Вне зоны досягаемости

Нью-Йорк застыл в звенящем, предгрозовом ожидании. Юристы и пиарщики промоутерской компании «Золотой Бой» сотворили настоящее чудо конспирации: официальной версией внезапного исчезновения бойцов из медийного пространства стала «закрытая финальная стадия подготовки в секретных лагерях». Ни одного слуха о реанимации в Саффолке, аварии на шоссе или экспериментальных синих антидотах в прессу не просочилось. Зато фильм от HBO смонтировали ровно так, как требовал жестокий бизнес — агрессивное, уничтожающее интервью Бакуго, записанное перед самой аварией, пустили в эфир без купюр. Этот ролик мгновенно стал самым вирусным спортивным видео года. Мир увидел абсолютную, неприкрытую ненависть между Королем и бразильским претендентом. Промоутеры объявили официальную дату: поединок за титул абсолютного чемпиона мира в тяжелом весе состоится через полтора месяца в Мэдисон-сквер-гарден. Билеты на арену были раскуплены за рекордные сорок секунд. Напряжение в медиа-пространстве достигло апогея, но за закрытыми дверями тренировочных залов разворачивалась совсем другая, жесткая и тихая драма. Изуку покинул Саффолкскую больницу в тот же день, как только врачи разрешили ему ходить. Его портовый организм, привыкший к выживанию в фавелах, восстанавливался с пугающей скоростью, но возвращаться в Бразилию до боя он не собирался. У него больше не было необходимости жить в нищете — портовые бои в Рио и первые авансы от американских промоутеров принесли ему солидные деньги. Вместе со своим пожилым бразильским тренером Мидория снял просторный, чистый номер в хорошем современном отеле на окраине Квинса, а прямо через дорогу они арендовали полуподвальный, старый, но добротный боксерский зал. Никакого дорогого оборудования, никаких диетологов и восстанавливающих процедур из лагеря Короля — только тяжелый кожаный мешок, скакалка, лапы и леденящая, глухая ярость. Для Мидории жизнь без вируса «Влечения» стала моментом абсолютного, кристального отрезвления. Первые две недели его тело бунтовало: нервная система, привыкшая к постоянной ментальной подпитке Бакуго, требовала привычного адреналинового всплеска, но синий блокатор выжег синапсы намертво. Лихорадка ушла, оставив после себя ясную, холодную голову. Из стиля Изуку полностью исчезла та рваная, безумная пластика, которая раньше делала его похожим на дикого, импульсивного зверя. Теперь его движения подчинялись только сухому расчету, безупречной технике и стальной дисциплине. Каждое утро, наматывая километры по серому асфальту Квинса, он прокручивал в голове слова Бакуго из больничной палаты и того интервью. «Бродячая собака… Ноль… Без меня он — никто». Изуку больше не был созависимым заложником. Он стал чистокровным, смертоносным боксером-профессионалом, который выйдет на ринг с одной целью — вернуть свою растоптанную гордость и доказать, что его сила настоящая. Старик-тренер вышколил его до автоматизма: Мидория работал на челноке, держал жесткую дистанцию и учился рассчитывать траектории глазами, а не вирусным чутьем. В это же время в пустом особняке на Лонг-Айленде Кацуки Бакуго медленно сходил с ума. Каждое утро он по привычке выходил на пробежку вдоль пустынного, продуваемого ледяным атлантическим ветром побережья. Он инстинктивно притормаживал на поворотах, оглядываясь назад, но позади был лишь пустой мокрый песок. Внутри его груди, там, где раньше лениво и тепло пульсировал их общий вирус, теперь зияла пугающая, звенящая, мертвая пустота. Это было похоже на фантомную боль после ампутации — разум помнил тепло чужого присутствия, но тело оставалось ледяным. На спаррингах в Бруклине Бакуго впервые в жизни почувствовал себя обычным смертным. Его феноменальная, сверхчеловеческая реакция, позволявшая уклоняться от ударов за долю секунды до их начала, исчезла вместе с ментальным током. Теперь он не чувствовал соперников кожей. Ему приходилось рассчитывать дистанцию глазами, думать головой, анализировать траектории — делать то, от чего он отвык за месяцы созависимости с Мидорией. Кацуки пропускал удары.Тяжелые, хлесткие джебы спарринг-партнеров раз за разом пробивали его защиту, оставляя на лице багровые отметины. Он злился, орал на тренеров, швырял перчатки в стену раздевалки, но внутри понимал: это цена. Цена, которую он добровольно заплатил за то, чтобы Изуку просто жил. Пояс чемпиона, миллионные контракты, титул Короля — всё это внезапно потеряло свой прежний блеск. Ему приходилось ломать себя, перестраивать весь свой бокс с нуля, учиться драться как обычный человек. Пустота выжигала его изнутри, но дата боя неумолимо приближалась. Контракт обязывал его выйти на ринг Мэдисон-сквер-гарден. За три дня до поединка Нью-Йорк окончательно сошел с ума. Промоутеры организовали финальную пресс-конференцию и медиа-взвешивание в гигантском холле «Мэдисон-сквер-гарден». Сотни репортеров, ослепительные вспышки сотен камер, крики фанатов за ограждениями — всё это сливалось в сплошной, оглушительный гул. Бакуго стоял на подиуме в окружении своих тренеров, привычно скрестив руки на груди. Из-за отсутствия вируса его лицо казалось более хмурым и сосредоточенным, чем обычно; на нем не было былой вальяжной ухмылки Короля. Когда на сцену поднялся Изуку, зал взорвался криками. Мидория выглядел безупречно: подтянутый, сухой, с ледяным, спокойным взглядом. После обязательных процедур промоутер скомандовал: «Face to face! Лицом к лицу!» Они шагнули навстречу друг другу. Меньше тридцати сантиметров дистанции. Раньше на таком расстоянии их вирус устроил бы в головах настоящий пожар, заставляя адреналин закипать в венах. Сейчас под кожей не было ни единого покалывания. Абсолютная, стерильная пустота. Но именно от этой пустоты воздух между ними стал тяжелым как свинец. Бакуго жадно, рвано дыша, впился взглядом в зеленые глаза напротив, пытаясь отыскать там хоть каплю прежнего Мидории. Но Изуку смотрел на него спокойно, жестко и отрешенно. — Это твое последнее шоу, Бакуго, — тихо, так, чтобы не услышали микрофоны прессы, произнес Изуку. Его голос даже не дрогнул. — Сразу после финального гонга я забираю свой гонорар и улетаю обратно в Рио. Мой тренер уже купил билеты. Больше ты меня не увидишь. Никогда. Кацуки словно под дых ударили. Его алые глаза полыхнули яростью, пальцы судорожно сжались в кулаки, но Изуку уже отвернулся, спокойно позируя перед камерами с поднятым подбородком. Весь следующий день — последние сутки перед боем — превратился для Кацуки в затяжной, удушливый кошмар. Официально это был день тишины и сгонки веса, когда бойцы должны отдыхать в номерах и копить силы. Но Бакуго не мог спать. Он мерил шагами свой огромный, роскошный номер в отеле на Манхэттене, глядя на панораму ночного города сквозь панорамные окна. Слова Деку выжгли в его мыслях глубокое клеймо. «Улетаю обратно в Рио… Больше ты меня не увидишь». Пустота в груди, оставшаяся после синего блокатора, теперь не просто ныла — она душила его. Кацуки понял, что совершил самую страшную ошибку в жизни. Он спас Изуку жизнь, выжег проклятый вирус, но вместе с этим полностью уничтожил ту единственную нить, которая держала Мидорию рядом. Без биологического принуждения Изуку ничего не удерживало в этой сытой, фальшивой Америке. Он уедет. Заберет деньги и исчезнет в своих портовых доках, оставив Короля в одиночестве на его золотом троне. Напряжение росло с каждым часом, давя на виски. Бакуго пытался бить по боксерской груши в номере, но удары выходили рваными, тяжелыми. Весь его мир, вся его хваленая карьера и титулы теперь казались ему дешевой картонной декорацией. Ему было плевать на миллионы, плевать на пояс. Завтра на ринге будет не просто бой за титул — это будет его последний, единственный шанс удержать Изуку, заставить его остаться, выбить из него эту леденящую, чужую автономию. С этой тяжелой, безумной мыслью Бакуго встретил рассвет самого важного дня в своей жизни.

***

Рев двадцатитысячной толпы в Мэдисон-сквер-гарден давил на барабанные перепонки свинцовой тяжестью. Под сводами арены плыл плотный туман из дыма, пыли и жара тысяч человеческих тел. Софиты над рингом горели так яростно, что настил казался раскаленной белой плитой. Для Бакуго этот бой с первой секунды превратился в ад, к которому его не могла подготовить ни одна тренировка. Без вируса «Влечения» мир вокруг него замедлился. То, что раньше казалось Королю ринга врожденной, сверхчеловеческой реакцией, испарилось вместе с синим синаптическим блокатором. Теперь он не чувствовал траекторию ударов Изуку кожей, не предугадывал его смещения за долю секунды до их начала. Кацуки приходилось полагаться только на свои обычные человеческие глаза, на тяжелый боксерский опыт и на сухую, жесткую технику. И этого катастрофически не хватало. Изуку двигался по рингу как леденящий душу призрак. Из его стиля полностью исчезла былая портовая хаотичность, подпитываемая лихорадкой. Он больше не бросался вперед в слепой ярости. Полтора месяца в Квинсе, где Мидория ни на что не отвлекался, живя в комфортном отеле прямо через дорогу от зала, дали идеальный результат. Бразильский тренер вышколил его до автоматизма: Мидория работал на челноке, держал жесткую дистанцию и расстреливал Бакуго быстрыми, хладнокровными сериями. Каждый его джеб находил цель. Лицо Кацуки уже к пятому раунду превратилось в багровую маску — левый глаз заплыл от тяжелой гематомы, из разбитой губы на грудь капала кровь. «Бум! Бам!» — двойной левый хук Мидории снова прошил защиту Короля. Бакуго пошатнулся, его спина врезалась в канаты ринга. В ушах звенело. — Что с тобой, чемпион?! Где твоя хваленая скорость?! — кричал американец-наставник из угла, отчаянно стуча ладонью по настилу. — Он же читает тебя как открытую книгу! Двигай головой! Бакуго не слышал своего угла. Он тяжело, с присвистом дышал через каппу, глядя на Изуку из-под набрякшего кровью века. Изуку стоял напротив — собранный, сжатый как пружина, с абсолютно ровным, холодным дыханием. В его зеленых глазах не было ни капли сочувствия, ни капли той болезненной, бешеной страсти, которая сжигала их в Рио. Он смотрел на Кацуки как на опасный, тяжелый, но вполне преодолимый объект. Чистый спорт. Чистая, расчетливая месть за растоптанное достоинство. Кацуки взвыл изнутри от этой невыносимой, звенящей пустоты между ними. Ему хотелось, чтобы тот разозлился, чтобы он ударил его со всей портовой ненавистью, чтобы вцепился в него — но Изуку просто делал свою работу. Он забирал раунд за раундом, методично уничтожая Короля ринга на глазах у всего мира. К десятому раунду настил ринга в центре был густо исчеркан бурыми каплями крови. Бакуго держался только на честном слове и своей феноменальной, животной стойкости. Его правое плечо онемело от пропущенных ударов по корпусу, ребра отзывались адской болью при каждом вдохе — Изуку бил точно туда, где месяц назад кости парня были сломаны грузовиком. Мидория не жалел его. Он забирал то, что принадлежало ему по праву. — Десятый раунд! — пронзительно прокричал анонсер. Гонг. Бакуго тяжело, качаясь, пошел вперед. Он знал, что проигрывает по очкам на записках всех троих судей. Единственным шансом сохранить титул и удержать Изуку от немедленного отъезда был глухой, сокрушительный нокаут. Наплевав на защиту, Кацуки взорвался финальной, безумной атакой. Он вкладывал всю массу своего тяжелого тела в каждый замах, его правый кросс со свистом рассекал воздух, но Изуку раз за разом уклонялся на миллиметры, закручивая Короля в сторону. «Получай, ублюдок!» — мысленно рычал Бакуго, выбрасывая размашистый оверхенд. Мидория легко нырнул под бьющую руку, сократил дистанцию до минимума и с чудовищной силой вогнал короткий апперкот точно в челюсть Кацуки. В голове Бакуго словно выключили свет. Ноги Короля подкосились, мир вокруг перевернулся, и он с глухим, тяжелым стуком рухнул лицом вперед на окровавленный настил ринга. Рев двадцати тысяч глоток на секунду показался ему далеким шелестом волн на Копакабане. — Один!.. Два!.. Три!.. — рефери опустился над ним, отсчитывая секунды. Изуку спокойно отошел в нейтральный угол. Он даже не посмотрел на упавшего соперника. Он просто ждал окончания боя, тяжело дыша и опустив перчатки. Кацуки уперся дрожащими ладонями в скользкий холст. Мышцы не слушались, в глазах все плыло, а во рту стоял густой вкус железа. «Вставай… Вставай, чертов Король…» — приказывал он себе, но тело отказывалось подчиняться. Блокатор забрал у него ту ментальную подпитку, которая делала его непобедимым. Он остался один на один со своей человеческой слабостью. И в этот момент, находясь на самом дне своего падения, Бакуго посмотрел сквозь канаты на Изуку. Тот стоял спиной к нему, его зеленые кудри слиплись от пота. И внутри Кацуки что-то окончательно, с хрустом переломилось. Гордость Короля, которая всю жизнь вела его вперед, сгорела, оставив после себя лишь голый, чистый остаток. Ему больше не нужен был этот пояс. Ему не нужны были миллионы. Ему нужен был этот зеленый портовый ублюдок. Живой. Сильный. Дерущийся с ним на равных. Превозмогая дикую боль в разбитом теле, Бакуго с хрипом, цепляясь зубами за канаты, поднялся на счет «девять». Его шатало, но взгляд алых глаз снова сфокусировался на сопернике. — Я еще… не закончил, бразилец… — окровавленными губами прошептал Кацуки. Рефери осмотрел его, вытер перчатки о свою рубашку и скомандовал: — Бокс! Изуку обернулся. Впервые за весь поединок на его лице отразилось удивление. Он не ожидал, что после такого удара человек вообще способен подняться. Мидория медленно пошел вперед, собираясь поставить финальную точку. Они сошлись в центре ринга. Бакуго больше не пытался боксировать технично. Он просто пошел напролом, принимая на себя встречные удары Изуку, пробивая его защиту своей массой. Джеб, кросс, хук — Изуку разбивал его лицо в щепки, но Кацуки упорно делал шаг за шагом вперед, пока наконец они оба не столкнулись в глухом, яростном клинче. Бакуго мертвой хваткой обхватил плечи Изуку, наваливаясь на него всем весом и утыкаясь окровавленным лбом в его шею. Они тяжело, надрывно дышали друг другу в уши. Время словно замедлило свой ход, отсекая рев трибун Мэдисон-сквер. В этой предельной близости не было никакой магии, синих вспышек вируса или ментальной связи. Была только чистая, страшная человеческая усталость двух мужчин, которые отдали на этом ринге всё до последней капли. Изуку замер, его перчатки, занесенные для коротких ударов по корпусу, так и остались прижатыми к спине Кацуки. Мидория почувствовал, как сильно Бакуго дрожит от изнеможения. Король ринга, который всегда казался несокрушимой, высокомерной скалой, сейчас держался за него просто для того, чтобы не рухнуть на настил. В этой судорожной хватке не осталось прежней гордыни или желания доминировать — только глухое, отчаянное признание своей слабости перед Изуку. Кацуки добровольно отдал свою идеальную реакцию, свой титул и свое эго, просто чтобы вернуть Мидорию к жизни. И сейчас он стоял здесь, избитый и сломленный, но не отступающий ни на шаг. Изуку медленно, тяжело выдохнул через каппу. Холодная стена сухой обиды внутри его головы наконец дала трещину. Он не стал вырываться, не стал бить наотмашь. Он просто молча заблокировал руки Кацуки и позволил ему опереться на себя, разделяя этот свинцовый вес на двоих до самого конца раунда. Они просто стояли и дышали, уткнувшись друг в друга среди чужого крика и софитов. Зввввооон! — оглушительный финальный гонг разорвал тишину. Поединок был окончен. Через пару минут, когда судьи сдали записки, судья-информатор взял в руки микрофон: — Дамы и господа! Единогласным решением судей… со счетом 115-112… новым чемпионом мира становится — Изуку Мидория! Зал взорвался безумным, оглушительным ревом. Трибуны сходили с ума, бразильские фанаты плакали и кричали, но Изуку поднял руки вверх чисто на автомате. Его взгляд скользнул мимо ликующей толпы, мимо камер HBO и вспышек прессы. Он смотрел через весь ринг прямо в противоположный угол. Там Кацуки Бакуго, тяжело дыша сквозь прижатое к лицу полотенце, смотрел на него в ответ. На его разбитом лице впервые за все годы их знакомства не было ни тени превосходства. Кацуки слабо, едва заметно кивнул Изуку, молча признавая его победу. Полностью. Честно. Как равного.

***

Нью-йоркские газеты еще месяц выходили с кричащими заголовками о «Битве века» в Мэдисон-сквер-гарден. Спортивные аналитики до хрипоты спорили, почему Король ринга внезапно растерял свою легендарную скорость, а букмекеры подсчитывали колоссальные убытки. Но главных виновников этого безумия в городе уже не было. Изуку вернулся в Рио-де-Жанейро в статусе абсолютного чемпиона мира, но без какого-либо триумфа в душе. Огромный гонорар лег на его банковский счет тяжелым, безликим грузом. Как и планировал, первым делом Мидория выкупил тот самый полуподвальный портовый зал у доков, где когда-то начинал. Он полностью перестроил его: нанял хороших тренеров, закупил профессиональные американские мешки, новые перчатки, восстановил старый настил ринга и сделал вход бесплатным для любого мальчишки из фавел, которому некуда было деться по вечерам. Сам Изуку арендовал небольшой, скромный дом на самом краю портового района, прямо у кромки Атлантического океана. Жизнь вошла в спокойный, монотонный ритм. Каждое утро — пробежка по влажному песку, днем — работа с молодыми парнями в зале, вечером — ужин на одинокой веранде под шум прибоя. Синий блокатор сработал безупречно: в его голове больше не штормило чужими эмоциями, пульс не зашкаливал от адреналиновых вспышек, а нервная система наконец пришла в абсолютный покой. Но этот покой пугал. Первые недели без вируса «Влечения» Изуку чувствовал себя так, словно у него ампутировали часть чувств. Мир вокруг стал слишком тихим, стерильным и блеклым. Самым страшным оказалась фантомная память тела. Просыпаясь посреди ночи от душного бразильского воздуха, Изуку инстинктивно замирал, вслушиваясь в темноту комнаты. Его мозг, привыкший за месяцы на Лонг-Айленде улавливать малейшее движение, тяжелое дыхание или ментальный ток Кацуки, теперь натыкался на глухую, звенящую пустоту. На пробежках у океана Мидория то и дело ловил себя на глупой, доведенной до автоматизма привычке поворачивать голову назад на поворотах — туда, где раньше всегда бежал блондин. Песок позади оставался мокрым и пустым. Изуку злился на себя, до боли сжимал кулаки, но понимал: вирус ушел, а память о человеке выжечь оказалось невозможно. В это же время на другом конце планеты, в Нью-Йорке, Кацуки Бакуго проходил через свой собственный круговорот ада. Через две недели после боя Король официально созвал пресс-конференцию и объявил о бессрочном приостановлении боксерской карьеры. Менеджеры «Золотого Боя» рвали на себе волосы, промоутеры грозили судами, но Кацуки было плевать. Он просто швырнул им на стол чемпионские пояса и подписал документы о расторжении контракта, выплатив огромную неустойку. Роскошный особняк на Лонг-Айленде, который раньше казался Бакуго символом его абсолютного триумфа, теперь превратился в склеп. В огромных пустых комнатах слишком громко тикали настенные часы. Кацуки не мог находиться там. Каждая вещь — от кожаного дивана в гостиной до перил на лестнице — напоминала о том, как Изуку метался здесь в лихорадке, как он ломал свои кости под колесами грузовика, как упрямо и гордо уходил прочь, зажав разорванное эго в кулак. Бакуго пытался тренироваться один в бруклинских залах, но бокс без Изуку потерял для него всякий смысл. Раньше каждый удар, каждый выход на ринг были доказательством его превосходства перед этим зеленым ублюдком. Теперь доказывать было нечего. Настоящий бокс закончился там, в двенадцатом раунде, когда Изуку держал его в клинче, не позволяя упасть. Кацуки часами сидел на полу в пустой гостиной, глядя на свои замотанные бинтами руки. Блокатор убрал биологическую тягу, но оставил кое-что потяжелее — горькое, трезвое человеческое осознание. Он впервые в жизни посмотрел на себя со стороны и ужаснулся тому, каким эгоистичным чудовищем он был все эти месяцы. Он запер свободного портового бойца в золотую клетку, растоптал его гордость ради пиара HBO, а когда тот едва не погиб — просто выжег связь и остался один. К концу второго месяца пустота внутри Бакуго выгорела до основания, оставив лишь одно четкое, осознанное решение. Ему больше не нужны были титулы. Ему не нужен был Нью-Йорк. Кацуки собрал один-единственный старый спортивный рюкзак, забросил туда пару сменных футболок, джинсы, боксерские бинты и запер двери особняка, оставив ключи на столе. Он поехал в аэропорт Кеннеди и взял билет в один конец. На рейс до Рио-де-Жанейро.