, что пациентка Ким Ёнсук понимала риск операции и дала информированное согласие на расширенное вмешательство. Если мы сделаем задним числом — поставим дату за день до операции — это может снять с Хенджуна обвинение в халатности. Не полностью, но смягчит. Адвокат сможет построить на этом защиту. — Это фальсификация, — сказал Чонин. — Подделка документов. За это сажают. Статья 227 Уголовного кодекса. До четырёх лет. — Сажают, — согласился Джисон. — Но если не сделать, Хенджуна тоже посадят. Может, даже на больший срок. Статья 109 — причинение смерти по неосторожности — до трёх лет. Плюс лишение лицензии. Плюс гражданские иски от родственников. Он выйдет без работы, без денег, без перспектив. — А если нас поймают? — Если мы будем умными — не поймают. — Джисон развернул планшет, открыл программу для редактирования документов. — Я умею подделывать подписи. Научился на втором курсе, когда нужно было сдавать зачёт по физкультуре. — Ты подделал подпись преподавателя? — спросил Бомгю с уважением. — Я подделал всё, что можно подделать. — Джисон усмехнулся. — В медицинском университете выживают не самые честные, а самые изобретательные. Бомгю поднял загипсованную руку, как школьник на уроке. — А что мы конкретно должны сделать? — спросил он. Джисон развернул планшет, открыл программу для редактирования документов. — Нужно взять бланк информированного согласия пациентки Ким Ёнсук. Оригинал — у Чонсу-ши, в терапевтическом отделении. Поставить дату за день до операции. Добавить пункт о риске повреждения печени и селезёнки — чтобы разрыв печёночной вены выглядел как предусмотренный риск, а не как врачебная ошибка. И подпись пациентки. — Но у нас нет её подписи, — сказал Чонин. — Есть, — ответил Джисон. — В её карте. Я видел. Она подписывала общее согласие на операцию. Если мы отсканируем подпись и перенесём на новый бланк... — Это подлог, — сказал Джуен. — Серьёзный. Очень серьёзный. — Без этого Хенджуна посадят, — повторил Джисон. — Выбирайте. Интерны замолчали. Потом Бомгю вздохнул — тяжело, протяжно, как перед прыжком в воду. — Ладно, — сказал он. — Я в деле. Рука всё равно сломана, хуже не будет. Четыре года тюрьмы или ничего — лучше ничего. — Я тоже, — сказал Чонин. — И я, — добавил Джуен. Джисон кивнул. — Тогда нужно больше информации, — сказал он. — Точные данные о состоянии пациентки. Время наступления смерти. Показания анестезиолога. Всё, что может подтвердить нашу версию о том, что осложнение было неожиданным, но предусмотренным риском. — Где это взять? — спросил Бомгю. — У кого еще, — сказал Джуен. — У Ким Чонсу-ши. Он терапевт, он вёл пациентку до операции. У него есть доступ к полной истории болезни. — Тогда иди, — сказал Джисон. — И быстрее. Время работает против нас. Джуен встал. Уже в дверях он обернулся. — Ребята, — сказал он. — А если нас поймают? Что тогда? — Тогда, — ответил Джисон, — мы скажем, что действовали в интересах пациента. Это смягчающее обстоятельство. — Смягчающее, но не отменяющее. — Знаю. Но другого выхода нет. Джуен вышел. Он прошёл по коридору, свернул в сторону терапевтического отделения. Думал о том, что скажет Чонсу. Врать он не умел — слишком честный, слишком прямой, слишком правильный. Его мать говорила: «Джуен, ты когда-нибудь умрёшь от своей честности». Может, сегодня тот самый день. На полпути он вспомнил, что забыл планшет в ординаторской. Выругался сквозь зубы — тихо, чтобы никто не слышал. Развернулся. Прошёл обратно. И остановился у туалета, где десять минут назад разговаривал с Сынмином. Дверь была закрыта. Задвижка задвинута. Изнутри доносились звуки — тихие, ритмичные. Всхлипы. Кто-то плакал. Негромко, сдавленно, как плачут, когда не хотят, чтобы слышали. — О Сынмин-ши? — позвал Джуен. Всхлипы прекратились. — О Сынмин-ши, это вы там? Мне показалось, или вы плачете? Тишина. Джуен прижал ухо к двери. Ни звука. Будто человек внутри замер, перестал дышать, перестал быть. — О Сынмин-ши, если вы там, ответьте. Мне нужна ваша помощь. Я ищу Чонсу-ши, но его нигде нет. Может, вы знаете, где он? Молчание. Джуен подождал. Потом вздохнул. — Ладно, — сказал он. — Извините за беспокойство. Он отошёл от двери. Направился в ординаторскую, взял планшет, вернулся в коридор. Ещё раз посмотрел на закрытую дверь туалета. — Может, показалось, — сказал он себе. Но в груди было неспокойно. В отделении полиции, куда привезли Хенджуна, пахло дешёвым кофе, хлоркой и страхом. Запахи смешивались в приторный коктейль, который въедался в одежду, в волосы, в кожу. Стены были выкрашены в бледно-зелёный — цвет, который должен успокаивать, но на практике вызывал тошноту. Лампы дневного света мигали, создавая эффект стробоскопа. Где-то в глубине здания орал пьяный — выводил песню про неразделённую любовь. Хенджуна поместили в камеру предварительного задержания — небольшую комнату с пластиковой скамьёй, привинченной к полу, и решёткой на окне, выходящем в глухой двор. Наручники сняли, но предупредили: попытка побега — и снова наденут, и посадят в карцер, и добавят статью. Он сидел на скамье, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку — на трещину в потолке, похожую на ветку дерева. Руки не дрожали. Странно — в больнице дрожали, в кабинете дрожали, на полу дрожали — а здесь, в камере, нет. Может, потому что бояться уже нечего. Худшее случилось. Пациентка мертва. Карьера рухнула. Сынмин остался один. В коридоре зазвучали шаги. Кто-то шёл — не полицейский, другие шаги, женские, быстрые, уверенные. Каблуки цокали по кафелю, приближаясь. — Хан Хенджун-ши, — сказал охранник, открывая дверь ключом. — К вам посетитель. Ваша дочь. Пятнадцать минут. Не больше. Сохён вошла в камеру, как входит в классную комнату, где её никто не ждал. Холодная, прямая, с рюкзаком за спиной и телефоном в руке. Волосы собраны в высокий хвост, лицо без косметики, глаза серьёзные. Она села напротив отца — на другой пластиковой скамье, такой же неудобной, такой же холодной — и положила телефон на колени. — Привет, — сказала она. — Привет, — ответил Хенджун. — Ты выглядишь хреново. — Спасибо. — Не за что. Они помолчали. Полицейский за дверью кашлянул — напомнил о времени. — Зачем пришла? — спросил Хенджун. — Хотела посмотреть, как ты сгниёшь. — Уже сгнил? Или процесс ещё не завершён? Сохён усмехнулась. Безрадостно. — Я в школе узнала, что тебя арестовали. Одноклассники позвонили. У них родители в больнице работают. Сказали, что ты убил пациентку. Скальпелем. — Не убил. Было осложнение. — Кому ты врёшь? Мне? Себе? Богу, если он есть? — Никому. Констатирую факт. Сохён покачала головой. Посмотрела на отца — на его разбитый нос, на повязку на пальце, на бледное лицо. — Знаешь, папа, я всю жизнь ждала этого момента. Думала: когда ты сломаешься, когда рухнет твой идеальный мир, я обрадуюсь. Буду стоять и смотреть, как ты падаешь. И вот — обрадовалась. Когда мне сказали, что тебя арестовали, я засмеялась. По-настоящему. В первый раз за много лет. — Я знаю. Мне передали. — И тебе не больно? — Больно, — сказал Хенджун. — Но я заслужил. Сохён смотрела на него. На этого человека, который никогда не обнимал её, не говорил «доченька», не интересовался её жизнью. Который приходил домой в три часа ночи и уходил в шесть утра, даже не заглянув в её комнату. Который даже на её день рождения дарил подарочные сертификаты в книжный, потому что не знал, что она не любит читать. — Ты заслужил, — повторила она. — Ты заслужил гнить в тюрьме. Одного не пойму — почему ты не сломался раньше? Почему не запил? Не ушёл в запой? Не спрыгнул с крыши? Почему ты вообще есть? Почему ты не исчез из моей жизни, как мать? — Потому что есть человек, ради которого я хочу жить. — И кто это? Твоя любимая пациентка? Та, которую ты убил? — Почти. Сохён нахмурилась. — Ты бредишь? — Нет. — Хенджун подвинулся ближе — насколько позволяла скамья. Оглянулся на дверь — полицейский смотрел в другую сторону, ковырялся в телефоне. — Сохён, мне нужно, чтобы ты кое-что сделала. — Что именно? — Передала записку. Человеку. Не по телефону, не по почте — лично в руки. Никому не показывая. — Ты с ума сошёл? Меня обыскивали на входе. Могут обыскать и на выходе. — Знаю. Поэтому записка будет не на бумаге. Хенджун достал из кармана маленький клочок — нет, не бумаги. Бинт. Тот самый, который Сынмин наложил ему на палец час назад, в кабинете, перед тем как всё пошло под откос. На бинте было что-то написано — кровью. Своей кровью. Кровью из сорванного ногтя. Сохён взяла бинт. Посмотрела на корявые буквы, выведенные на белой ткани. — Что здесь написано? — спросила она. — Не твоё дело. — Ты хочешь, чтобы я передала любовную записку своему бывшему отчиму? — Он не отчим. Он мой заместитель. — И кто он тебе? Хенджун посмотрел на неё. Долго. Тяжело. В его глазах было что-то, чего Сохён никогда не видела. Никогда за все шестнадцать лет. Нежность. Страх. Боль. — Всё, — сказал он. Сохён спрятала бинт в рукав. Встала. Поправила рюкзак. — Я сделаю это, — сказала она. — Не потому, что хочу помочь тебе. А потому, что хочу посмотреть, что будет дальше. Мне интересно. — Спасибо. — Не благодари. Сгнивай. Она вышла из камеры. Не обернулась. На выходе из полицейского участка Сохён обыскали — не сильно, для проформы: попросили вывернуть карманы, открыть рюкзак, показать телефон. Женщина-полицейский провела рукой по рукавам куртки — но бинт был спрятан глубоко, в подкладке. — Всё чисто, — сказала она. — Можете идти. Сохён вышла на улицу. Ночь уже опустилась на город — фонари горели тусклым оранжевым светом, небо было чёрным, без звёзд. Холодный ветер бил в лицо, заставлял жмуриться. Она прошла до скамейки у автобусной остановки, села. Достала бинт из подкладки. Развернула. Кровь уже засохла, превратилась в коричневые корочки, крошилась под пальцами. Буквы были неровными, торопливыми, писанными левой рукой — правая была перевязана, правая не слушалась. Сохён прочитала. Один раз. Второй. Третий. Текст был коротким: «Ты был прав. Я боюсь. Сынмин, если ты это читаешь — я не хочу умирать один. Приходи». И внизу, мелкими буквами, почти неразборчиво, стёрто: «Скажи ему, пусть принесёт скальпель». Сохён смотрела на бинт. Потом подняла глаза на чёрное небо. — Что за херня, — сказала она. Бинт спрятала в карман. Встала. Пошла к автобусной остановке. В голове крутилось одно: «Отец, которого я ненавижу, просит передать любовную записку своему заместителю, чтобы тот пришёл к нему в тюрьму со скальпелем». Если бы ей кто-то рассказал это утром, она бы не поверила. Но бинт был в кармане. И буквы на нём были настоящими. Она села в автобус, прижалась лбом к холодному стеклу, закрыла глаза. — Что за херня, — повторила она. Автобус тронулся. Огни города поплыли за окном. А в камере предварительного задержания Хан Хенджун сидел на пластиковой скамье, смотрел в трещину на потолке и улыбался. Впервые за много лет — не садистской, не кривой, а почти счастливой улыбкой. Он сделал всё, что мог.