Как получить любовь садиста?

Сохён возвращалась домой поздно. Восемь часов вечера. Темно хоть глаз выколи. Улица была пустой — фонари горели через один, скамейки пустовали, в окнах соседних домов горел свет, но ни одного человека на тротуаре. Она шла быстрым шагом, сжимая в кармане телефон, в наушниках играла музыка — громкая, агрессивная, чтобы заглушить мысли. Мысли были громче. «Он снова не пришёл. Обещал, что будет сегодня дома пораньше. Опять операция. Опять пациент важнее. Опять я одна». Она свернула за угол, вошла в арку между домами. Здесь было ещё темнее — лампы не горели, только луна освещала мокрый асфальт после недавнего дождя. — Девочка, — раздался голос из темноты. Сохён вздрогнула. Остановилась. — Тебя как зовут? Она не ответила. Сделала шаг назад. Из тени вышла фигура — мужчина в тёмной одежде, с капюшоном, натянутым на лицо. В руке он держал нож — длинный, кухонный, с лезвием, которое блестело в свете луны. — Кошелёк, — сказал он. — Телефон. Давай быстро. Сохён смотрела на нож. В голове было пусто. Ни страха, ни паники — только усталость. Огромная, всепоглощающая усталость от жизни, которая шла не так. — У меня ничего нет, — сказала она. Голос был ровным, спокойным. — Врёшь. — Не вру. Мужчина шагнул ближе. Сохён не двигалась. — Ты красивая, — сказал он. — Жалко будет портить такую красоту. Она усмехнулась. Горько, надрывно. — Плевать. Мужчина замахнулся. Удар пришёлся в живот. Лезвие вошло в тело — глубоко, легко, как в масло. Сохён не закричала — только выдохнула громко, удивлённо, будто её толкнули в спину. — Ах, — сказала она. — Вот как. Кровь потекла сразу — тёмная, горячая, пропитала школьную форму, побежала по ногам, на асфальт. Мужчина выдернул нож. Посмотрел на окровавленное лезвие. Потом на девочку. — Не везёт тебе, — сказал он. — Не везёт. Он развернулся и побежал. Кроссовки зашлёпали по лужам, скрылись за углом. Сохён стояла, прижимая руки к животу. Кровь текла сквозь пальцы. Ноги подкашивались. — Не везёт, — повторила она. Сделала шаг. Второй. Кровь заливала тротуар. Она пошла не домой — в другую сторону. К той высотке, где была сломана дверь на крышу. Где можно было смотреть на город. Подъезд был тёмным. Лифт не работал — как всегда. Сохён пошла пешком. Двенадцать этажей. Ступенька за ступенькой. Кровь капала на бетон, оставляя дорожку — кто-то обязательно заметит завтра утром. Кто-то вызовет полицию. Но Сохён уже не волновало. На десятом этаже она остановилась. Голова кружилась, в глазах темнело. Она прислонилась к стене, перевела дыхание. Руки были красными — до локтей. — Ещё два этажа, — сказала она себе. — Ещё два. Она пошла дальше. Дверь на крышу открылась монеткой — защёлка была сломана уже три года. Отец обещал пожаловаться в управляющую компанию. Отец много чего обещал. Сохён стояла на краю крыши. Ветер трепал её волосы, бросал в лицо, заставлял жмуриться. Под ногами — шершавый бетон, покрытый мхом. Кровь всё ещё текла — медленнее, чем внизу, но не останавливалась. Она чувствовала, как жизнь покидает её — капля за каплей, секунда за секундой. — Красиво, — сказала она, глядя на город. Огни, машины, люди, которые живут свои жизни — не зная, что здесь, на краю крыши, стоит девочка, которую сегодня пырнули ножом. Которая истекает кровью. Которая не хочет больше жить. Она посмотрела вниз. Двенадцать этажей. Асфальт. Деревья. Машины. — Мама, — сказала она. — Я иду к тебе. И шагнула в пустоту. Полет длился несколько секунд. Сохён успела подумать о странных вещах: о том, что не доела мороженое вчера, о том, что не сказала учительнице спасибо за хорошую оценку, о том, что в рюкзаке остался дневник, который она вела три года. О том, что отец, наверное, даже не заметит её отсутствия. — Прости, — прошептала она. Удар. Хенджун сидел в своём кабинете, когда зазвонил телефон. На часах было 11:47 вечера. Он не спал уже вторые сутки — разбирал документы, готовился к утренней операции, пил кофе, смотрел в окно на тёмное небо. Сохён не ответила на его сообщение — «Сегодня буду поздно. Не жди». Он не удивился. Она не отвечала уже неделю. Месяц. Год. — Хан Хенджун-ши, — голос дежурного врача из приёмного покоя был напряжённым, дрожал. — У нас экстренный пациент. Ваша дочь. Хан Сохён. Ножевое ранение брюшной полости, падение с высоты. Состояние критическое. Хенджун замер. Кофе выпал из руки — чашка разбилась о пол, обжигающая жидкость залила брюки, но он не почувствовал. — Что? — Она в операционной. Давление тридцать на двадцать. Кровопотеря больше двух литров. Нужно срочно оперировать. Хенджун уже бежал по коридору. Операционная номер семь горела всеми лампами. Хенджун влетел туда, не помыв руки, не надев перчатки — его остановил дежурный хирург, схватив за локоть. — Хан Хенджун-ши, вы не можете. Это правила. — К чёрту правила! — закричал Хенджун. — Это моя дочь! — Тем более. Вы не можете оперировать родственников. Хенджун вырвал локоть. Подошёл к столу. Посмотрел на Сохён. Она лежала бледная, холодная, с закрытыми глазами. Лицо её было спокойным — таким спокойным, каким оно не было никогда при жизни. Вокруг неё — медсёстры, анестезиолог, аппараты, пищащие мониторы. Кровь заливала операционное поле — тёмная, густая, почти чёрная. — Что с ней? — спросил Хенджун. — Ножевое ранение, проникающее, — ответил хирург. — Повреждена селезёнка и левая доля печени. Плюс падение с высоты — перелом основания черепа, множественные переломы рёбер, разрыв лёгкого, внутреннее кровотечение в грудной полости. — Кто её оперирует? — Я. — Отойдите. — Хан Хенджун-ши... — Я сказал — отойдите! Хенджун оттолкнул хирурга, встал к столу. Натянул перчатки, халат, маску. — Скальпель, — сказал он. Операция началась в 11:57 вечера. Хенджун работал быстро, как никогда — разрезал, перевязывал, зашивал. Но его руки дрожали. Мелко, ритмично, как в тот день, когда он вонзил скальпель в печень пациентки. Как в тот день, когда сорвал ноготь в кабинете. Как в тот день, когда стоял на коленях перед Сынмином и просил пощады. Он не мог остановить дрожь. Сынмин вбежал в операционную через пять минут после начала. Он был дома. Не раздумывая, выскочил на улицу в чём был — в свитере, в домашних штанах, не переодевшись. — Хан, — сказал он, подходя к столу. — Я здесь. — Ассистируй, — ответил Хенджун, не поднимая головы. Сынмин встал напротив. Подавал инструменты, держал зеркало, вытирал кровь. Его руки не дрожали. Он заставлял себя быть спокойным — ради Хенджуна, ради Сохён, ради себя. Они работали молча. Только звуки инструментов, писк мониторов, команды анестезиолога. — Давление сорок на двадцать. — Адреналин. — Переливание, третий пакет. Хенджун наложил зажим на селезёночную артерию — с первого раза, правильно. Удалил селезёнку. Зашил печень. Проверил гемостаз. Всё было правильно. Всё было идеально. — Пульс? — Нитевидный. — Ещё адреналин. — Не помогает. — Дефибриллятор. Хенджун работал как машина — холодно, чётко, безжалостно. Но руки его дрожали. И Сынмин видел это. — Хан, — тихо сказал он. — Ты можешь отдохнуть. — Я не устал. — Ты дрожишь. — Я всегда дрожу. — Ты не всегда дрожишь. Ты дрожишь, когда боишься. Хенджун поднял голову. Посмотрел на Сынмина поверх маски. Глаза его были красными — не от слёз, от бессонницы и боли. — Я боюсь, — сказал он. — Я боюсь, что она умрёт. Операция шла уже восемь часов. Хенджун не отходил от стола ни на минуту. Не пил, не ел, не садился. Он зашил печень, ушил диафрагму, восстановил повреждённые сосуды. Нейрохирург, вызванный экстренно, провел трепанацию — снял осколки черепа, убрал гематому, зашил твёрдую мозговую оболочку. — Давление поднимается, — сказал анестезиолог. — Семьдесят на сорок. — Мало, — ответил Хенджун. — Пятый пакет крови. — Продолжаем. Хенджун наложил последний шов на кожу. Рана была закрыта, кровотечение остановлено. Но Сохён не просыпалась. — Сердцебиение? — спросил он. — Слабое, но есть. — Отключаем наркоз. Пусть просыпается сама. Они ждали. Десять минут. Двадцать. Тридцать. Сохён не просыпалась. — Давление падает, — сказал анестезиолог. — Сорок на двадцать. — Адреналин. — Вводили. — Ещё. — Хан Хенджун-ши, не поможет. — Я сказал — ещё! Сынмин положил руку ему на плечо. — Хан, — сказал он. — Остановись. — Не могу. — Ты сделал всё, что мог. — Не всё! — Хенджун вырвал плечо. — Я могу ещё! Я могу... Он не договорил. Монитор замигал, запищал — длинным, непрерывным звуком. Плоская линия. Хенджун стоял, сжимая край стола. Пальцы его побелели. Маска сползла на подбородок. Глаза были пустыми. — Объявляю время смерти, — сказал анестезиолог. — 7:23 утра. Тишина. Медсёстры опустили инструменты. Нейрохирург покачал головой и вышел. Кто-то заплакал — одна из медсестёр, молодая, с добрым лицом. Хенджун не двигался. — Хан, — Сынмин подошёл к нему. — Хан, посмотри на меня. Хенджун не слышал. Он смотрел на Сохён — на её бледное лицо, на закрытые глаза, на руки, сложенные на груди. — Отвезите тело в морг, — сказал он медсёстрам. Голос его был ровным, как сталь. Он снял перчатки. Кинул их в контейнер. Снял халат, маску, шапочку. И вышел из операционной. Сынмин пошёл за ним. Хенджун шёл по коридору, не глядя по сторонам. Шёл быстро, почти бежал. Сынмин едва поспевал. — Хенджун, остановись. Хенджун не слышал. — Хан! Сынмин догнал его, схватил за плечо, развернул к себе. И увидел лицо человека, который только что потерял всё. Глаза Хенджуна были сухими — ни слезинки. Но в них была такая пустота, что Сынмин испугался. — Отпусти, — сказал Хенджун. — Нет. — Отпусти, я сказал. — Ты сейчас не должен быть один. — Я всегда один. Хенджун вырвал плечо, зашёл в заброшенную операционную — ту самую, где они уже были. Ту самую, где Сынмин впервые ударил его, где они впервые потеряли контроль, где всё началось. Он закрыл дверь. Прислонился к стене. И закричал. Это был не крик — это был вой. Звук, который не мог издавать человек. Низкий, гортанный, рвущийся из самой глубины, из того места, где прячется боль, которую нельзя вылечить. Хенджун кричал так, что стены дрожали, что лампы мигали, что за дверью остановились медсёстры, не решаясь войти. Сынмин стоял в двух шагах и смотрел. Хенджун бился головой о стену. Раз. Два. Три. На третьем ударе на обоях показалась кровь — тонкая алая струйка потекла по лбу, смешиваясь со слезами, которых не было. — Хан, не надо. — Она умерла, — прохрипел Хенджун. — Моя дочь умерла. — Я знаю. — Она умерла на моём столе. Под моим скальпелем. Я не смог её спасти. — Ты сделал всё, что мог. — Не всё! — Хенджун ударил кулаком в стену — так, что штукатурка треснула, и из трещины посыпалась пыль. — Я мог прийти раньше! Мог забрать её из школы! Мог быть дома, когда она вернулась! Мог не пускать её одну! Мог... мог... Он сполз по стене на пол. Сел на корточки, обхватив голову руками. Плечи его дрожали. — Кто-то пырнул её ножом, — сказал Сынмин. Хенджун молчал. — Кто-то пырнул твою дочь, и она упала с крыши. Это не самоубийство, Хан. Это убийство. — Неважно, — прошептал Хенджун. — Важно. Ты должен найти того, кто это сделал. — Мне всё равно. — Не всё равно. Ты не можешь сдаться. — Я убил её, — сказал Хенджун. — Я убил её так же, как убил её мать. — Ты не убивал. — Я оперировал жену — она умерла. Я не уследил за дочерью — её убили. Я проклят. Всё, к чему я прикасаюсь, умирает. Сынмин опустился рядом. Положил руку ему на спину. — Ты не проклят. Ты человек. — Я монстр. — Ты хирург, который потерял пациентку. Это случается с каждым. — Это была не пациентка. Это была моя дочь. Хенджун поднял голову. Глаза его были красными, опухшими. По щекам текли слёзы — впервые за много лет. — Я убью себя, — сказал он. — Я не могу жить с этим. Сынмин схватил его за плечи, прижал к стене. — Не смей, — сказал он. Голос его был жёстким, как лезвие. — Не смей даже думать об этом. — Пусти. — Нет. — Ты не понимаешь. — Я понимаю. Ты потерял дочь. Но ты не потерял себя. Ты не потерял меня. Ты не потерял работу, не потерял руки, не потерял рассудок. — Моя дочь мертва! — И это такая же рана, как у других пациентов! — Сынмин встряхнул его. — Ты лечишь людей. Ты спасаешь жизни. Иногда — не спасаешь. Это больно. Это невыносимо. Но это не повод убивать себя. — Я не хочу жить, — прошептал Хенджун. — А я хочу, чтобы ты жил. — Зачем? Чтобы мучиться? — Чтобы найти того, кто это сделал. Хенджун замолчал. Сынмин видел, как в его глазах что-то меняется — пустота постепенно заполняется чем-то другим. Злостью. Жаждой мести. — Кто-то пырнул её ножом, — повторил Сынмин. — Кто-то довёл её до того, что она вышла на крышу. Ты должен знать. Ты должен найти. — Я найду, — сказал Хенджун. Голос его стал твёрже. — Я убью его. — Не убьёшь. Ты сдашь его полиции. — Я убью. — Хан. — Я убью его своими руками. Они смотрели друг на друга. Сынмин видел в глазах Хенджуна бездну. Но теперь в бездне горел огонь. Огонь, который мог сжечь всё вокруг. — Не оставляй меня, — сказал Хенджун. — Не оставлю. Они встали. Хенджун опирался на Сынмина — ноги не держали. Сынмин почти нёс его. Вдвоём они дошли до кабинета. Хенджун сел в кресло. Сынмин налил воды, подал. — Пей. Хенджун выпил. Поставил стакан на стол. — Я убью себя, — повторил он. Но голос его был слабее. Сынмин выхватил стакан, швырнул о стену. Стекло разлетелось вдребезги. — Прекрати! — закричал он. — Прекрати это говорить! — А что мне делать? Жить? Смотреть в потолок и вспоминать, как она умирала? — Да! Жить! Смотреть в потолок! Вспоминать! Плакать! Но не умирать! Хенджун встал. Шагнул к Сынмину. В его глазах горело что-то дикое, неконтролируемое. — Ты не понимаешь, — сказал он. — Я понимаю больше, чем ты думаешь. — Ты не понимаешь, что значит потерять ребёнка. — Потерять ребёнка — это потерять частицу себя. Но не всего себя. — Сынмин шагнул навстречу. — У тебя есть ты. Есть я. Есть работа. Есть пациенты, которые ждут. Ты не можешь умереть. Хенджун замахнулся. Удар пришёлся в челюсть. Сынмин не ожидал — голова дёрнулась в сторону, во рту появился привкус крови. — Ты... — начал он. — Заткнись! — закричал Хенджун. — Ты не знаешь, каково это! Ты не терял дочь! У тебя сыновья! Живые! Здоровые! А у меня... у меня ничего! Он ударил снова — в плечо. Сынмин перехватил его руку, но Хенджун вырвался, ударил в корпус, в грудь, в живот. Удары были хаотичными, нервозными — не профессиональными, не холодными. Ударами человека, который сошёл с ума от горя. — Остановись, — сказал Сынмин. — Не говори мне, что делать! Хенджун бросился на него, сбил с ног. Они упали на пол — Сынмин на спину, Хенджун сверху. Хенджун занёс кулак для удара в лицо, но Сынмин перехватил его руку, вывернул, перекатился — и оказался сверху. — Хватит! — крикнул он. — Нет! Хенджун рванулся, сбросил его, ударил головой в переносицу. Сынмин закричал от боли — кровь хлынула из носа, залила лицо, губы, подбородок. Он отшатнулся, но Хенджун не остановился. Он бил и бил — в плечи, в грудь, в бока, везде, куда доставал. Сынмин защищался — блокировал удары, уклонялся, пытался перехватить инициативу. Но Хенджун был сильнее — не физически, одержимостью. Силой отчаяния. Силой того, кому нечего терять. — Я убью тебя, — прохрипел Хенджун. — Ты не понимаешь. Я убью тебя и себя. — Не убьёшь. Сынмин перехватил его руку, резко дёрнул на себя, выворачивая локоть. Хенджун закричал, но не отпустил. Он вцепился свободной рукой в лицо Сынмина — пальцами, ногтями, пытаясь попасть в глаза. — Пусти! — заорал Хенджун. — Успокойся! — Не могу! Они катались по полу, ударяясь о мебель, о стены. Кровь заливала лица, халаты, пол. Кто-то из них разбил лампу — осколки разлетелись по кабинету, засверкали под светом уличных фонарей. Сынмин оказался сверху. Он прижал Хенджуна к полу, схватил за запястья, зафиксировал. Хенджун бился, пытаясь вырваться. — Хан! Прекрати! — Не прекращу! Хенджун рванулся так сильно, что Сынмин потерял равновесие. Они перекатились — и голова Хенджуна ударилась о ножку стола. Он замер на секунду, глаза его закатились — и в этот момент Сынмин, пытаясь перехватить его, случайно наткнулся пальцем на что-то острое. Осколок лампы. Он лежал на полу, острый, как лезвие, залитый кровью. Сынмин не успел отдёрнуть руку. Его палец скользнул по осколку — и осколок вошёл прямо в глаз Хенджуна. Сначала была тишина. Абсолютная. Никто не дышал. Даже ветер за окном затих. Даже сердце, казалось, остановилось. Потом Хенджун закричал. Это был не тот крик, что минуту назад — не крик ярости, не крик отчаяния. Это был крик боли — чистой, неразбавленной, первобытной. Крик, который вырывается из самого нутра, когда тело не может больше терпеть. Сынмин отшатнулся, отполз в сторону. Посмотрел на свою руку — палец был в крови. В чужой крови. Глазной. — Хан, — прошептал он. — Хан, прости, я не хотел... Хенджун лежал на полу, прижимая ладонь к лицу. Кровь текла сквозь пальцы — тёмная, густая, пульсирующая. Она заливала щёку, шею, воротник рубашки, пол. Он не кричал больше — он стонал. Тихо, протяжно, как раненое животное. — Хан, — Сынмин подполз к нему, отвёл руку. — Дай посмотреть. Под ладонью было месиво. Глазное яблоко лопнуло, стекловидное тело вытекало на щёку, радужка расплылась, зрачок исчез. Осколок вошёл глубоко — не снаружи, изнутри? Сынмин не понимал. Он видел только кровь, боль, разрушение. Белок стал красным, зрачок — белым. Веко было разорвано, ресницы выдраны. — Нужно в операционную, — сказал он. — Срочно. — Не надо, — прошептал Хенджун. — Не надо. — Хан, ты потеряешь глаз! — Пусть. Сынмин схватил его за воротник, притянул к себе. — Ты не умрёшь! — закричал он. — Ты не потеряешь глаз! Я зашью! Я вылечу! Ты будешь видеть! — Не хочу, — Хенджун смотрел на него одним глазом — здоровым, красным, полным слёз. — Я не хочу видеть мир, в котором нет моей дочери. Сынмин замер. Кровь Хенджуна капала на его руки, на халат, на пол. В кабинете было темно — лампа разбита, светит только уличный фонарь за окном, бросая на пол жёлтые полосы. — Хан, — сказал он. — Посмотри на меня. Хенджун посмотрел. — Твоя дочь умерла. Это страшно. Это несправедливо. Это больно. Но ты не можешь умереть вместе с ней. — Почему? — Потому что я не дам. Сынмин отпустил его воротник. Взял со стола скальпель — тот самый, который лежал там ещё со вчерашнего дня. Чистый, острый, стерильный. Пластиковая рукоятка блеснула в свете фонаря. — Убей меня, — сказал Хенджун. — Пожалуйста. Убей. — Нет. — Ты можешь. Ты сильный. Ты сделаешь это быстро. — Я сказал: нет. — Тогда я убью себя сам. — Не дам. Сынмин замахнулся скальпелем. Хенджун закрыл здоровый глаз, ожидая удара. Он ждал смерти. Он хотел смерти. Лезвие вошло в плечо. Неглубоко — в дельтовидную мышцу, не задевая крупные сосуды. Профессионально. Аккуратно. Больно. Хенджун застонал — не от боли, от удовольствия. Открыл глаз. — Ещё, — прошептал он. — Зачем? — Чтобы чувствовать. Чтобы знать, что я живу. — Ты живёшь, когда дышишь. А не когда страдаешь. — Я живу, когда страдаю. Сынмин вытащил скальпель. Кровь хлынула из раны — яркая, алая, живая. Хенджун улыбался — разбитыми губами, с заплаканными глазами, с лопнувшим глазным яблоком. Улыбался, как псих. Как человек, который нашёл то, что искал. — Ещё, — повторил он. Сынмин ударил снова — в плечо, рядом с первым порезом. Хенджун выгнулся дугой, застонал, вцепился пальцами в пол. — Ещё. Третий удар. Четвёртый. — Почему тебе это нравится? — спросил Сынмин. Голос его дрожал. — Потому что это делаешь ты. Сынмин отложил скальпель. Посмотрел на свои руки — в крови, на Хенджуна — в крови, на пол — в крови. Весь мир был в крови. — Ты не умрёшь, — сказал он. — Я не хочу жить. — А я хочу, чтобы ты жил. — Зачем? Чтобы мучиться? — Чтобы любить. Хенджун поднял голову. Посмотрел на Сынмина одним глазом — живым, горячим, мокрым. — Я больше не могу любить. У меня ничего не осталось. — У тебя есть я. Сынмин взял его за подбородок, заставил смотреть прямо. — Ты будешь жить. Ты будешь работать. Ты будешь оперировать. Ты будешь делать это ради неё. Потому что она не хотела бы, чтобы ты сдался. — Она ненавидела меня, — прошептал Хенджун. — Нет. Она хотела, чтобы ты её заметил. А ты был слеп. — Теперь я слеп физически. — Но не душевно. Сынмин наклонился и поцеловал его. В губы. Солёные от крови, слёз, пота. — Я люблю тебя, — сказал он. — Живи. Хенджун закрыл здоровый глаз. Руки его обвились вокруг Сынмина, притянули ближе. — Живи, — повторил Сынмин. — Попробую, — ответил Хенджун. Они сидели на полу, в крови, в слезах, в осколках. За окном светало — серое ноябрьское утро вступало в свои права, разгоняя тьму. Где-то внизу запели птицы, залаяла собака, проехала машина. Жизнь продолжалась — несмотря ни на что. Хенджун сжимал руку Сынмина. Сынмин сжимал его руку в ответ. — Что мы будем делать? — спросил Хенджун. — Искать того, кто это сделал. — А потом? — Потом — жить. — Легко сказать. — Легче сделать. Они замолчали. Хенджун смотрел в окно, на светлеющее небо. Сынмин смотрел на него. — У тебя глаз, — сказал он. — Нужно срочно в операционную. Может быть, ещё не поздно. — Не поздно, — ответил Хенджун. — У нас есть время. — Откуда ты знаешь? — Я главный врач. Я могу ждать сколько захочу. Сынмин усмехнулся. Впервые за много часов. — Пошли, — сказал он, поднимаясь. — Я сам тебя прооперирую. — Ты умеешь? — Научусь. Хенджун поднялся, опираясь на него. Они вышли из кабинета. В коридоре было пусто — только медсёстры в конце коридора смотрели на них с ужасом. — Вызовите операционную, — сказал Сынмин. — И приготовьте офтальмологический набор. Операция длилась три часа. Сынмин оперировал один — впервые в жизни. Хенджун лежал на столе под местной анестезией — ему не дали общий наркоз, потому что нужно было сохранить сознание. — Ты справишься, — сказал Хенджун. — Я никогда не делал операций на глазах. — Первый раз всегда страшно. — Как ты себя чувствуешь? — Как будто мне выкололи глаз. — Не смешно. — А я и не смеюсь. Сынмин работал аккуратно, медленно, боясь ошибиться. Он удалил осколки, зашил разорванное веко, удалил повреждённый глаз — спасти его было невозможно. Он поставил имплант — временный, пластиковый, чтобы сохранить форму глазницы. — Готово, — сказал он через три часа. — Ты теперь киборг. — Забавно, — ответил Хенджун. — У меня никогда не было протеза. — Первый раз всегда страшно. — Ты уже говорил. — Повторю, если надо. Сынмин наложил повязку. Аккуратно, ровно. — Носи неделю. Не снимай. Через месяц поставим нормальный протез. Будешь как новый. — Я никогда не буду новым. — Знаю. Но будешь живым. Хенджун сел. Посмотрел на Сынмина одним глазом. — Спасибо, — сказал он. — Не за что. — Ты спас мне жизнь. Дважды. — Считай. Они смотрели друг на друга. В операционной было тихо — только аппараты пищали, где-то за стеной кричал ребёнок. — Я найду его, — сказал Хенджун. — Того, кто это сделал. — Мы найдём. — Ты поможешь? — Всегда. Хенджун кивнул. Встал. Сынмин подхватил его под локоть. — Пойдём, — сказал он. — Я провожу тебя домой. — У меня нет дома. — Будет. Они вышли из операционной. За окном вставало солнце.