Как получить любовь садиста?

Сынмин стоял на коленях. Колени упирались в холодный кафель — тот самый, который минуту назад был залит кровью, а теперь только влажный, липкий, с красными разводами, которые не смывались до конца. Он смотрел в пол, в белую плитку с серыми прожилками, и видел там трещины. Трещины, похожие на молнии. На шрамы. На линии разлома. Желудок сжался — резко, спазматически, выворачиваясь наизнанку. Сынмин наклонился ниже, и его вырвало. Снова. В который раз. Жёлтая жидкость, смешанная с кровью — из ран на руках, из разбитой губы, из порезанного нёба, когда он вгрызался в шерсть, которой не было. Он кашлял, давился, сжимал пальцами край унитаза — холодный, скользкий, чужой. — Тш-ш-ш, — сказал Хенджун. Голос его был тихим, но в этой тишине — громким. Он сидел рядом. На полу. Прислонившись спиной к стене. Бледный, как бумага, с повязкой, съехавшей набекрень, с глазом — единственным, живым — который смотрел на Сынмина и не моргал. Ему самому было плохо. Голова кружилась. Тошнота подкатывала к горлу каждый раз, когда он двигался. Но он не двигался. Сидел, вытянув ноги, и смотрел. — Всё хорошо, — сказал он. Голос дрожал. Не от страха — от слабости. От сотрясения. От того, что он сам едва держался. Сынмин вытер рот тыльной стороной ладони. Кровь, слюна, жёлчь. Вкус металла и горечи. Он дрожал — крупно, ритмично, как в лихорадке. Зубы стучали. Плечи ходили ходуном. — Мне плохо, — прошептал он. — Я вижу. — Я не могу остановиться. — Я знаю. — Я болен. Я знаю, что я болен. Я болен, я болен, я болен. Слова срывались с губ, как пули, как осколки, как лезвия. Он говорил их снова и снова, нанизывая одну на другую, как бусы на нитку. Болен. Болен. Болен. Он посмотрел на свои руки. На порезы — свежие, глубокие, из которых всё ещё текла кровь. Не сильно — тонкими струйками, но постоянно. Кровь капала на пол, смешиваясь с водой, с желчью, с остатками того, чего не было. Кот. Кот, которого он убил. Кот, которого он съел. — Я убил кота, — сказал он. — Ты не убивал кота, — ответил Хенджун. — Ты нарезал курицу. Я видел. На столе лежала курица. — Нет, это был кот. — Это была курица. Ты хотел приготовить ужин. — Я помню шерсть. — Это были перья. — Я помню кровь. — Кровь была от твоих рук. — Я помню, как ел… — Ты ничего не ел. Ты резал курицу, порезал руки, потерял много крови, и тебе показалось. Галлюцинация. Сынмин смотрел на него. На бледное лицо. На повязку. На глаз — спокойный, уверенный. — Ты врёшь, — сказал он. — Я говорю правду. — Чтобы успокоить меня. — Чтобы ты не сошёл с ума окончательно. — Я уже сошёл. — Нет. Ты на грани. Но ты ещё здесь. Сынмин опустил голову. Плечи его дрожали. Всё тело дрожало — как в лихорадке, как в припадке. Зубы стучали. Он сжал челюсть — зубы заскрипели. Противно, тошнотворно. Он поднёс руки к лицу. Посмотрел на порезы. Они были глубокими — он дошёл до жира в некоторых местах. Белое, жёлтое, с красными прожилками. Сырое мясо. Его собственное мясо. — Не смотри, — сказал Хенджун. — Я должен. — Не должен. — Я должен видеть, что я сделал с собой. — Ты должен лечить раны, а не рассматривать их. — Не могу. Боюсь. — Чего? — Что увижу там что-то ещё. Хенджун молчал. Сынмин провёл пальцами по краю раны. Кожа разошлась, обнажая мышцу. Кровь выступила снова — свежая, алая, горячая. Он нажал сильнее — пальцы вошли в рану, раздвинули края, коснулись того, что было внутри. Мышца дёрнулась. Сынмин застонал. — Не надо, — сказал Хенджун. — Не трогай. — Мне нужно. — Зачем? — Чтобы почувствовать. — Что? — Что я ещё живой. — Ты живой, Сынмин. Ты здесь. Ты со мной. Ты живёшь. Сынмин убрал пальцы. Кровь текла сильнее. Он сжал руку — кровь сочилась сквозь пальцы, капала на пол. — Я сошёл с ума, — сказал он. — Нет. — Да. Я вижу то, чего нет. Я делаю то, о чём не помню. Я ем то, чего не существует. Я — сумасшедший. — Ты — человек с психическим расстройством. — Это одно и то же. — Нет. Сумасшествие — это когда нет надежды. А надежда есть. — Какая? — Я с тобой. Сынмин посмотрел на него. Глаза его были красными — не от слёз, от лопнувших сосудов. Белки налились кровью. Казалось, он плачет кровью. — Как давно ты видишь галлюцинации? — спросил Хенджун. Сынмин молчал. — Как давно, Сынмин? — Месяц, — прошептал он. — Больше месяца? — Да. — Два? — Да. — Три? — Не знаю. Я потерял счёт. — Когда это началось? — Когда ты ушёл. — Куда? — К матери. В тюрьму. От меня. — Я вернулся. — Ты вернулся, но я уже сломался. Хенджун опустил голову. — Это я виноват, — сказал он. — Нет. — Да. Я оставил тебя. Я думал, ты справишься. Я не знал, что ты болен. — Я сам не знал. — А теперь знаешь. — Теперь знаю. — И что ты будешь делать? Сынмин смотрел на свои руки. На кровь. На раны. — Не знаю, — сказал он. — Не знаю. Не знаю. Хенджун попытался встать. Ноги не держали — он упал обратно на пол. Сотрясение давало о себе знать — голова кружилась, перед глазом плыли пятна. Но он не мог оставаться на месте. Не мог сидеть и смотреть, как Сынмин разваливается на части. Он подполз к нему. На коленях. Опираясь на руки. Каждое движение отдавалось болью в затылке, в висках, в пустой глазнице. — Не двигайся, — сказал Сынмин. — Ты сам едва жив. — Я должен помочь тебе. — Нечем. Я безнадёжен. — Никто не безнадёжен. Сынмин закричал. Громко, дико, нечеловечески. Крик вырвался из горла, разодрал связки, отразился от стен, ударил в уши, затих где-то под потолком. Он кричал и кричал, пока лёгкие не опустели. Потом зашёлся в кашле — надрывном, сухом, с кровью. — Я болен! — кричал он. — Я болен! Я болен! — Тш-ш-ш, — Хенджун обнял его. Прижал к себе. — Тш-ш-ш. — Я хочу умереть! — Не надо. — Я хочу! — Не надо. — Отпусти! — Не отпущу. Хенджун сидел, прижимая Сынмина к себе. Тот бился в его руках, как птица в клетке. Кровь с его рук пачкала халат Хенджуна, футболку, лицо. Они оба были в крови. В чужой, в своей, в той, которая была только в их головах. Сынмин успокоился не сразу. Он затих, потом снова забился. Затих, потом снова закричал. Успокаивался он только от прикосновений. От пальцев Хенджуна на его затылке. От губ на его лбу. От дыхания на его щеке. — Не уходи, — прошептал он. — Я здесь, — ответил Хенджун. — Будь рядом. — Я рядом. — Ты не боишься меня? — Боюсь. — Чего? — Что ты умрёшь. Сынмин поднял голову. Посмотрел на него. — Я не умру, — сказал он. — Обещаешь? — Обещаю. — Не ври. — Я не вру. Они сидели молча. Сынмин прислонился к Хенджуну, положил голову ему на плечо. Хенджун гладил его по волосам — медленно, ритмично. Глаза Сынмина закрылись. Он не спал — просто отдыхал. Сил не было. Совсем. — Расскажи мне о них, — сказал Хенджун. — О ком? — О галлюцинациях. Что ты видишь? Сынмин открыл глаз. Посмотрел на потолок. На люстру — старенькую, с одной перегоревшей лампочкой. — Всё, — сказал он. — Я вижу всё. — Например? — Например, тебя. — Меня? — Тебя без головы. — Я уже был без головы. В твоих галлюцинациях. — Был. — Это повторилось? — Да. Каждый день. Я вижу тебя мёртвым. В разных позах. С разными ранами. — И что я делаю? — Стоишь и смотришь на меня. Молчишь. — А потом? — Потом ты падаешь. Или я падаю. Или всё вокруг падает. Хенджун молчал. — Ещё я вижу Аманду, — продолжил Сынмин. — Она кричит на меня. Обвиняет в том, что я убил её. — Ты не убивал. — Я знаю. Но она кричит. — А ещё? — Детей. Кайл и Стэн стоят в углу и смотрят на меня. У них нет лиц. — Лиц? — Гладкая кожа. Без глаз, без ртов, без носов. Они молчат. Просто смотрят. — Что ты чувствуешь, когда видишь их? — Страх. Ужас. Желание убежать. — Куда? — Не знаю. Везде они. Хенджун сжал его руку. — Это болезнь, — сказал он. — Не ты. Болезнь. — Какая разница? — Большая. Болезнь можно лечить. — А можно? — Можно. — Ты уверен? — Уверен. Сынмин попытался встать. Ноги подкосились — Хенджун поймал его. — Куда ты? — В ванную. — Зачем? — Умыться. Смыть кровь. — Я с тобой. — Не надо. Ты сам еле стоишь. — Я с тобой, — повторил Хенджун. Он обнял Сынмина, помог ему подняться. Вдвоём они дошли до ванной — три метра, которые казались километрами. Хенджун прислонил Сынмина к стене, включил воду. Тёплую, почти горячую. — Руки, — сказал он. Сынмин протянул руки. Хенджун взял их в свои — осторожно, боясь причинить боль. Смыл кровь. Она стекала в раковину, кружилась в водовороте, уходила в трубы. — Больно? — спросил Хенджун. — Терпимо. — Нужно обработать. — Знаю. — Потом. — Потом. Хенджун выключил воду. Взял полотенце — белое, мягкое. Промокнул руки Сынмина. Кровь всё ещё сочилась — по капле, по чуть-чуть. — Нужно зашить, — сказал он. — Ты не в состоянии. — Я справлюсь. — Ты еле стоишь. — Я справлюсь, — повторил Хенджун. Он достал аптечку. Белый пластиковый ящик с красным крестом. Внутри — иглы, нити, бинты, антисептик. Хенджун взял иглодержатель. Пальцы его дрожали — от слабости, от сотрясения, от всего. — Сядь, — сказал он. Сынмин сел на край ванны. Хенджун опустился перед ним на колени. Взял его руку. — Не смотри, — сказал он. — Буду смотреть. — Зачем? — Чтобы запомнить. — Что? — Что ты лечишь меня. Что ты рядом. Что я не один. Хенджун кивнул. Ввёл иглу в край раны. — Терпи, — сказал он. — Терплю. Первый шов. Второй. Третий. Хенджун работал медленно, аккуратно, несмотря на дрожащие руки. Сынмин смотрел на его пальцы — тонкие, длинные, хирургические. Они двигались плавно, уверенно. Как будто ничего не случилось. — Ты изменился, — сказал Сынмин. — В каком смысле? — Ты стал мягче. — Я был жёстким. — Был. — А теперь? — Теперь ты — человек. Хенджун улыбнулся — слабо, через силу. — Спасибо, — сказал он. — За что? — Что остался. Четвёртый шов. Пятый. Шестой. Хенджун закончил с одной рукой — взял вторую. Раны были глубже. Крови больше. — Ты мог убить себя, — сказал он. — Знал бы — убил. — Не говори так. — Почему? Это правда. — Правда — это то, что ты нужен мне. — Зачем? — Чтобы я не умер. — Ты и без меня не умрёшь. — Умру. — Нет. — Да. Без тебя я — пустота. Сынмин закрыл глаз. — Ты говоришь слишком красиво для человека с сотрясением. — Это всё кровопотеря. — Ты не терял кровь. — Терял. Эмоционально. — Так не бывает. — Со мной бывает. Седьмой шов. Восьмой. Девятый. Хенджун отложил иглу. Посмотрел на свою работу — швы были ровными, аккуратными. Профессиональными. — Всё, — сказал он. — Зашил. — Спасибо. — Не за что. Он попытался встать — ноги не держали. Он упал на пол, ударился коленом, застонал. Сынмин подхватил его, помог сесть. — Ты как? — спросил он. — Хреново. — Сотрясение? — Да. — Сильное? — Кажется, сильное. — Нужна скорая. — Не нужна. Я справлюсь. — Ты не справляешься. — А ты справляешься? Сынмин молчал. — Никто не справляется, — сказал Хенджун. — Мы оба на дне. — Что нам делать? — Плыть наверх. — Как? — Вместе. Сынмина вырвало снова. Желудок был пуст — выходила только жёлчь, горькая, зелёная. Он стоял на коленях, дрожал, задыхался. Хенджун сидел рядом, держал его за плечо. — Тебя тошнит, — сказал он. — Да. — Часто? — Весь день. — Температура есть? — Не знаю. Горячо. Хенджун коснулся его лба. Кожа была горячей — слишком горячей. — Жар, — сказал он. — Сильный. — Отравление? — Возможно. Что ты ел? — Кота. — Пил? — Воду. — Какую? — Из-под крана. Хенджун задумался. — Может, инфекция? — спросил он. — Порезы грязные? — Я обрабатывал. — Чем? — Перекисью. — Этого мало. — Знаю. Хенджун смотрел на Сынмина. На его бледное лицо, на трясущиеся руки, на раны, которые он только что зашил. На лоб — мокрый от пота. — Расскажи о симптомах, — сказал он. — Зачем? — Я должен поставить диагноз. — Ты не врач. — Я хирург. — Разное. — Помоги мне. Сынмин закрыл глаз. — Тошнота, — начал он. — Головокружение. Галлюцинации. Потеря аппетита. Бессонница. Панические атаки. Слабость. Потливость. Тремор. — Это давно? — Месяц. — Усилилось? — После того, как ты ушёл. — А после вчерашнего? — Стало ещё хуже. Хенджун молчал. — Что это может быть? — спросил Сынмин. — Не знаю. — Догадываешься? — Догадываюсь. — Говори. — Ты не захочешь слышать. — Хочу. — Шизофрения. Тишина. Сынмин смотрел на него. — Шизофрения? — переспросил он. — Да. — Ты уверен? — Нет. Нужно обследование. — А если это она? — Тогда будем лечить. — Лечат? — Лечат. Купируют. Останавливают. — Навсегда? — Нет. Но можно жить. Сынмин опустил голову. — Я не хочу жить с шизофренией, — сказал он. — А хочешь умереть? — Нет. — Тогда будем жить. Сынмин сидел, глядя в стену. Взгляд его был пустым. Как у куклы. Как у мёртвого. — Это не шизофрения, — сказал он. — Откуда ты знаешь? — Я не сумасшедший. — У тебя галлюцинации. — Это стресс. — Это больше, чем стресс. — Ты ошибаешься. — Может быть. — Ты не психиатр. — Я хирург, но я знаю симптомы. — Ты не знаешь меня. — Я знаю тебя лучше, чем ты сам. Сынмин посмотрел на него. В его взгляде была злость. — Не лезь в мою голову, — сказал он. — Я уже там. — Выйди. — Не могу. — Почему? — Потому что ты меня позвал. Сынмин замер. — Я позвал? — Ты кричал моё имя. Ты звал на помощь. Я пришёл. — Я не звал. — Звал. — Во сне? — Наяву. Ты стоял на коленях и кричал «Хан, Хан, Хан». Пока не охрип. Сынмин закрыл лицо руками. — Я не помню, — сказал он. — Ты многое не помнишь. — Я схожу с ума. — Ты болен. — Одно и то же. — Нет. Хенджун обнял его. Сынмин не сопротивлялся. — Ты должен принять это, — сказал Хенджун. — Что? — Что ты болен. — Я не болен. — Болен. — Нет. — Да. — Нет! Сынмин оттолкнул его. Хенджун упал на спину, ударился затылком о кафель. Боль прострелила голову, затуманила взгляд. Он зажмурился, сжал зубы. — Прости, — сказал Сынмин. — Прости, я не хотел. — Ничего. — Ты ушибся? — Ушибся. — Кровь? — Не знаю. Сынмин подполз к нему. Заглянул в глаз — единственный, живой. Зрачок сужался нормально. Кровотечения не было. — Живой, — сказал он. — Я знаю. — Прости. — Я сказал — ничего. Они сидели на полу, обнявшись. — Я болен, — сказал Сынмин. — Да. — Я не хочу быть больным. — Знаю. — Но я болен. — Да. — Что мне делать? — Лечиться. — А если не поможет? — Поможет. — Откуда ты знаешь? — Я буду рядом. Сынмин закрыл глаза. Силы покидали его. Каждое движение давалось с трудом. Каждое слово — через боль. — Ты будешь лечить меня? — спросил он. — Буду. — Не бросишь? — Не брошу. — Обещаешь? — Обещаю. Сынмин выдохнул. — Хорошо, — сказал он. — Я согласен. — На что? — Что я болен. Что мне нужна помощь. Что я не справлюсь один. — Это первый шаг. — Какой? — Признание. — Страшный. — Всегда страшно. Сынмин сжал его руку. — Не умирай, — сказал он. — Не умру. — Ты нужен мне. — Я знаю. Они сидели молча. За окном светало. Серый, мутный рассвет пробивался сквозь шторы. — Что теперь? — спросил Сынмин. — Теперь нужно поесть. — Не могу. — Надо. — Меня вырвет. — Всё равно надо. — Ты издеваешься? — Я пытаюсь сохранить тебе жизнь. Сынмин вздохнул. — Хорошо, — сказал он. — Что есть? — Суп. — Какой? — Куриный. — Я не буду есть куриный суп. — Почему? — Ты знаешь почему. Хенджун помолчал. — Ладно, — сказал он. — Рисовую кашу. — С маслом? — С маслом. — И с солью? — И с солью. — Тогда давай. Хенджун помог ему встать. Они дошли до кухни. Сынмин сел на стул, положил голову на руки. Хенджун поставил кастрюлю на плиту, включил газ. — Ты умеешь готовить? — спросил Сынмин. — Нет. — Тогда зачем взялся? — Чтобы отвлечься. — От чего? — От мысли, что ты умираешь. Сынмин улыбнулся — слабо, через силу. — Ты драматичен, — сказал он. — Я реалист. — Это одно и то же? — Иногда. Каша сварилась через десять минут. Хенджун налил её в тарелку, добавил масло, соль. Поставил перед Сынмином. — Ешь, — сказал он. Сынмин взял ложку. Руки дрожали — каша расплёскивалась. Он поднёс ложку ко рту. Первый глоток. Второй. Третий. — Вкусно? — спросил Хенджун. — Нет, — ответил Сынмин. — Но я ем. — Молодец. — Не хвали меня. Я не ребёнок. — Ты мой пациент. — Это одно и то же? — Иногда. Он съел полтарелки. Отодвинул. — Больше не могу, — сказал он. — Хватит. — Спасибо. — Не за что. Сынмин откинулся на спинку стула. — Я устал, — сказал он. — Поспи. — Не хочу. — Надо. — Не надо. — Надо. Твоему организму нужен отдых. — Моему организму нужна новая голова. — Её у тебя нет. — Поэтому я и хочу спать. Хенджун помог ему встать. Повёл в спальню. Уложил на кровать. — Спи, — сказал он. — Ты останешься? — Я никуда не уйду. — Обещаешь? — Куда я уйду с сотрясением? Сынмин закрыл глаза. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю. — Скажи это. — Я знаю. — Скажи. — Люблю тебя. — Ещё. — Люблю тебя. — Ещё. — Отстань. — Не отстану. Хенджун лёг рядом. Обнял его. — Сладких снов, мой безумный, — прошептал он. Сынмин уснул.

***

Пациент не успокаивался. Бомгю стоял у его койки уже пятнадцать минут. Пятнадцать минут криков, жалоб, обвинений и требований. Пациент был пожилым — лет семидесяти, с седыми усами, красным лицом и взглядом человека, который привык, что все вокруг должны ему по первому требованию. — Вы меня не слушаете! — кричал он. — Вы меня вообще не слушаете! Я вам говорю — у меня болит живот, а вы мне тыкаете какими-то анализами! Я не ваш подопытный кролик! Бомгю сжал зубы. Пациент был его — пришёл с жалобами на боль в эпигастрии, подозрение на гастрит, но анализы были чисты. Бомгю предложил ему УЗИ, пациент отказался. Предложил ФГДС, пациент обозвал его «молокососом». Теперь сидел на койке, скрестив руки на груди, и требовал «нормального врача». — Уважаемый, — начал Бомгю. — Ваши анализы в норме. Гастроскопия — золотой стандарт диагностики. Я настоятельно рекомендую… — Молчать! — перебил пациент. — Я старше твоей матери! Я знаю своё тело лучше, чем ты! У меня болит, значит, есть причина! А ты, сосунок, ищешь проблему там, где её нет! — Я ищу проблему там, где она может быть. — Ты ничего не понимаешь! Раньше медицина была лучше! Раньше врачи были людьми, а не роботами! Раньше… — Раньше пациенты умирали от пневмонии, потому что не было антибиотиков, — не выдержал Бомгю. — Раньше женщины рожали в поле и умирали от сепсиса. Раньше средняя продолжительность жизни была сорок лет. Если вы ностальгируете по тем временам, я могу выписать вас из больницы — и вы будете лечиться травами, как в старину. Пациент побагровел. — Как ты смеешь! — закричал он. — Как ты смеешь разговаривать с ветераном! — Вы ветеран? — Я ветеран труда! — Ветеран труда не освобождает вас от гастроскопии. — Ты! Ты! Я буду жаловаться! Я дойду до президента! Бомгю закрыл глаза. «Президент, — подумал он. — Конечно. Президент сейчас сядет и будет разбираться, почему у ветерана труда не хотят брать анализы из жопы». Он вздохнул. Глубоко. Громко. Так, чтобы пациент услышал. — Слушайте, — сказал он. — Я не хочу с вами спорить. Я хочу вам помочь. Но для этого вы должны мне доверять. — Не доверяю! — Или хотя бы не орать. — Буду орать! — Тогда я вызову охрану. — Вызывай! Я и с охраной поговорю! Бомгю понял, что сам не справится. Он выглянул в коридор — пусто. Медсёстры разбежались, услышав крики. Санитары прятались в подсобке. Никто не хотел связываться с пациентом, который обещал «дойти до президента». В конце коридора показалась знакомая фигура. Джисон. С планшетом в руках, с уставшим лицом, с тёмными кругами под глазами. Он работал у Минхо весь день — разбирал истории болезней, заполнял карты, спорил с медсёстрами. Сейчас он шёл в ординаторскую, чтобы выпить кофе и, возможно, умереть на несколько минут. — Джисон! — закричал Бомгю. — Джисон, иди сюда! Джисон поднял голову. Увидел Бомгю, машущего руками. Увидел открытую дверь палаты. Услышал крики. Понял, что его сейчас втянут во что-то, о чём он пожалеет. — Иди сам, — сказал он. — Не могу! — А я могу? — Ты лучше с пациентами разговариваешь! — Я не умею разговаривать с пациентами. — Умеешь! Ты спокойный! — Я спокойный, потому что я не разговариваю с пациентами. — Джисон! — Бомгю! — Пожалуйста! Джисон вздохнул. Подошёл. Заглянул в палату. Пациент сидел на койке, красный, взъерошенный, с пеной у рта — в переносном смысле. — Кто это? — спросил пациент. — Мой коллега, — сказал Бомгю. — Хан Джисон. Он поможет. — Он такой же сосунок, как ты? Джисон поджал губы. — Я старше его на три года, — сказал он. — Три года? Это всё? — У меня есть планшет. — И что? — В планшете — ваша история болезни. Если вы будете орать, я нажму «удалить». Пациент замер. — Вы не можете удалить историю болезни! — Могу. Я админ. — Админ? — Администратор системы. У меня есть доступ ко всему. Могу удалить. Могу переписать. Могу добавить вам диагноз «синдром раздражённого ануса». Бомгю открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Джисон, — сказал он. — Я справлюсь. — Синдром раздражённого ануса? — Звучит серьёзно. Пациент побледнел. — Вы не посмеете! — сказал он. — Посмею. — Я пожалуюсь! — Кому? — Главному врачу! — Главный врач в отпуске. — Заместителю! — Заместитель в декрете. — В декрете? — переспросил Бомгю. — Да, — сказал Джисон. — У него родился ребёнок. От кота. — От кота? — От рыжего кота. Кесаря не было. Пациент смотрел на них, открыв рот. — Вы… вы… — начал он. — Мы — лучшие врачи этой больницы, — закончил Джисон. — И мы советуем вам сделать гастроскопию. — Не буду! — Тогда я выпишу вам обезболивающее и отправлю домой. — Меня выпишут? Я ещё не вылечился! — Вы не лечитесь, вы орете. Лечение — это доверие. Орание — это политика. — Я не политик! — Тогда ведите себя как пациент. Джисон вышел из палаты. Бомгю — за ним. — Ты гений, — сказал Бомгю. — Нет, — ответил Джисон. — Я устал. Я хочу кофе. Я хочу умереть. — На сегодня. — Навсегда. — Не раньше, чем я выпью свой кофе. — Твой кофе — бурда. — Твой кофе — растворимый. — Это разные вещи. — Бурда и растворимый? — Да. — В чём разница? — В бурде есть вода. Они пошли по коридору. Мимо медсестёр. Мимо палат. Мимо санитаров, которые выглядывали из подсобок и сразу прятались. — Тебе надо к психиатру, — сказал Бомгю. — Тебе надо к логопеду. — Зачем? — Научиться закрывать рот. — Я закрываю. — Не там, где надо. — А где надо? — Там, где пациент. — Я закрываю. — Ты открываешь. — Чтобы говорить. — А надо молчать. — Тогда пациент победит. — Пациент должен победить. Он платит. — Он ничего не платит. У него страховка. — Страховка платит. — Страховка — это я. — Ты — страховая? — Я — всё. Я — Бог. Я — главный врач. Я — Минхо. — Минхо — не Бог. — Минхо — бог неврологии. — А ты? — Я — его ученик. — Тогда иди к своему богу. Джисон посмотрел на него. — Это был намёк? — Это был приказ. — Кого? — Пациента, которого ты оставил. — Я не оставил. Я передал его тебе. — Ты передал его мне, а я передал его обратно. — Не передавал. — Передал. Мысленно. — Мысленно — не считается. — В моей голове — считается. В этот момент из ординаторской высунулся Чонин. — Вы идёте кофе пить? — спросил он. — Да! — крикнул Бомгю. — Тогда идите быстрее, я уже налил! — Бежим! — Не бегите! Я выпью ваш кофе! — Не смей! Бомгю побежал. Джисон остался в коридоре. Один. — Что за жизнь, — сказал он. Никто не ответил. Он пошёл дальше. К кабинету Минхо. Стучать не стал — вошёл без стука, как привык. Минхо сидел за столом. Трезвый. Это было важно. Минхо был трезв. Он не пил уже несколько дней — с тех пор, как его выписали из больницы. Рука ещё болела — швы только сняли, раны заживали, но мышцы восстанавливались медленно. Он сидел, перебирая бумаги, и не поднимал головы. — Ты где был? — спросил он. — Помогал Бомгю. — С чем? — С пациентом. — У Бомгю есть пациент? — Был. — А теперь? — Теперь — у меня. — У тебя? — Я пошутил. — Не смешно. — Я знаю. Минхо поднял голову. Посмотрел на Джисона. — Ты выглядишь хреново, — сказал он. — Я не спал. — Похвально. — Это не подвиг. Это бессонница. — У тебя стресс. — У меня есть ты. — Я — стресс? — Ты — успокоительное. — Я не пью. — Ты не пьёшь, но ты — успокоительное. — Это как? — Ты рядом — и легче дышать. Минхо усмехнулся. — Ты романтик, — сказал он. — Я реалист. — Это одно и то же? — Иногда. В дверь постучали. — Войдите, — сказал Минхо. Дверь открылась. На пороге стояла медсестра — бледная, запыхавшаяся. — Ли Минхо-ши, — сказала она. — Помогите, пожалуйста. Пациент в 308-й буйствует. Кричит, что его никто не лечит. Требует главного врача. — Я не главный врач, — сказал Минхо. — А кого он хочет? — Не знаю. Может, президента. — Он уже обещал дойти до президента. — Это хорошо. У президента сейчас рейтинг низкий — ему нужны жалобы от ветеранов. Медсестра растерялась. — Что мне ему сказать? — Скажите, что главный врач ушёл в отпуск. — Он не поверит. — Скажите, что главный врач умер. — Это же неправда! — А вы скажите, что воскрес. На третий день. Джисон посмотрел на Минхо. — Ты богохульствуешь, — сказал он. — Я шучу. — Не смешно. — Для кого — для меня. Медсестра вышла. — Надо что-то делать, — сказал Джисон. — Пациент не успокоится. — Он успокоится, когда я с ним поговорю. — Ты не умеешь разговаривать с пациентами. — Умею. Я с тобой разговариваю. — Я не пациент. — Ты мой пациент. — Я твой любовник. — Это одно и то же. — Нет. — Для меня — да. Минхо встал. Надел халат. Застегнул пуговицы — не все, как обычно. В карман сунул фляжку — из-под воды. — Ты не пьёшь? — спросил Джисон. — Не пью. — А фляжка? — Для убедительности. — Кого? — Пациента. Он увидит фляжку и подумает, что я пьян. Пьяные врачи — плохие врачи. Плохие врачи — удобные. Удобных боятся меньше. — Ты гений, — сказал Джисон. — Нет. Я тактик. Минхо вошёл в палату 308-й. Пациент сидел на койке, сжимая руками простыню. Увидев Минхо, он замер. — Вы кто? — спросил он. — Ли Минхо. Заведующий неврологическим отделением. — Неврология? Мне к терапевту! — Терапевт занят. Он пьёт кофе. — Пьёт кофе? — У него была тяжёлая ночь. Пациент в 302-м не выжил. Пришлось откачивать. — Как откачивать? — Искусственное дыхание. Рот в рот. Пятнадцать раз. — Зачем пятнадцать? — Столько надо. По протоколу. Пациент смотрел на него с ужасом. — Вы пьяны? — спросил он. — Что? Нет. Я трезв. Абсолютно. — Минхо достал фляжку, открутил крышку, сделал глоток. Воды. Пациент не знал, что воды. — Видите? Я пью. Потому что я трезв. — Пьющий человек — трезв? — Парадокс. — Вы… вы… — Я хочу вам помочь. — Не надо! — Надо. Вы кричали. Вы требовали главного врача. Главного врача нет. Я — его тень. Тень главного врача. Я здесь. Пациент съёжился. — Что вы сделаете? — спросил он. — Вылечу. — Как? — Закроете рот. — Зачем? — Чтобы я мог думать. — Я мешаю вам думать? — Вы мешаете мне жить. Пациент открыл рот. — Я… — Тш-ш-ш. — Минхо приложил палец к его губам. — Я сказал — закройте рот. Либо вы закроете его сами. Либо я помогу. Либо уже завтра вас здесь не будет. — Вы меня убьёте? — Зачем? Я вас выпишу. У вас страховка Ким. Вас примут в любой больнице, кроме этой. Но в любой больнице, кроме этой, вам будет хуже. — Почему? — Потому что только я знаю, что с вами. — И что со мной? — Синдром раздражённого ануса. Пациент побледнел. — Вы… вы… — Я — Ли Минхо. Запомните это имя. И закройте рот. Пациент закрыл. Минхо вышел из палаты. В коридоре его ждал Джисон. — Ты гений, — сказал он. — Нет. — Ты убедил его замолчать. — Я напугал его. Это разные вещи. — Но он замолчал. — Он замолчал. Но через час начнёт снова. — Что делать? — Найти главного врача. — Главный врач в отставке. — Значит, найти того, кто может сыграть главного врача. — Кого? Минхо посмотрел в конец коридора. Там шёл Джуен — с папкой в руках, с чашкой кофе, с озабоченным лицом. — Его, — сказал Минхо. Джуен не понял, что происходит. Сначала он шёл по своим делам — нёс анализы в лабораторию, пил кофе, думал о том, что сегодня на ужин. Потом его перехватил Минхо — не пьяный, но странный — и сказал: «Идём». — Куда? — спросил Джуен. — В 308-ю. — Зачем? — Ты главный врач. — Нет. — Сейчас будешь. — Я не могу. — Можешь. У тебя есть халат. — У всех есть халат. — У тебя есть уверенный взгляд. — У меня недосып. — Это одно и то же. — Нет. — Для пациентов — да. Джуен попытался сопротивляться, но Минхо уже тащил его по коридору. Джисон шёл сзади и улыбался. Улыбка была странной — не радостной, а обречённой. — Джисон, помоги! — крикнул Джуен. — Я не могу, — ответил Джисон. — Он мой начальник. — А я? — Ты начальник сам себе. — Я не начальник! — Сейчас будешь. Минхо втолкнул Джуена в палату. Пациент сидел на койке, сжавшись в комок. Увидев Джуена, он выпрямился. — Вы кто? — спросил он. Джуен посмотрел на Минхо. Минхо кивнул. Посмотрел на Джисона. Джисон пожал плечами. — Я главный врач, — сказал Джуен. Пациент подозрительно сощурился. — Вы слишком молодой для главного врача. — У меня хорошая генетика. — И повязки нет на глазу. — Мой глаз здоров. — У главного врача — один глаз. — У этого — два. Я другой главный врач. — Бывает два главных врача? — В этой больнице — бывает. — Почему? — Потому что у нас кризис. — Какой кризис? — Кадровый. Пациент подумал. — Ладно, — сказал он. — Вы главный врач. Я буду жаловаться. — Жалуйтесь. Пациент жаловался. Он жаловался на молодого врача в очках — Бомгю, который не хотел его лечить. На медсестру, которая уколола его в мягкое место. На санитара, который не принёс ему утку вовремя. На холод в палате. На горячую воду, которая была то слишком горячей, то слишком холодной. На еду, которая была невкусной. На соседа по палате, который храпел по ночам. На телевизор, который показывал не тот канал. Джуен кивал. Кивал и кивал. Пациент говорил — он кивал. Пациент кричал — он кивал. Пациент плакал — он кивал. — Вы меня слушаете? — спросил пациент. — Да, — ответил Джуен. — Что вы скажете? — Я скажу, что вы правы. — В чём? — Во всём. Пациент опешил. — Во всём? — переспросил он. — Да, — сказал Джуен. — Вы правы. Вы всегда правы. Вы были правы, когда родились. Вы правы, когда едите. Вы правы, когда спите. Вы правы, когда жалуетесь. Ваша правота — это абсолют. Ваша правота — это истина. Ваша правота — это смысл жизни. Пациент смотрел на него с ужасом. — Вы издеваетесь? — спросил он. — Ни в коем случае. Я просто соглашаюсь. — Со всем? — Со всем. — Это подозрительно. — Это демократия. Пациент замолчал. Джуен молчал. Тишина была напряжённой. — А теперь я пожалуюсь, — сказал Джуен. — На что? — спросил пациент. — На персонал. — Какой персонал? — Весь. Джуен пододвинул стул. Сел напротив пациента. Смотрел ему в глаза. — Вы знаете, что здесь творится? — спросил он. — Нет, — ответил пациент. — Я расскажу. — Главный врач, — начал Джуен, — ушёл в отставку. Не потому, что он болен. Потому что он устал. А устал он потому, что его заместитель спит с его матерью. — С матерью? — переспросил пациент. — С матерью. А мать — бывший прокурор. Она грозится посадить его за растрату. А растрата в том, что он покупал скальпели на деньги, выделенные на новые койки. Скальпели он дарил любовницам. Любовницы работают в приёмном покое. — Ужас, — сказал пациент. — Это ещё не всё. Заместитель главного врача — алкоголик. Он пьёт с утра, оперирует под градусом, а потом спит в ординаторской. Его жена — американка — подала на развод. Она утверждает, что он изменяет ей с котом. — С котом? — С котом. — Как с котом? — Орально. Пациент побледнел. — Зачем вы мне это рассказываете? — спросил он. — Чтобы вы знали, где лечитесь, — ответил Джуен. — Чтобы вы понимали, что ваши проблемы — это не ваши проблемы. Это наши проблемы. Вы — жертва системы. Вы — герой. Вы — святой. — Я… — Вы заслужили орден. — Орден? — Орден «За терпение». Я выпишу его вам завтра. Бланки закончились, но я закажу новые. Пациент закрыл лицо руками. — Я хочу домой, — сказал он. — Домой? — переспросил Джуен. — Домой нельзя. Дома — коронавирус. — У меня нет коронавируса. — Есть. Латентный. Я поставил диагноз. — Когда? — Только что. Пациент заплакал. В палату зашёл Джисон. Он ждал в коридоре, пил кофе, слушал. Через час он решил, что пора вмешаться. — Джуен, — сказал он. — Выйди. — Не выйду, — ответил Джуен. — Я главный врач. — Ты идиот. — Я главный врач-идиот. — Это не должность. — А я создал. Пациент рыдал в подушку. — Что с ним? — спросил Джисон. — Он узнал правду, — ответил Джуен. — Какую? — Всю. — Ты рассказал ему про кота? — Пришлось. — Зачем? — Он хотел знать, почему я такой нервный. Я объяснил, что у меня стресс от работы. — И кот? — Кот — деталь. — Деталь? — Художественная. Джисон схватил Джуена за руку и вытащил в коридор. — Что за хуйня? — спросил Джисон. — Какая? — спросил Джуен. — Вся. — Я выполнял просьбу Минхо. — Какую? — Играть главного врача. — Ты играл главного врача, который рассказывает пациентам про котов? — Я импровизировал. — Плохо. — Хорошо! Пациент успокоился! — Он плачет! — Это успокоение. Высшая стадия. — Стадия чего? — Принятия. Джисон смотрел на него. Джуен улыбался. Сквозь слёзы. Сквозь усталость. Сквозь отчаяние. — Плачешь? — спросил Джисон. — Плачу, — ответил Джуен. — Почему? — Потому что это правда. — Что правда? — Всё. Про котов. Про любовниц. Про алкоголизм. Про коронавирус. Про орден. Это правда. — Орден? — Я заказал бланки. Жду доставку. Джисон ударил себя по лбу. — Тяпнуть, — сказал он. — Что? — Я тяпнуть хочу. — Воды? — Водки. — Не пей. — А ты не ной. Джуен вытер слёзы. — Ты злой, — сказал он. — Я уставший. — Это одно и то же? — Да. Джисон развернулся и пошёл по коридору. Джуен остался стоять. Через секунду Джисон вернулся. — Иди к Минхо, — сказал он. — Зачем? — Он тебя успокоит. — Он меня пугает. — Это одно и то же. — Нет. — Для тебя — да. Джуен вздохнул. Пошёл. Навстречу Минхо, который стоял в конце коридора и улыбался. — Ты молодец, — сказал Минхо. — Я псих, — ответил Джуен. — Это одно и то же. — В этой больнице — да. — Иди кофе пить. — Не хочу. — Надо. — Почему? — У тебя губы синие. — Это от холода. — Это от стресса. Кофе согреет. Джуен взял чашку. Сделал глоток. — Горько, — сказал он. — Жизнь горька, — ответил Минхо. — Ты философ? — Я невролог. — Это одно и то же? — Иногда. Джуен выпил кофе до дна. Поставил чашку на подоконник. — Я устал, — сказал он. — Поспи. — Не хочу. — Надо. — Не надо. — Надо. Завтра новый день. — Завтра — новые пациенты. — Завтра — новые коты. Джуен закрыл глаза. — Я ненавижу котов, — сказал он. — Котов нельзя ненавидеть. Их можно только жалеть. — Почему? — Потому что они — жертвы системы. — Какой? — Здравоохранения. Джуен открыл глаза. — Ты бредишь, — сказал он. — Я трезв. — Это страшнее. Минхо улыбнулся. Похлопал Джуена по плечу. — Иди спать, — сказал он. — А ты? — Я буду работать. — Ты не умеешь работать. — Умею. Я умею стоять в коридоре и пугать пациентов. — Это не работа. — Это призвание. Джуен пошёл в ординаторскую. Лёг на диван. Закрыл глаза. — Спокойной ночи, — сказал Минхо. — Спокойной ночи, кот, — ответил Джуен. — Я не кот. — Будешь. Минхо вышел. Джуен остался один. — Что за жизнь, — сказал он. Никто не ответил.