Как получить любовь садиста?

Сознание возвращалось кусками. Как старая мозаика, из которой выпали половина камней. Как пазл, который собирают в темноте, на ощупь, не видя картинки. Как фильм, который показывает отдельные кадры, а между ними — белый шум, пустота, ничего, абсолютная, беспросветная, пугающая пустота, в которой не было ни звуков, ни запахов, ни боли. Только тьма. Только тишина. Только он один. Сначала звук — далёкий, приглушённый, будто кто-то говорил из-за толстой стены, из-под воды, из другой комнаты, из другой жизни, из другого измерения. Голоса были знакомыми, родными, но слова не складывались в предложения — они разбивались о пульсирующую боль в висках, как волны о скалы, как птицы о стекло, как надежды о реальность. Потом запах — лекарства, кофе, что-то ещё, неуловимое, почти забытое, давно потерянное. Чужой дом. Чужая постель. Чужая жизнь. И свой собственный страх — кислый, металлический, горький на языке. Страх, который он знал так хорошо, что перестал замечать. Страх, который стал частью его, как рука, как нога, как пустая глазница. Потом боль. Голова Хенджуна раскалывалась. Не болела — раскалывалась, как будто кто-то засунул внутрь динамит, поджёг фитиль и теперь ждал взрыва. Каждая секунда отдавалась пульсацией в висках, в затылке, в глазнице — в той, где был имплант, где когда-то был глаз, где теперь была пустота и тишина. Второго глаза не было, но боль чувствовалась и там, в пустоте, в темноте, в месте, где когда-то было зрение, а теперь осталась только память о нём. Боль была фантомной, как рука, которой нет, как нога, которой отрубили, как любовь, которую забрали. Она приходила волнами, накатывала, отступала, снова накатывала — и каждый раз Хенджуну казалось, что хуже уже не будет. Но становилось хуже. Он лежал на боку. Позой эмбриона — колени поджаты к животу, руки сжаты в кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы, лицо спрятано в сгиб локтя. Под щекой — что-то мокрое, липкое, холодное. Слюна? Кровь? Он не знал. Он не хотел знать. Он боялся знать. Пальцы нащупали что-то твёрдое — осколок стекла. Должно быть, разбитый стакан. Он не помнил, когда разбил стакан. Тошнота подкатывала волнами — то слабее, то сильнее, то снова слабее, то с новой силой. Желудок сжимался, требовал освобождения, но Хенджун держался. Он не хотел пачкать постель. Не хотел, чтобы кто-то видел его таким. Слабым. Беспомощным. Разбитым. Ничтожным. Жалким. Не хотел, чтобы Сынмин увидел его таким. Хотя Сынмин уже видел его всяким — в крови, в слезах, на коленях, с разбитым лицом, с пустым глазом, с ножом в руке, с ножом в животе, с ножом в сердце. Видел его голым, израненным, дрожащим. Видел его во сне и наяву. Видел его живым и мёртвым. Но всё равно каждый раз, когда Хенджун оказывался в таком состоянии, ему хотелось спрятаться, исчезнуть, раствориться в воздухе, стать никем, превратиться в пыль. Он попытался сесть — и не смог. Тело не слушалось. Руки дрожали мелкой, противной дрожью, как у старика с болезнью Паркинсона, как у пациента с алкогольным делирием, как у человека, который забыл, что такое покой. Ноги отказывались работать — казалось, они налились свинцом, приросли к матрасу, стали частью постели, частью дома, частью этого кошмара. Голова кружилась так, что комната плыла перед единственным глазом — стены, потолок, дверь, окно, люстра, шкаф, тумбочка. Всё смешалось в один цветной водоворот, как в дешёвом калейдоскопе, как в детской игрушке, которую он ненавидел в детстве. Красное, синее, зелёное, жёлтое — цвета расплывались, накладывались друг на друга, создавая причудливые узоры, от которых тошнило ещё сильнее. — Сынмин, — позвал он. Голос был хриплым, чужим, будто принадлежал не ему. Будто кто-то другой говорил его ртом, его голосовыми связками, его болью, его страхом. — Сынмин. Никто не ответил. — Сынмин! Тишина. Только где-то за стеной гудел холодильник — монотонно, равнодушно, бесконечно. Только где-то на улице лаяла собака — далеко, неважно, не о нём. Только где-то в груди билось сердце — слишком быстро, слишком громко, слишком больно. Слишком громко. Слишком. Гулко. Он чувствовал каждый удар, каждый толчок, каждую каплю крови, которая проходила через его сосуды. Хенджун открыл глаз — тот, что был жив. Тот, что ещё видел. Тот, что не успели вырезать вместе с мечтами и надеждами. Посмотрел на дверь. Дверь была закрыта. Деревянная, белая, с бронзовой ручкой, с круглой защёлкой, с едва заметной царапиной внизу. Обычная дверь. Но сейчас она казалась ему стеной, границей, барьером, который он не мог преодолеть. Барьером между ним и жизнью. Между ним и Сынмином. Между ним и спасением. Он попытался вспомнить, как сюда попал. Вино. Красное. Полусладкое. Бокал за бокалом. Сынмин на коленях. Сынмин на коленях? Он на коленях? Поцелуи. Слёзы. Объятия. Аманда с бутылкой. Головная боль. Потом — темнота. Провал. Пустота. Ничего. Абсолютная, беспросветная, пугающая пустота, в которой не было ни звуков, ни запахов, ни боли. Только пустота. Чистая, как стерильный скальпель. Беспощадная, как правда. Глубокая, как одиночество. Больше ничего. Он снова попытался сесть. На этот раз получилось — но ненадолго. Тело поднялось на локтях, замерло, задрожало. Голова закружилась с новой силой, к горлу подступила тошнота. Хенджун наклонился — и его вырвало прямо на пол. Жёлтая жидкость, смешанная с остатками красного вина, с кусочками непереваренной пищи, с жёлчью, расползалась по светлому ламинату, впитывалась в щели, пахла кислым и горьким. Пахла вчерашним днём. Пахла ошибкой. Пахла сожалением. Он смотрел на эту лужу и думал — вот она, его жизнь. Жёлтая, жидкая, вонючая. Ни на что не годная. Только на то, чтобы лежать на полу и ждать, когда кто-то придёт и вытрет его. — Чёрт, — прошептал он. Он откинулся на подушку. Закрыл глаз. Замер. Сердце колотилось где-то в горле — он чувствовал его вкус. Металлический. Сладковатый. Кровяной. Как тогда, когда он впервые порезал Сынмина на операции. Как тогда, когда его дочь умерла на его руках. Как тогда, когда он вонзил нож в Минхо. Вкус крови всегда был одинаковым. Неважно, чья она. Неважно, своя или чужая. Кровь была кровью. Жизнь была жизнью. А смерть была смертью. Попытался оценить своё состояние. Голова раскалывается. Тошнота. Головокружение. Двоение в глазах — хотя глаз остался один, двоение было. Светобоязнь — даже тусклый свет из окна, серый, ноябрьский, безжалостный, резал по сетчатке, заставлял щуриться, прятаться, закрываться. Слабость в руках и ногах — так, что он не мог даже сжать пальцы в кулак. Потеря координации — он попытался дотронуться до своего носа пальцем и промахнулся на несколько сантиметров. Заторможенность — мысли ворочались медленно, как старые вагоны, как баржи на мели, как улитки по стеклу. Тяжесть в затылке — будто кто-то положил туда кирпич. Чувство, что череп слишком мал для мозга, что кости трещат по швам, что голова вот-вот лопнет, разлетится на куски, разбрызгает содержимое по стенам. «Сотрясение, — подумал он. — И не первой стадии. Вторая. Может быть, третья». Он не был полностью уверен. Это могло быть похмелье. Тяжёлое похмелье после двух лет трезвости. Организм забыл, как перерабатывать алкоголь. Забыл, как справляться с токсинами. Забыл, как быть живым без постоянной дозы чужой крови, чужой боли, чужой жизни. Мышечная память стёрлась. Химические процессы нарушились. Всё пошло не так, как надо. Всё сломалось. Всё рухнуло. Но симптомы были слишком сильными даже для похмелья. Слишком пугающими. Слишком правильными для травмы головы. Слишком идеально подходили под описание из учебника неврологии, который он читал ещё в университете, когда был молодым, когда верил, что сможет всех спасти. «Если это сотрясение — мне нужен врач. Если это похмелье — мне нужна вода и сон. И то, и другое — за дверью». Он снова посмотрел на дверь. Она была закрыта. И за ней — тишина. Хенджун лежал и слушал. В доме было тихо. Слишком тихо. Пугающе тихо. По рассказам Сынмина обычно в это время Аманда уже орала — на Кайла за разбитую тарелку, на Стэна за невыученные уроки, на кота за то, что он кот, на жизнь за то, что она не сложилась. Голос её разносился по всей квартире, проникал в каждую щель, в каждую комнату, в каждую голову. Дети собирались в школу — топот, крики, хлопанье дверями, потерянные носки и найденные чужие тетради. Сынмин пил кофе на кухне, читал новости, иногда ругался с женой, иногда молчал, иногда улыбался чему-то в телефоне. Сейчас — тишина. Звенящая, давящая, неестественная. Тишина, которая бывает только перед катастрофой. Или после. Хенджун попытался позвать Сынмина ещё раз — но голос не слушался. Из горла вырвался только хрип. Сухой, слабый, беспомощный. Он попробовал встать. Ноги подкосились сразу — он упал на пол, ударился плечом, застонал. Боль была острой, живой, настоящей. Она отрезвила его на секунду. Но только на секунду. Потом снова накатила темнота. — Твою мать, — прошептал он. Лежал на холодном ламинате, щекой в собственной рвоте, и смотрел на дверь. Смотрел, как сквозь туман. Как сквозь слёзы. Как сквозь мутное стекло. В углу комнаты что-то блестело — осколки. Ещё один разбитый стакан. На стене — тёмное пятно. Вино? Кровь? Он не знал. Не хотел знать. Через десять минут — или через час, или через вечность — в коридоре зазвучали шаги. Хенджун узнал их. Сынмин. Его походка была лёгкой, почти танцующей, даже когда он уставал. Сейчас шаги были тяжёлыми, медленными. Что-то случилось. Что-то страшное. Дверь открылась. Сынмин зашёл в комнату — без стука, как всегда — и замер на пороге. Замер так, будто увидел привидение. Будто вошёл в комнату, где кто-то умер. Будто сам умер. В руках он держал телефон — свой, чёрный, в силиконовом чехле. Экран всё ещё светился. Пальцы его дрожали. — Хан, — сказал он. Голос был чужим. Не его. Сынмин всегда говорил уверенно, даже когда боялся. Сейчас в его голосе не было уверенности. Только пустота. — Что случилось? — спросил Хенджун. Голос его был слабым, хриплым. Сынмин не ответил. Он опустился на колени рядом с Хенджуном. Посмотрел на него — в единственный глаз. В его глазах — карих, красивых — стояли слёзы. — Аманда, — сказал он. — Что с ней? — Её убили. Тишина. Хенджун смотрел на него. Не моргая. — Что? — переспросил он. — Её убили. Сегодня утром. Возле дома. Тот же убийца. Тот же нож. — Откуда ты знаешь? — Полиция звонила. Прислали сообщение. Сынмин протянул телефон. На экране было сообщение от неизвестного номера. Короткое. Страшное. Без подписи, без объяснений. «Она не вернётся. Следующий — ты». Хенджун смотрел на экран. Буквы плыли перед глазами, но смысл был ясен. Слишком ясен. Слишком страшен. — Это он, — сказал он. — Кто? — Тот, кто убил Сохён. — Откуда ты знаешь? — Уверен. Сынмин взял телефон обратно. Пальцы его всё ещё дрожали. Он сжал телефон так, что экран треснул. — Что нам делать? — спросил он. — Найти его. — Как? — Не знаю. Но мы найдём. — Ты в таком состоянии… — Наплевать на моё состояние. Он убил мою дочь. Он убил твою жену. Он умрёт. Сынмин смотрел на него. В его глазах — карих, красивых, заплаканных — горел огонь. Согласие. Решимость. Жажда мести. — Хорошо, — сказал он. — Мы найдём его. И убьём. Хенджун попытался встать. Ноги подкосились — Сынмин подхватил его, не дал упасть. — Ты не можешь идти, — сказал он. — Могу. — Не можешь. — Помоги мне. Сынмин вздохнул. Подхватил Хенджуна под руку, помог подняться. Повёл к кровати. Усадил — спиной к стене, подушку под спину. — Сиди, — сказал он. — Я принесу воду. — Не надо воды. — Надо. — Мне нужно встать. — Тебе нужно лежать. — Мне нужно найти убийцу. — Ты не найдёшь убийцу, если умрёшь по дороге. Сынмин вышел. Вернулся через минуту со стаканом воды. Тёплой, с мёдом. Протянул Хенджуну. — Пей, — сказал он. Хенджун взял стакан. Руки дрожали — вода плескалась, расплёскивалась. Он сделал глоток. Ещё один. Ещё. — Аманда, — сказал он. — Ты видел её? — Нет. — Полиция показала? — Нет. Сказали — лучше не смотреть. — Почему? — Говорят, много крови. Хенджун закрыл глаз. — Моя дочь, — прошептал он. — Моя дочь. Теперь Аманда. Кто следующий? Я? Ты? Дети? — Дети в школе, — сказал Сынмин. — Я забрал их сегодня пораньше. Отвёз к моей матери. Они в безопасности. — А ты? — Я здесь. — С дураком с сотрясением. — С любимым дураком. Сынмин сел рядом. Обнял Хенджуна. — Мы найдём его, — сказал он. — Ты веришь? — Верю. — Почему? — Потому что я не могу потерять ещё кого-то. Хенджун прижался к нему. — Ты тоже боишься? — спросил он. — Да. — Чего? — Что он придёт за тобой. — Не придёт. — Откуда ты знаешь? — Я не боюсь смерти. — А я боюсь. Хенджун посмотрел на него. — За себя? — За тебя. Тишина. — Я люблю тебя, — сказал Хенджун. — Я знаю. — Скажи это. — Люблю тебя. — Ещё. — Люблю тебя. — Ещё. — Отстань. — Не отстану. Сынмин замахнулся. Ударил. Сильно. По затылку. Хенджун охнул. — Зачем? — спросил он. — Чтобы ты пришёл в себя. — У меня сотрясение! — Знаю. — Ты мог меня убить! — Не убил. — Это называется «причинение вреда здоровью»! — Это называется «любовь». — Это садизм! — Это необходимо. — Для чего? — Чтобы ты перестал ныть. — Я не ною. — Ты ноешь. — Я констатирую факты. — Ты ноешь. — Отстань. — Нет. Сынмин снова замахнулся. Хенджун закрыл лицо руками. — Не надо, — сказал он. — Тогда слушай. — Что? — Ты будешь жить. Ты будешь работать. Ты будешь оперировать. Ты будешь делать это ради себя. Ради меня. Ради дочери. Ради всех, кого ты потерял. — Никто не верит в меня. — Я верю. — Ты один. — Достаточно. Хенджун опустил руки. Посмотрел на Сынмина. В его глазу — единственном, живом — появился огонь. Слабый, но живой. — Ты правда веришь? — спросил он. — Да. — Почему? — Потому что я видел тебя в операционной. Ты — лучший. Ты спасал людей, когда другие опускали руки. Ты можешь спасти и себя. — А если не смогу? — Тогда я спасу тебя. — Как? — Буду рядом. Хенджун закрыл глаз. — Я устал, — сказал он. — Поспи. — Не уходи. — Не уйду. — Обещаешь? — Обещаю.

***

Сынмин вышел на кухню. Ноги не слушались, но он шёл. Дверь в спальню закрыл — осторожно, чтобы не разбудить Хенджуна. Тот спал. Спал тяжело, без сновидений, с открытым ртом, с повязкой, съехавшей набок. Сынмин постоял секунду, глядя на него. Потом повернулся и пошёл. В коридоре было темно. Лампочка перегорела ещё неделю назад, и никто не заменил. Сынмин шёл на ощупь, касаясь стены пальцами. Обои были холодными, шершавыми. Где-то за стеной капала вода — ритмично, как метроном. Кап. Кап. Кап. Кухня встретила его светом. Луна светила в окно, серебрила пол, столешницу, раковину. Холодильник гудел — ровно, успокаивающе. Пахло чем-то кислым — вчерашним вином, рвотой, страхом. Сынмин подошёл к столу. Включил лампу — тусклую, жёлтую. Тени заплясали по стенам. На столешнице сидел кот. Рыжий, пушистый, с белыми лапками. Кот Аманды. Она принесла его с улицы год назад, сказала, что это «знак». Сынмин тогда не спорил. Кот был глупым, но тихим. Он спал на холодильнике, ел из миски на полу, иногда царапал диван. Его звали Мурши. Сынмин не знал, почему его так назвали. Может, потому что он мурлыкал. Сейчас кот не мурлыкал. Он сидел, свернувшись калачиком, и смотрел на Сынмина жёлтыми глазами. — Привет, — сказал Сынмин. Кот моргнул. — Ты не Аманда, — сказал Сынмин. Кот моргнул снова. — Я знаю. Я не сошёл с ума. Он подошёл ближе. Протянул руку. Кот подставил голову. Пальцы утонули в мягкой шерсти. Тёплой. Живой. — Ты живой, — сказал Сынмин. Кот замурлыкал. — А я? Кот не ответил. Сынмин взял нож. Кухонный, большой, с деревянной ручкой. Тот самый, которым Аманда резала хлеб. Тот самый, которым он вчера открывал вино. Тот самый, который лежал на столе, блестя в лунном свете. Он смотрел на нож. Лезвие было острым. На лезвии — капли воды. Или крови. Сынмин не знал. Пальцы сжали рукоять. Дерево было тёплым, гладким. — Аманда, — сказал он. Кот моргнул. — Ты не Аманда. Кот не ответил. — Ты Аманда, — сказал Сынмин. Кот зашипел. — Ты убила её, — сказал Сынмин. — Ты убила его дочь. Ты убила мою жену. Ты — убийца. Кот спрыгнул со стола. Сынмин ударил. Нож вошёл в тело. В мягкое, тёплое, живое. Кот закричал — нет, не кот. Кто-то другой. Женщина. Аманда. Сынмин ударил снова. И снова. Кровь брызнула на руки, на лицо, на стены. Он чувствовал её вкус на губах — металлический, солёный, сладковатый. Вкус смерти. — Умри, — шептал он. — Умри. Умри. Умри. Четвёртый удар. Пятый. Шестой. Тело упало на пол. Сынмин смотрел на него. Кровь растекалась лужей, впитывалась в линолеум, пахла железом и чем-то ещё — кислым, тошнотворным. — Ты мёртва, — сказал он. Тело не ответило. Сынмин опустился на колени. Кровь натекла на его джинсы, пропитала колени, стала тёплой. Он протянул руку. Дотронулся до тела. Шерсть. Мягкая. Пушистая. Кот. Не Аманда. Кот. Сынмин смотрел на свои руки. Красные. Липкие. В шерсти. В крови. В кусках плоти. — Нет, — прошептал он. Кот лежал на боку. Глаза его были открыты. Жёлтые, как луна. В них не было боли. Только пустота. — Нет, нет, нет. Сынмин отшатнулся. Ударился спиной о шкаф. Съехал на пол. Сидел в луже крови, смотрел на мёртвого кота, и не мог дышать. Его вывернуло. Желудок сжался, выплюнул всё, что было внутри. Остатки вина, жёлчь, кислота. Сынмин стоял на четвереньках, дрожал, задыхался. Кровь на руках — его, чужая, кошачья — смешалась с рвотой. Пахло отвратительно. Пахло смертью. — Я не хотел, — прошептал он. — Я не хотел. Он смотрел на кота. На его белые лапки, на рыжую шерсть, на кровавую рану в боку. Кровь всё ещё текла — тонкой струйкой, впитывалась в линолеум. — Я убил тебя, — сказал он. — Я убил тебя, потому что ты был похож на неё. Кот не ответил. — Прости, — прошептал Сынмин. — Прости. Он закрыл лицо руками. Плечи дрожали. В горле застрял крик. Он взял нож. Опять. Тот же нож. Красный, липкий. Лезвие блестело в лунном свете. Сынмин смотрел на нож. Потом на свою руку. Левую. Ту, которую он уже резал. Ту, на которой ещё не зажили шрамы. — Ты не убивал, — сказал он себе. — Ты не убивал человека. — Я убил кота. — Кот — не человек. — Но он был живой. — Он был котом. — Я убил живое существо. — Ты ошибся. — Я чудовище. — Нет. — Да. Он поднёс нож к запястью. Провёл по коже. Раз. Два. Три. Кровь выступила — не сразу, потом тонкой струйкой. Красная на белой коже. — Ещё, — сказал он. Четвёртый. Пятый. Шестой. Кровь текла сильнее. Сынмин смотрел на неё, не отрывая глаз. Боль была острой, живой. Она отрезвила его. Но ненадолго. Седьмой. Восьмой. Девятый. Он дошёл до жира. Белого, жёлтого, похожего на воск. Лезвие упёрлось в него — мягкое, податливое. Сынмин нажал сильнее. Жир расступился. Кровь хлынула ручьём. — Хватит, — сказал он. Он отбросил нож. Нож упал на пол, звякнул, откатился в угол. Сынмин сжал рану рукой. Кровь текла сквозь пальцы. — Хватит, — повторил он. Он не знал, кому говорил — себе или голосу в голове. — Прости, любимый. Сынмин поднял голову. Аманда стояла в дверях. Живая. Целая. В халате, с распущенными волосами, с усталым лицом. Она смотрела на него — на кровь, на нож, на мёртвого кота. В её глазах не было ужаса. Только жалость. — Аманда? — прошептал Сынмин. — Я здесь. — Ты жива? — Жива. — А кот? — Кот мёртв. — Я убил его. — Ты ошибся. — Я убил его. — Ты не хотел. Сынмин смотрел на неё. Она подошла ближе. Села на корточки рядом с ним. Протянула руку. Погладила по голове. Пальцы были тёплыми, мягкими. — Всё хорошо, — сказала она. — Всё хорошо. — Нет, — ответил Сынмин. — Ничего хорошо. — Ты устал. — Я сошёл с ума. — Ты просто устал. — Я убил кота. — Кот — не человек. — Какая разница? — Ты не чудовище. — Тогда кто? — Ты — мой муж. Сынмин смотрел на неё. В её глазах — карих, тёплых — он видел любовь. Или её отражение. — Аманда, — сказал он. — Прости меня. — Не за что. — Я… — Тш-ш-ш. Она приложила палец к его губам. — Не говори ничего. Всё будет хорошо. — Обещаешь? — Обещаю. — Ты должен поесть, — сказала Аманда. — Что? — Сынмин не понял. — Поесть. Ты ничего не ел со вчерашнего дня. Тебе нужно поесть. — Я не голоден. — Ты должен. Ради сил. — Каких сил? — Чтобы жить дальше. Сынмин смотрел на неё. На её лицо — спокойное, усталое. На её руки — тёплые, нежные. — Я не могу, — сказал он. — Можешь. — Не могу. — Тогда я помогу тебе. Аманда взяла его за руку. Подвела к столу. Усадила на стул. Сама села напротив. — Ешь, — сказала она. — Что есть? — Кота. Сынмин замер. — Что? — Кота. Ты убил его. Нечего добру пропадать. — Ты с ума сошла? — Это ты сошёл с ума. А я пытаюсь тебя спасти. — Я не буду есть кота. — Будешь. — Нет. — Будешь, — повторила она. — Или ты больше не любишь меня? Сынмин смотрел на неё. На её глаза — спокойные, тёплые. На её губы — нежные, розовые. На её руки — лежащие на столе. — Я люблю тебя, — сказал он. — Тогда ешь. Он взял кота в руки. Тот был ещё тёплым. Кровь уже не текла — только липла к пальцам. Сынмин смотрел на рыжую шерсть, на белые лапки, на жёлтые глаза. — Ешь, — повторила Аманда. — Не могу. — Можешь. — Это мерзко. — Это — жизнь. Сынмин закрыл глаза. Открыл. Кот всё ещё был в его руках. Мёртвый. Тёплый. Кровавый. — Ешь. Он вгрызся в шерсть. Вкус был отвратительным — горьким, кислым, металлическим. Шерсть прилипала к языку, застревала в зубах. Сынмин жевал, давился, глотал. Его тошнило, но он продолжал. — Ещё, — сказала Аманда. Он откусил ещё. И ещё. Кровь текла по подбородку, капала на стол. Он чувствовал вкус мяса — сырого, жёсткого, противного. — Молодец, — сказала Аманда. — Зачем? — спросил он с набитым ртом. — Чтобы ты запомнил, что такое боль. Что такое смерть. Что такое жизнь. Сынмин рыдал. Плакал и жевал. Слёзы смешивались с кровью. — Ешь, — кричала Аманда. — Не могу! — кричал Сынмин. — Можешь! — Я не могу больше! — Ты должен! — Почему? — Потому что я тебя люблю! Сынмин вгрызся в кота снова. Он отрывал куски зубами, жевал, глотал. Желудок сжимался, требовал освобождения. Он давился, но продолжал. — Ещё! — Ещё! — Ещё! Он откусил кусок шерсти вместе с мясом. Прожевал. Проглотил. — Хватит, — прошептал он. — Достаточно, — сказала Аманда. — Ты молодец. Она погладила его по голове. Сынмин сидел, весь в крови. В шерсти. В слезах. — Я чудовище, — сказал он. — Ты мой муж. — Я убил кота. — Ты ошибся. — Я ел его. — Ты был голоден. — Я сошёл с ума. — Ты просто человек. Из спальни донёсся голос Хенджуна. — Сынмин? Что там происходит? Сынмин замер. Аманда исчезла. Кот исчез. Кровь осталась. Только кровь и пустота. — Сынмин? — Ничего, — крикнул он. Голос его дрожал. — Всё нормально. — Ты врёшь. — Я не вру. — Я слышу. Ты плачешь. — Я не плачу. — Я иду. — Не надо! Сынмин вскочил. Подбежал к двери. Прислонился к ней спиной. — Не выходи, — сказал он. — Пожалуйста. — Почему? — Ты не должен этого видеть. — Чего? — Меня. — Я видел тебя всяким. — Не таким. — Каким? — Чудовищем. Тишина. — Сынмин, открой дверь. — Не могу. — Я сказал — открой. — Не могу! Хенджун что-то сделал с другой стороны. Дверь задрожала. — Не надо, — сказал Сынмин. — Ты упадёшь. У тебя сотрясение. — Мне плевать. — Хан! Дверь задрожала снова. Хенджун бился в неё плечом. Слабо, неумело, с болью. — Отойди, — сказал он. — Нет. — Отойди, я сказал. — Нет! — Тогда я выломаю дверь. — Ты не сможешь. — Смогу. Хенджун ударил ещё раз. Дверь треснула. — Остановись, — взмолился Сынмин. — Отойди. — Ты убьёшь себя. — Я уже мёртв. — Хан! Хенджун ударил в последний раз. Дверь распахнулась. Хенджун стоял на пороге, держась за косяк. Бледный, дрожащий, с повязкой на глазу. Его лицо было белым, как простыня. На лбу выступил пот. Он смотрел на Сынмина. На его руки — красные, в крови. На его лицо — в крови, в слезах. На его рот — в шерсти, в остатках мяса. — Что… — начал он. Сынмин стоял посреди кухни. Весь в крови. На полу — лужи. На стенах — брызги. На столе — нож. На столешнице — ничего. Кота не было. Аманды не было. Только кровь. — Что ты сделал? — спросил Хенджун. — Я не знаю, — ответил Сынмин. — Сынмин… — Я не знаю. — Где кот? — Я не знаю. — Ты весь в крови. — Я знаю. — Чья это кровь? Сынмин посмотрел на свои руки. — Моя, — сказал он. — Вся моя. — А остальная? — Не знаю. Хенджун шагнул в кухню. Поскользнулся на крови, упал. Сынмин подбежал к нему, помог встать. — Ты не должен был выходить, — сказал он. — Я должен. — Ты упадёшь. — Я упал. — Ты слаб. — Ты сошёл с ума. Сынмин замер. — Что? — спросил он. — Ты сошёл с ума. Ты видишь то, чего нет. Ты делаешь то, о чём не помнишь. — Я не сумасшедший. — Посмотри на себя. Сынмин посмотрел на своё отражение в окне. Кровь, слёзы, шерсть. — Я чудовище, — сказал он. — Ты человек. — Человек не ест кота. — Ты не ел кота. — Ел. — Ты ел? — Хенджун подошёл ближе. Заглянул в рот Сынмина. Шерсть, мясо, кровь. — Ты ел кота, — сказал он. — Я чудовище. — Ты болен. — Это одно и то же. — Нет. Сынмин отшатнулся. Прижался к стене. Съехал на пол. Сидел, обхватив колени, и смотрел на свои руки. На них была кровь. Его кровь. Чужая кровь. Кошачья кровь. — Я не хотел, — прошептал он. — Я знаю, — сказал Хенджун. — Я убил его. — Ты ошибся. — Я думал, это Аманда. — Ты был не в себе. — Я всегда не в себе. — Сейчас хуже. — Что мне делать? — Успокоиться. — Я не могу. — Можешь. — Не могу! Сынмин закричал. Громко, дико, нечеловечески. Крик отразился от стен, ударил в уши, затих где-то в груди. Хенджун стоял, глядя на него. — Ты меня боишься? — спросил Сынмин. — Да, — ответил Хенджун. — Бойся. — Я боюсь. — Бойся, потому что я могу убить тебя. — Не убьёшь. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты любишь меня. Сынмин смотрел на него. На его лицо — бледное, усталое. На его глаз — единственный, живой. На повязку — белую, в пятнах. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю. — Но я сошёл с ума. — Мы оба сошли. — Что нам делать? — Жить. — Как? — По одному дню. Сынмин закрыл лицо руками. — Я не могу, — сказал он. — Можешь. — Не могу. — Можешь. Хенджун опустился на колени рядом с ним. Обнял. Прижал к себе. — Я здесь, — сказал он. — Я с тобой. Ты не один. — Я чудовище. — Ты мой. — Я убил кота. — Кот был старым. — Я ел его. — Ты был голоден. — Ты оправдываешь меня. — Я успокаиваю тебя. Сынмин сжал его руки. Сильно. До боли. — Не уходи, — сказал он. — Не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. Сынмин смотрел на Хенджуна. В его глазах был ужас. Но не тот, который возникает при виде монстра. А тот, который возникает при виде любимого человека, который сходит с ума на твоих глазах. — Я убил твою дочь, — сказал Сынмин. Хенджун замер. — Что? — Я убил Сохён. Это я, а не тот человек. Я пырнул её ножом. Я заставил её упасть с крыши. — Ты бредишь. — Я помню. Я был там. Я видел её лицо. Я слышал её крик. Я чувствовал её кровь на своих руках. — Это неправда. — Правда. Я убийца. Я убил твою дочь. Я убил Аманду. Я убью тебя. Хенджун смотрел на него. На его лицо — мокрое от слёз, в крови. На его рот — дрожащий, в шерсти. На его руки — сжатые в кулаки. — Ты не убивал, — сказал он. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты был со мной. — Когда? — В ту ночь. Ты был со мной. Мы пили вино. Мы целовались. Мы обнимались. Ты не мог быть на улице. — Я был. — Ты был в своей квартире. — Я был везде. — Ты бредишь. Сынмин схватил его за плечи. Сильно. До хруста. — Я убил твою дочь, — повторил он. — Я убил её. Я. Слышишь? Я. Ты должен ненавидеть меня. Ты должен убить меня. Ты должен… Хенджун ударил его. Удар пришёлся в челюсть. Сильный, точный, профессиональный. Голова Сынмина дёрнулась в сторону. Во рту появился привкус крови. — Ты… — начал он. — Заткнись, — сказал Хенджун. — Я… — Я сказал — заткнись. Хенджун ударил снова. В щёку. В нос. В губу. Кровь брызнула на его руки, на лицо, на повязку. — Ты не убивал, — говорил он между ударами. — Ты не убивал мою дочь. Ты не убивал Аманду. Ты не убивал никого. — Я убил кота. — Кот — не человек. — Я съел его. — Ты ошибся. — Я чудовище. — Ты мой. Хенджун ударил в последний раз. Сынмин упал на пол. Сидел, прижавшись к шкафу, и смотрел на Хенджуна. — За что? — спросил он. — За то, что ты взял на себя чужую вину.