Вне зоны досягаемости

Рио встретил Кацуки липкой, удушливой жарой, тяжелым запахом соленой ржавчины от доков и ленивым, вечным шумом океана. Бакуго не стал нанимать лимузины, просить менеджеров о трансфере или заселяться в дорогие пятизвездочные отели Копакабаны, где обычно отдыхали богатые американцы. Он сошел с подножки потрепанного, душного автобуса прямо на окраине портового района, поправил лямку старого рюкзака на плече и побрел по разбитому, раскаленному асфальту, лениво разглядывая вывески о сдаче комнат на стенах обшарпанных домов. Он снял крошечную, угловую каморку с видом на грузовые контейнеры у неразговорчивой пожилой бразильянки. Из мебели здесь были только скрипучая железная кровать, старый вентилятор, который со свистом гонял горячий воздух по кругу, и треснувшее зеркало над раковиной. Король ринга, который еще два месяца назад ворочал миллионами в Нью-Йорке и у которого брали интервью ведущие спортивные каналы мира, добровольно опустил себя на самое дно. Ему это было нужно. Это был его личный, осознанный способ содрать с себя остатки былой спеси и фальшивого лоска. Бакуго не искал встречи с Изуку намеренно. Он не караулил его у дома, не заявлялся в его новый зал, чтобы устроить очередную сцену с выяснением отношений. Кацуки просто начал жить в том же ритме и в тех же суровых портовых декорациях, которые когда-то вырастили Мидорию. Он нашел небольшой, открытый тренировочный пятачок прямо на песчаном побережье, где по вечерам колотил тяжелую тракторную шину, подвешенную к старой ржавой балке, и часами бегал по вязкому песку у самой воды. Без вируса его тело работало тяжело, мышцы адски ныли от непривычной южной влажности, а легкие обжигало соленым воздухом, но алые глаза упрямо смотрели вперед. Он учился терпению — качеству, которого у него никогда не было в прошлой, сытой жизни. Их первая встреча случилась только через три недели. Абсолютно буднично, посреди обычного портового дня. Был душный, предзакатный час, когда солнце начинает плавиться над океаном. Изуку возвращался из маленькой местной лавки вдоль набережной, держа в руках простой пластиковый пакет с продуктами, рисом и свежей зеленью. На нем были старые спортивные шорты, легкая растянутая майка и простые резиновые шлепанцы — обычный местный парень, если бы не мощные, иссеченные шрамами плечи и прямая осанка. Он шел, лениво слушая, как кричат портовые чайки и переругиваются грузчики у пирса. Навстречу ему, со стороны дикого пляжа, тяжело дыша после многокилометровой пробежки, шел Бакуго. Его серая футболка насквозь промокла от пота и облепила широкую грудь, светлые волосы растрепались от морского ветра, а на шее висело застиранное полотенце. Они остановились одновременно, словно наткнулись на невидимую стену. Примерно в трех метрах друг от друга. Раньше в этот момент воздух между ними взорвался бы адреналиновой волной. Проклятый вирус заставил бы их сблизиться, зарычать, вцепиться друг в друга — от дикой страсти или от такой же слепой ненависти. Сейчас не произошло вообще ничего. Полная, стерильная тишина. Океанский бриз лениво дул между ними, шевеля полы легкой майки Изуку. Они были просто двумя уставшими мужчинами на душной бразильской улице. Изуку замер, крепче перехватив пальцами тонкие ручки пакета. Его зеленые глаза сузились, в них на секунду промелькнула мимолетная, инстинктивная настороженность, которая тут же сменилась глухим, искренним удивлением. Он разглядывал Бакуго — похудевшего, обветренного портовым солнцем, без охраны, без дорогих часов, с серой дорожной пылью на кроссовках. — Ты что, совсем придурок? Ты что здесь забыл? — тихо, с легкой хрипотой спросил Мидория. Его голос прозвучал жестко, но без прежней больничной ярости. Бакуго остановился, тяжело вздымая грудь после бега. Он медленно поднял руку, вытер пот со лба концом полотенца и посмотрел на Изуку. В его взгляде не было привычного вызова, высокомерия или желания подчинить себе. Только какая-то странная, глубокая и глухая собранность. — Живу я тут, Изуку, — глухо отозвался Кацуки. Его голос из-за морской соли и жары казался непривычно низким. — Снял каморку вон там, за углом.Два квартала отсюда, у старой пристани. Изуку нахмурился, раздраженно дернув плечом, и бросил взгляд на рюкзак, который блондин бросил прямо на песок у ног. — Ты с ума сошел, Бакуго, — Мидория качнул головой, и на его губах появилась мимолетная, горькая усмешка. — Бросил Нью-Йорк, порвал контракты, оставил свой золотой трон... ради чего? Ты больной? Вируса больше нет, слышишь? Ты ничего от меня больше не получишь. Здесь нет той химии, которая сводила твою крышу с ума и заставляла тебя бегать за мной. Всё, пустые вены. — Да знаю я, — Кацуки сделал полшага вперед, но тут же замер, уважая чужие границы и не пытаясь сократить дистанцию насильно. Он посмотрел прямо в зеленые глаза напротив, и в его алых зрачках отразилось багровое заходящее солнце. — Я знаю, что в венах пусто. Я приехал сюда не за этой сраной химией, бразилец. Я приехал, потому что обещал тебе тогда, в палате, перед тем как врачи вкололи этот синий блокатор. Помнишь? Я сказал, что мы подеремся на чистую голову, и если ты захочешь уйти — я не стану держать. Ты выиграл бой в Нью-Йорке. Честно выиграл, размазал меня по настилу. Ты уехал. Теперь моя очередь делать свой собственный выбор. На чистую голову. Кацуки перевел дыхание, его кулаки на секунду сильно сжались, но тут же расслабились. Впервые в жизни он говорил так открыто, тяжело, ломая собственную гордость и эго с каждым словом: — Я не тащу тебя обратно в Америку. И не прошу прощать меня за то ублюдское интервью, которое крутили по телевизору, или за то, что запер тебя в особняке как вещь. Я просто хочу быть где-то поблизости. Хочу доказать тебе, что я могу быть нормальным человеком, а не дрессированным зверем. Без этой вирусной заразы в крови. Я буду тренироваться здесь, в порту. Если захочешь ударить меня за всё прошлое или просто послать на хрен — валяй, бей, я заслужил. Но уезжать я не собираюсь. Мне там, без тебя, дышать нечем. Изуку долго, мучительно долго молчал. Слышно было только, как волны с грохотом бьются о бетонный пирс неподалеку. Он внимательно вглядывался в резкие, огрубевшие черты лица Бакуго, слушал его неровный, сорванный голос и не находил в нем ни капли прежней фальши или актерской игры для камер. Фантомные боли, которые мучили Мидорию последние недели в пустом доме, вдруг отступили, сменившись странным, трезвым ощущением реальности. Этот невыносимый блондин действительно прилетел сам. Без принуждения биологии. Просто потому, что так захотел. Мидория медленно опустил взгляд на свой пластиковый пакет с продуктами, поправил его в руке, а затем снова посмотрел на Кацуки — уже спокойнее. — Здесь паршивый климат для изнеженных американцев, Бакуго, — негромко произнес Изуку, разворачиваясь спиной и делая шаг в сторону своей улочки. — И местную рыбу в лавках тебе продадут в три раза дороже, если не научишься ругаться на португальском. Он прошел несколько метров по песчаной дорожке, но у самого поворота притормозил и, не оборачиваясь, добавил чуть громче: — Завтра в моем зале в девять утра тренировка у молодых пацанов из фавел. Им нужен нормальный, упрямый спарринг-партнер, который умеет принимать тяжелые удары и не ноет. Если не сдохнешь от нашей духоты в первые полчаса — приходи. Посмотрим, чего стоит Король ринга без своей хваленой супер-реакции. Изуку скрылся за углом старого бетонного здания доков. Кацуки остался стоять на набережной один. Океанский прибой с грохотом обрушился на прибрежные камни, обдав его горячее лицо мелкими, прохладными брызгами соленой воды. Бакуго медленно, во всю грудь выдохнул, закинул рюкзак на плечо, и на его разбитых, сухих губах впервые за эти долгие, серые месяцы появилась настоящая, слабая, но абсолютно живая и свободная улыбка.

***

Портовый зал Изуку в девять утра напоминал раскаленную жестянку. Вентиляторы под потолком лениво гоняли душный, пахнущий потом и дешевой кожей воздух. Местные пацаны из фавел — оборванные, жилистые, с горящими глазами — вовсю лупили по тяжелым брезентовым мешкам. Кацуки пришел ровно в без одной минуты девять. Без опозданий. Когда он переступил порог, в зале на секунду стало тихо. Мальчишки замерли, во все глаза уставившись на белого заезжего гиганта со светлыми волосами и хмурым лицом. Бакуго был одет в выцветшую черную майку и старые шорты, в руках — поношенные тренировочные перчатки. Изуку стоял у ринга, записывая что-то в потрепанный блокнот. Он поднял взгляд, окинул Кацуки профессиональным, оценивающим взором с ног до головы и едва заметно хмыкнул. — Надо же, Король не заблудился в наших трущобах, — негромко, но с явной подколкой сказал Мидория, закрывая блокнот. — Думал, ты после вчерашнего солнца весь день в своей каморке пролежишь. — Завали свой рот, Изуку, — без злости, скорее по привычке огрызнулся Бакуго, бросая перчатки на лавку. — Где твои недоноски? Давай их сюда, я обещал постоять в защите. — Эй, полегче с выражениями, они по-английски не понимают, но интонацию считывают быстро, — Изуку подошел ближе, кивнув паре самых старших парней. — Педро, Лукас, идите сюда. Покажите этому американскому пенсионеру, как бьют в Рио. Следующие два часа превратились в сплошной сумасшедший конвейер. Кацуки честно отрабатывал спарринг-партнером. Без вируса «Влечения» и синаптических стимуляторов его реакция стала обычной. Пацаны из фавел, привыкшие драться на улицах за кусок хлеба, были быстрыми как молнии. Бакуго то и дело пропускал легкие, обидные джебы по носу и корпусу, глухо рычал, но не бил в ответ со всей силы — только аккуратно обозначал встречные удары, заставляя парней думать головой и держать защиту. Изуку сидел на канатах, подперев подбородок кулаком, и внимательно наблюдал. Он видел, как Кацуки тяжело дышит, как пот заливает ему глаза, как он стискивает зубы, но упрямо продолжает подсказывать бразильским мальчишкам на ломаном португальском, куда переносить вес тела при апперкоте. Когда тренировка закончилась и уставшие, но довольные пацаны с шумом повалили в душ, Кацуки обессиленно рухнул прямо на настил ринга, раскинув руки в стороны. Его майка потемнела от пота, а на щеке красовался свежий след от перчатки молодого Педро. Изуку подошел к рингу и бросил ему на грудь прохладную бутылку с водой. — Для первого раза неплохо. Думал, тебя унесут после первого раунда. Кацуки перехватил бутылку, жадно сделал несколько глотков и сел, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Эти твои мелкие... бьют как копыта у ослов. Откуда у них столько дури в таком возрасте? — Жизнь заставляет, — Изуку облокотился на канаты, глядя на Бакуго сверху вниз. — Ну что, пошли отсюда? Мозги кипят в этой коробке. Они вышли из зала ближе к полудню, когда жара достигла своего пика. Порт жил своей шумной, суетливой жизнью: ревели краны, матерились матросы, пахло жареной рыбой из уличных палаток. Они шли молча вдоль бетонного пирса, пока Изуку внезапно не свернул к небольшому, покосившемуся деревянному навесу, под которым местный старик продавал кокосы и прохладительные напитки. — Садись, — Изуку кивнул на пластиковый стул, который жалобно скрипнул под весом Бакуго. Мидория взял два огромных зеленых кокоса, старик ловко срубил с них верхушки мачете и вставил пластиковые трубочки. Изуку протянул один Кацуки. Бакуго с подозрением посмотрел на зеленую штуковину в своих руках. — И как это пить? — Ртом, Бакуго. Тяни через трубочку. Или Короли в Нью-Йорке пьют только шампанское из хрусталя? — подмигнул Изуку, делая большой глоток. Кацуки раздраженно фыркнул, но попробовал. Прохладный, сладковатый сок приятно обжег пересохшее горло. — Нормально, — буркнул он, откидываясь на спинку стула. — Не фонтан, конечно, но жить можно. Они посидели так минут десять. Вокруг них бегали босоногие дети, лениво бродили худые портовые собаки, а океан впереди искрился под яростным солнцем. Напряжение между ними, которое копилось месяцами, постепенно таяло, уступая место какой-то простой, рабочей атмосфере. — Слушай, бразилец, — Кацуки покрутил кокос в руках, глядя на проплывающую мимо ржавую баржу. — Я вчера ходил в местный магазин за яйцами и хлебом. Эта твоя бабка-продавщица орала на меня минут пять, тыкала пальцем и требовала какие-то безумные деньги. Я вообще ни черта не понял. Что значит «синку реаис»? Изуку прыснул со смеху, едва не поперхнувшись соком. Его плечи затряслись, и он впервые за долгое время рассмеялся искренне, громко, запрокинув голову. — «Синку реаис» — это пять реалов, придурок! Она с тебя три цены содрала, потому что ты выглядишь как богатый американский турист, который потерялся. У тебя же на лбу написано: «Ограбьте меня, я не местный». — Да пошел ты, — Бакуго уши покраснели от смущения, но он сам не выдержал и коротко, хрипло усмехнулся. — Откуда я знал? Я ей сотню протянул, она на меня как на сумасшедшего посмотрела. — Ладно, горе-путешественник, — Изуку отставил пустой кокос и поднялся со стула. — Пошли, покажу тебе нормальный рынок, где тебя не обдерут до нитки. А то с голоду тут помрешь со своими миллионами. Они пошли дальше по набережной, плечом к плечу, лениво переругиваясь по дороге. Кацуки жаловался на душную комнату и кусачих бразильских москитов, Изуку в ответ читал ему лекции о том, как правильно выбирать местное мясо и почему нельзя ходить в фавелы после заката в золотых цепях. В их общении не было драмы, не было былых слез, криков и страшных воспоминаний о больничной палате. Они общались как два парня, которые заново учились просто разговаривать. И эта обычная, живая нормальность была сейчас для обоих самым ценным лекарством в мире.

***

Портовый рынок Рио бурлил запахами специй, пережаренного масла и свежей рыбы. Изуку уверенно лавировал между прилавками, а Кацуки, нагруженный тяжелыми пакетами с мясом и овощами, шел следом, хмуро оглядываясь по сторонам. — Смотри сюда, — Изуку остановился у лотка с зеленью и негромко, но четко заговорил, обращаясь к Бакуго: — Если торговец видит твое недовольное лицо, он автоматически накидывает два реала за вредность. Улыбайся, Кацуки. Хотя бы сделай вид, что ты не собираешься его убить. — Еще чего, — буркнул Бакуго, перехватывая поудобнее пакет, из которого торчал хвост крупной рыбины. — Я чемпион мира, Изуку. Я не собираюсь улыбаться ради пучка петрушки. — Бывший чемпион, — с удовольствием напомнил Мидория, подмигнув бразильянке за прилавком. Та расплылась в улыбке и докинула в пакет Изуку пару лишних лаймов. — Учись, пока я жив. Они едва успели дойти до развилки между доками, как небо над Рио резко, буквально за пару минут, превратилось из нежно-розового в чернильно-черное. Воздух стал таким густым и влажным, что им стало тяжело дышать. А потом сверху просто рухнула сплошная стена воды. Тропический ливень начался без предупреждения. Потоки воды мгновенно превратили глинистые портовые тропинки в бурлящие маленькие реки. — Черт! Погнали ко мне, тут тридцать метров! — крикнул Изуку, перекрывая оглушительный шум падающей воды, и бросился вперед. Кацуки, чертыхаясь на всю набережную и прижимая к груди промокающие пакеты с едой, рванул за ним. Кеды блондина чавкали в грязи, мокрые светлые волосы облепили лицо, а майка за секунду превратилась во вторую кожу. Они влетели на деревянную веранду домика Изуку, тяжело дыша и отряхиваясь как мокрые псы. Вода текла с них ручьями, оставляя темные лужи на сухих досках. За стеной ливня океан внизу вообще исчез из виду — остался только сплошной, серый, ревущий хаос. — Ну и дыра, — отдуваясь, прорычал Кацуки, пытаясь отжать край футболки прямо через перила веранды. — У вас тут всегда так топит? — Не ной, Король, это обычный вечерний душ, — Изуку толкнул ногой входную дверь, пропуская Бакуго внутрь. — Разувайся у порога. Пакеты тащи на кухню. У меня есть сухая одежда, сейчас принесу. Через десять минут Кацуки уже сидел на небольшом потертом диване в гостиной. Одежда Изуку — простые серые спортивные штаны и широкая белая футболка — трещала на мощных плечах Бакуго по швам, а рукава едва доходили до середины бицепсов. Выглядел он в этом наряде на редкость нелепо, но, кажется, ему было всё равно. На кухне приятно и уютно защелкал старый чайник. Изуку вынес две большие керамические кружки с крепким черным чаем и тарелку с жареными бананами, которые он на скорую руку бросил на сковородку. В комнате было тепло и сухо, а за окном сплошным тяжелым гулом шумел дождь, барабаня по жестяной крыше. Между ними снова воцарилась тишина — но уже не та леденящая и пустая, как в Нью-Йорке, а мягкая, домашняя. — Твои пацаны, — нарушил тишину Кацуки, лениво помешивая ложкой сахар в кружке. — Педро этот... У него левый хук неплохой. Хлесткий. Но парень дурак — заваливается вперед, когда бьет. Открывает всю правую сторону под встречный кросс. Если его не переучить за неделю, на соревнованиях его поймают в первом же раунде. Изуку, сидевший в кресле напротив и поджавший под себя одну ногу, тихо хмыкнул, глядя на пар от чая. — Я знаю. Я три недели пытаюсь выбить из него эту привычку. Но он упрямый, никого не слушает. — Меня послушает, — жестко отрезал Бакуго, сделав большой глоток. — Завтра поставлю его в клинч и буду совать джебы в челюсть каждый раз, как он наклонит голову. Быстро вспомнит, где у него баланс. Мидория медленно опустил кружку на стол и внимательно, долго посмотрел на блондина. В полумраке комнаты, под шум тропического ливня, Кацуки казался непривычно спокойным. В его позе не осталось прежней пружинистой готовности к драке. — Знаешь, Бакуго... — тихо произнес Изуку, переводя взгляд на окно, по которому сплошными струями стекла вода. — Я ведь ждал, что ты уедешь через три дня. Думал, покрутишься в наших доках, понюхаешь тухлую рыбу, поймешь, что вируса нет и ловить тут нечего, и свалишь обратно к своим пиарщикам и бассейнам. Кацуки замер. Он медленно поставил свою кружку рядом с кружкой Изуку, откинулся на спинку дивана и посмотрел прямо в зеленые глаза напротив. В его взгляде была странная, горькая усмешка. — Я тоже так думал. В первый день, когда прилетел. А потом... я пришел в твой зал. Посмотрел на этих оборванцев, которые готовы зубами холст грызть просто за право выйти на ринг. И понял, почему ты тогда в Нью-Йорке задыхался. Бакуго вздохнул, его широкие плечи опустились. Впервые он говорил без крика, без желания защититься или уколоть в ответ: — В Америке вокруг меня были только цифры. Контракты, миллионы, фальшивые улыбки менеджеров, которые продавали мою злость по подписке. Я думал, что я Король, потому что стою на вершине и плюю на всех. А здесь... ты возишься с этими нищими детьми просто потому, что тебе не плевать. И они дерутся не за чеки, а за жизнь. Бокс без тебя в Нью-Йорке стал просто тупой дракой ради денег. Я... короче, я был законченным идиотом, Изуку. Я запер тебя в особняке как вещь, потому что боялся потерять эту вирусную нить. А надо было просто... просто посмотреть на тебя. Изуку молчал. Внутри его груди, где столько месяцев болела и ныла старая рана от предательства и американского плена, вдруг стало удивительно тихо и спокойно. Последние крупицы сухой, портовой обиды растаяли без следа. Перед ним сидел не Король ринга Бакуго, а просто Кацуки. Парень, который проделал путь через океан, отказался от всего и сел в его портовом доме в тесной футболке, чтобы сказать эти слова. На чистую голову. Мидория медленно поднялся со своего кресла, подошел к дивану и сел рядом. Дистанция между ними сократилась до минимума. Их плечи соприкоснулись. Никакого электрического тока под кожей. Никакого бешеного стука сердца или вирусной лихорадки. Только обычное, чистое, надежное человеческое тепло двух свободных людей. Изуку чуть заметно улыбнулся и аккуратно положил свою ладонь поверх широкой, мозолистой руки Бакуго. — Рад, что ты наконец-то поумнел, Кацуки, — тихо, но очень мягко сказал Мидория. — И... спасибо. За то, что остался. Бакуго не ответил словами. Он просто перевернул ладонь и крепко, надежно переплел свои пальцы с пальцами Изуку, сжимая их с тихой, осознанной силой. За окном постепенно утихал яростный ливень, сменяясь мерным, вечным шумом атлантического прибоя. Их старая история, отравленная чужой биологией, закончилась на ринге в Нью-Йорке. А здесь, в маленьком домике у доков Рио-де-Жанейро, под шум ночного океана, начиналась их собственная. Настоящая.