Как получить любовь садиста?

Сохён заперлась в ванной. Это была её комната — не та, где она спала, а та, где можно было спрятаться. Маленькая, тесная, с кафелем цвета слоновой кости и зеркалом во всю стену. Здесь пахло лавандой — дешёвый освежитель воздуха, который она купила в супермаркете за три тысячи вон, потому что больше никто не покупал. Она стояла перед зеркалом и смотрела на себя. Двенадцать лет. Волосы чёрные, прямые, падают на плечи — мамины, не папины. Глаза карие, большие — тоже мамины. Скулы — папины. Она ненавидела эти скулы. В руках она держала телефон. Экран светился, показывая сообщение от отца: «Сегодня буду поздно. Не жди». Он всегда был поздно. Или рано. Или никогда. Сохён сжала телефон так, что побелели пальцы. — Как я ненавижу эту жизнь! — закричала она. Голос отразился от кафеля, вернулся обратно, ударил по ушам. Она замахнулась и ударила кулаком в стену. Раз. Два. Три. Костяшки саднило, на четвёртый раз пошла кровь — тонкая алая струйка стекла по розовому кафелю. Она не чувствовала боли. Или чувствовала, но не обращала внимания. Боль была привычной. Как голод. Как одиночество. — Почему ты не можешь быть нормальным? — спросила она у отражения. — Почему ты не можешь быть дома? Почему ты не можешь любить меня? Отражение не ответило. Сохён закрыла глаза. И провалилась в воспоминания. Ей пять лет. Дом — другой, не тот, в котором они живут сейчас. Маленькая квартира на окраине Сеула, с обоями в цветочек и скрипучим паркетом. Солнце светит в окно, на полу разбросаны игрушки — плюшевый заяц, кубики, пластиковые машинки. — Папа! — кричит маленькая Сохён, бегая по комнате. — Папа, смотри! Отец сидит на диване. Молодой, тридцать один год. Он держит в руках книгу по хирургии, но глаза его смотрят на дочь. — Что ты хочешь показать? — спрашивает он. Голос мягче, чем сейчас. Теплее. — Я нарисовала! — Сохён протягивает ему лист бумаги. На нём — три фигуры: большая, поменьше и совсем маленькая. Папа, мама и я. — Красиво, — говорит отец. Он ставит книгу, берёт рисунок, разглядывает. — Ты талантливая. — Правда? — Правда. Сохён забирается к нему на колени, утыкается носом в свитер. Пахнет лекарствами и кофе — папа работает в больнице, папа спасает людей. — Ты меня любишь? — спрашивает она. — Конечно, — отвечает он. — Очень сильно. — А маму? — И маму. Мама сидит на кухне, готовит ужин. Она всегда готовит ужин. Когда папа на работе, мама играет с Сохён, читает книжки, поёт колыбельные. У мамы мягкие руки и тёплый смех. — Сохён, иди есть! — кричит мама. — Иду! Она спрыгивает с колен отца, бежит на кухню. Обнимает маму за ноги. — Я тебя люблю, — говорит она. — И я тебя люблю, — отвечает мама. Это было семь лет назад. Семь лет, которые превратились в другую жизнь. Девять лет. Сохён стоит на пороге больничной палаты. Отец только что закончил операцию. Он стоит у окна, спиной к двери, в халате, в маске, которую забыл снять. Рядом — медсёстры, врачи, аппаратура. Пахнет кровью и антисептиком. — Папа, — зовёт Сохён. — Где мама? Отец оборачивается. Его лицо — маска. Не медицинская — душевная. Он смотрит на дочь, но не видит её. — Мама в реанимации, — говорит он. Голос ровный, без эмоций. — Она поправится? — Не знаю. Сохён подходит ближе. Она уже большая, уже понимает, что значит «не знаю». Это значит «нет». — Ты её оперировал, — говорит она. Это не вопрос. — Да. — И что? — Произошло осложнение. Кровотечение. — Ты убил её? Тишина. Медсёстры замирают. Кто-то кашляет. — Сохён, — говорит отец. — Иди домой. Няня тебя ждёт. — Ты убил маму! — кричит она. — Ты её убил, потому что ты бездушный робот, который ничего не чувствует! Она убегает. Бежит по коридору, мимо палат, мимо лифтов, мимо людей, которые смотрят на неё с жалостью. Она не плачет — она злится. Злится на отца, на больницу, на весь мир. Мама умрёт через три часа. Отец не приедет в больницу к телу. Он останется в операционной. Будет оперировать другого пациента. Скальпель не дрогнет в его руках. На похоронах он не плакал. Стоял у гроба, прямой, чёрный, как статуя. Люди подходили, говорили слова соболезнования, он кивал, не слышал. Сохён сжимала букет белых хризантем и смотрела на отца. — Ты чудовище, — прошептала она. Он не ответил. Десять лет. Сохён заперта в тёмной комнате. Отец посадил её сюда за то, что она разбила его любимую кружку — ту, с которой он пил кофе каждое утро. Кружка была обычной, белой, без рисунка. Но он пил из неё десять лет. Сохён разбила её случайно — задела локтем, когда ставила на стол свой рюкзак. — Ты сделала это специально, — сказал отец. — Нет, папа, это случайно! — Ты злишься на меня. Ты хотела сделать мне больно. — Нет! — Ты будешь сидеть здесь, пока не поймёшь, что так нельзя. Он закрыл дверь. Запер на ключ. Комната была маленькой — кладовка без окон. Темнота была плотной, как одеяло. Сохён слышала своё дыхание, стук сердца, как где-то за стеной работает телевизор. — Папа! — закричала она. — Открой! Тишина. — Папа, пожалуйста! Открой дверь! Я боюсь! Тишина. Она колотила кулаками в дверь, пока костяшки не стёрлись в кровь. Плакала, кричала, звала на помощь. Никто не приходил. Отец сидел на кухне и пил кофе из новой кружки — такой же белой, такой же обычной. Сохён просидела в темноте шесть часов. Когда дверь открылась, она не плакала. Не кричала. Она смотрела на отца пустыми глазами. — Ты поняла? — спросил он. — Поняла, — ответила она. Она поняла, что он никогда не будет её любить. Что он не умеет любить. Что мама была последней, кто умел. Двенадцать лет. Сохён стоит в ванной, смотрит на свои окровавленные костяшки. Глаза сухие — она выплакала все слёзы много лет назад. Телефон всё ещё в руке. Сообщение от отца: «Сегодня буду поздно. Не жди». Она пишет ответ: «Мне всё равно». Отправляет. Бросает телефон на пол. В зеркале на неё смотрит девочка с пустыми глазами. — Я ненавижу тебя, — говорит она отражению отца. — Я ненавижу тебя за то, что ты сделал с мамой. За то, что ты сделал со мной. За то, что ты не умеешь любить. Отражение молчит. Она выходит из ванной. Идёт в свою комнату, закрывает дверь, ложится на кровать, смотрит в потолок. «Когда-нибудь я уйду, — думает она. — Уйду и не вернусь». Но пока она здесь. Пока она ждёт. Сама не зная чего.

***

Дом Сынмина. Хаос. Так начинался каждый день последних двух недель. Аманда орала с утра. Она орала, когда просыпалась, когда пила кофе, когда красилась, когда одевалась. Орала на детей, на кота, на стены, на отсутствие молока в холодильнике. — Ты не можешь ночевать дома? — кричала она сейчас, стоя в дверях спальни. Волосы растрёпаны, халат надет наизнанку, лицо красное. — Какую любовницу ты там нашёл, что шляешься сутками? Сынмин сидел на краю кровати. Он не спал — лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, с трёх часов ночи. Голова болела, руки болели, всё болело. — Я работаю, — ответил он. — Работает он! Всю ночь? С восьми утра до восьми вечера — это работа. А с восьми вечера до восьми утра — это любовница! — Аманда, мы же договаривались... — Не смей меня перебивать! Я знаю, что ты мне изменяешь! У тебя масляные глаза! Ты улыбаешься телефону! Ты пропадаешь по ночам! — Я на операциях. — Врёшь! Она швырнула в него подушку. Сынмин увернулся — подушка ударилась о стену, упала на пол. В комнату вбежали дети. Кайл — вихрь, ураган, бедствие в кроссовках. В одной руке рюкзак, в другой — галстук, который он пытался завязать на бегу. — Папа, мама опять орёт! — Я слышу. — Ты отвезешь нас в школу? — Отвезу. — А она сказала, что не отпустит нас с тобой! Аманда развернулась к сыну: — А ну пошёл вон! Взрослые разговаривают! Стэн вошёл тихо. Он всегда входил тихо — так, что можно было не заметить. Остановился в дверях, рюкзак на плече, взгляд пустой. — Стэн, — позвал Сынмин. — Ты готов? Стэн кивнул. Не поднял глаз. Сынмин посмотрел на сына. Хотел улыбнуться — не смог. Лицо не слушалось. «Что со мной?» — подумал он. А потом он посмотрел на детей — и вместо детей увидел демонов. Два существа стояли на пороге. Одно — высокое, тощее, с длинными руками, которые свисали почти до пола. Кожа серая, глазные впадины пустые, рот растянут в улыбке, полной игл вместо зубов. Оно перебирало пальцами — длинными, с когтями — и издавало звук, похожий на смех: «Кхе-кхе-кхе». Второе — маленькое, приземистое, с огромной головой и крошечными ножками. Оно сжимало в руках рюкзак — человеческий рюкзак, синий, Стэна. Из его спины торчали крылья — перепончатые, как у летучей мыши. — Папа! — сказал первый демон голосом Кайла. — Ты отвезёшь нас? — Папа, — сказал второй демон голосом Стэна. — Я готов. Сынмин замер. Сердце заколотилось — часто, панически. Он зажмурился, потряс головой — открыл глаза. Дети. Обычные дети. Кайл с галстуком на шее. Стэн с рюкзаком. — Папа, ты чего? — спросил Кайл. — Ничего, — выдавил Сынмин. — Идите в машину. Я сейчас. — А мама? — спросил Стэн. — Мама останется. Аманда заорала что-то об изменах, о любовницах, о том, что она подаст на развод. Сынмин не слушал. Он смотрел на своих детей и боялся снова увидеть демонов. Кайл выбежал из комнаты, толкнув дверь так, что она ударилась о стену. Стэн пошёл следом — медленно, бесшумно. Сынмин смотрел ему вслед, и вдруг демон вернулся. Маленький, приземистый, с огромной головой и пустыми глазницами. — Папа, — сказал демон голосом Стэна. Сынмин не выдержал. Он замахнулся и ударил демона по лицу. Рука врезалась в что-то твёрдое — скулу, нос, кость. Демон охнул — по-человечески. И пропал. Перед Сынмином стоял Стэн. Настоящий. С разбитой губой и кровью, которая текла из носа. Сынмин смотрел на свою руку. Она только что ударила сына. — Стэн, — прошептал он. — Стэн, прости. Я не хотел. Стэн стоял, не двигаясь. Глаза его были пустыми — не от боли, от привычки. Он поджал губы, шмыгнул разбитым носом. — Ничего, — сказал он. Голос ровный, без эмоций. — Стэн, я... — Я сказал: ничего. Он отвернулся и вышел. Его шаги затихли в коридоре. Сынмин смотрел ему вслед. В руке всё ещё пульсировала боль — чужая, своя, не разобрать. — Ты что творишь?! — заорала Аманда. — Ты ударил ребёнка! Своего собственного сына! Она подошла и влепила ему пощёчину — хлёстко, со всей силы. Голова Сынмина дёрнулась в сторону, на щеке выступило красное пятно. — Ты больной! — кричала она. — Ты псих! Я заберу детей, ты слышишь? Заберу и уеду в Америку! Сынмин не отвечал. Он поднялся, прошёл мимо Аманды, вышел в коридор. Стэна не было — он ушёл в машину. Кайла не было — убежал следом. Сынмин зашёл в ванную комнату. Запер дверь. Прислонился к стене — холодный кафель обжёг спину через рубашку. — Ты сошёл с ума, — сказал он своему отражению в зеркале. — Ты ударил сына. Ты видел демонов. Ты режешь себя. Ты сошёл с ума. Отражение кивнуло. — Да, — сказало оно. — Ты сошёл. Дом Сынмина. Ночь. Он стоял на балконе уже больше часа. За стеклянной дверью спальни Аманда наконец замолчала — уснула после трёх часов криков, слёз и битья посуды. За другой дверью — дети. Кайл, наверное, опять играл в телефоне, хотя Сынмин просил выключать его в десять. Стэн, наверное, лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, как всегда, когда не мог уснуть. Было холодно. Осень вступила в свои права — ночью температура падала почти до нуля, ветер гнал по балкону сухие листья, которые нанесло с соседних деревьев. Сынмин курил. Он не курил уже три года — бросил, когда Стэн начал кашлять по ночам. Но сегодня ему было нужно. Сегодня был тот день. В правой руке — сигарета, тонкая, белая, с оранжевым огоньком на конце. В левой — телефон, тёмный экран, ни одного пропущенного. За час он успел выкурить четыре сигареты. Пальцы замёрзли, щипало кожу, но он не уходил. Он смотрел на дома напротив. Окна горели — одни, другие, третьи. Считал. Один — семья с двумя детьми, он знал, потому что видел их утром: отец уезжал на работу в семь, мать выгуливала собаку в восемь. Два — старик, который жил один. Сынмин никогда не видел его гостей. Только свет в гостиной до полуночи и телевизор, который работал фоном. Три — молодая пара. Они часто ссорились — крики были слышны даже через закрытые окна. Но сегодня у них было тихо. Может, помирились. Может, разошлись. Четыре. Пять. Шесть. Сынмин считал, потому что это отвлекало. Голова переставала шуметь, когда он думал о чужой жизни. Чужая жизнь была проще. В чужой жизни не было Аманды, которая кричит из-за немытой посуды. Не было Кайла, который дерётся в школе. Не было Стэна, который смотрит пустыми глазами. Не было рук, изрезанных в мясо. Не было демонов в отражении. Семь. Восемь. Девять. Сегодня днём он ударил Стэна. Ударил по лицу — за то, что принял его за демона. Стэн не плакал. Только поджал губы и вытер кровь с разбитого носа рукавом. — Прости, — сказал Сынмин. — Ничего, — ответил он. Сынмин не пошёл за ним. Потому что боялся. Боялся, что снова увидит демона. Боялся, что снова ударит. Боялся, что в следующий раз Стэн не встанет. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Он затянулся — глубоко, до кашля. Дым обжёг лёгкие, голова закружилась. Хорошо. Плохо. Никак. В доме напротив кто-то задернул шторы. Свет погас. Сынмин потерял одно окно из виду. Теперь нужно было считать заново. Он уже хотел начать, когда телефон завибрировал. Экран засветился. Имя: Хан Хенджун. Сынмин смотрел на телефон. Не отвечал. Сигарета догорала, пепел упал на перила, рассыпался серым порошком. Первый гудок. Второй. «Может, не брать», — подумал он. Он не хотел ни с кем разговаривать. Не хотел объяснять, почему он на балконе в час ночи. Не хотел врать, что всё нормально. Потому что нормально не было. Не было уже давно. Может, никогда не было. Третий гудок. Четвёртый. Он взял трубку. — Алло, — сказал он. Голос был хриплым — от дыма, от холода, от тишины. Тишина в ответ. Сынмин слышал дыхание Хенджуна — ровное, спокойное. Но не спокойное. Слишком ровное. Слишком контролируемое. Так дышат, когда сжимают зубы, чтобы не закричать. — Ты на балконе, — сказал Хенджун. Не вопрос — утверждение. — Откуда ты знаешь? — Ветер. Слышно. Сынмин усмехнулся. Хенджун всегда замечал детали. Это делало его хорошим хирургом. И плохим человеком. — Куришь? — спросил Хенджун. — Да. — Ты бросил. — Сегодня не бросил. Снова тишина. Сынмин докурил сигарету, затушил о перила, отбросил в сторону. Окурок упал вниз, в темноту, на газон. — Сынмин, — сказал Хенджун. Сынмин ждал. Что-то было в голосе Хенджуна. Что-то, чего он никогда раньше не слышал. Не приказ. Не требование. Не насмешку. Что-то другое. Что-то, от чего у Сынмина замерло сердце. — Ты один? — спросил Хенджун. — Аманда спит. Дети тоже. Наверное. — Ты не знаешь? — Я не проверял. — Сынмин. — Что? Хенджун молчал. Сынмин слышал, как он дышит. Как где-то на заднем плане пикает медицинский прибор — кардиомонитор. Один звук. Ритмичный. Равнодушный. — Ты в больнице? — спросил Сынмин. — Да. — Поздно. — Знаю. Сынмин ждал. Он знал Хенджуна восемь лет. Если тот звонит в час ночи, молчит и не бросает трубку — значит, случилось что-то серьёзное. Что-то, для чего у Хенджуна нет слов. А если у Хенджуна нет слов, значит, катастрофа. Он сжал перила балкона. Металл был холодным — он не чувствовал. Руки замерзли, пальцы онемели. — Хан, — сказал Сынмин. — Говори. И Хенджун сказал. — Приезжай, пожалуйста, в больницу. Я не могу оперировать собственную дочь. Одно предложение. Пять секунд. Сынмин замер. Телефон выпал из руки, ударился о перила, отскочил, упал на бетонный пол балкона. Экран треснул, но не погас. Сынмин смотрел на него. На имя Хенджуна. На чёрный шрифт на белом фоне. Ветер дул в лицо. Холодный. Колючий. Он не знал, что случилось с дочерью Хенджуна. Не знал, почему она в больнице. Не знал, насколько это серьёзно. Не знал, успеет ли он. Не знал, сможет ли помочь. Он знал только одно: Хенджун, который никогда ни о чём не просил, только что попросил его. Хенджун, который никогда не говорил «пожалуйста», сказал «пожалуйста». Хенджун, который оперировал собственную жену и не дрогнул, не смог взять в руки скальпель ради дочери. Сынмин поднял телефон. Экран всё ещё светился. Вызов не прервался. Он поднёс трубку к уху. — Сынмин? — Голос Хенджуна был тихим. Почти умоляющим. — Ты здесь? Сынмин открыл рот. И не сказал ничего. Потому что у него не было слов. Глава закончилась.