Ночной берег

Она не нажала кнопку вызова. Вместо этого приняла душ — ванная была облицована черным мрамором, с тропическим ливнем вместо обычной лейки — и надела то, что принесла горничная. Пожилая кореянка с непроницаемым лицом положила на кровать одежду: несколько вещей из ее собственной квартиры. Не новые. Её. Те самые джинсы, которые она месяц не могла найти. Кашемировый свитер. Нижнее белье. Даже ее любимый бальзам для губ. Это означало, что в ее квартиру заходили. Что кто-то рылся в ее вещах, перебирал трусики и футболки, решал, что взять. От этой мысли к горлу подступила тошнота, смешанная с яростью. Горничная так же молча оставила поднос с завтраком: паровой рис, суп из водорослей, кимчи, яйцо, чашка зеленого чая. Без единого комментария. Без единого ответа на вопросы Даён. Просто поклонилась и вышла, и замок снова щелкнул. Даён ела, потому что голод был сильнее гордости. И ждала. Он пришел, когда за окном полностью рассвело. Дверь открылась бесшумно. Он вошел, и пространство снова изменилось — уплотнилось, словно воздух стал тяжелее. В этот раз он был не в костюме, а в черной водолазке и свободных брюках. Рукава закатаны до локтей, обнажая татуированные предплечья: чернильные разводы, буквы, глаз в треугольнике, тигровая лилия — целая галерея образов, которые хотелось рассматривать против воли. Он остановился в нескольких шагах от кровати, где она сидела, скрестив ноги и сжимая в руках пустую пиалу. — Ты хорошо спала? — спросил он, и голос его был тем же: низким, с легкой хрипотцой, обволакивающим. — Ты похитил меня, — произнесла она, чеканя каждое слово. — Да. — Ты в курсе, что это уголовное преступление? — Да. — И ты думаешь, завтрак и шелковые простыни это как-то исправят? — Нет. Он не отводил глаз. И в этом был весь он — не оправдывается, не объясняет, не пытается казаться лучше. Принимает факты такими, какие они есть. — Зачем? — спросила она тихо. — Зачем я тебе? Он сделал шаг ближе. Еще один. Теперь он стоял у самого края кровати, глядя на нее сверху вниз. От него пахло сандалом и чем-то еще — металлическим, как остывший оружейный ствол. Запах опасности, чистый и холодный. — Три месяца назад, — начал он, — ты была на открытии выставки в Галерее Сонсу. Там была картина Ким Сонхо, «Ночной берег». Ты стояла перед ней сорок минут. Она вздрогнула. Она помнила этот вечер. Помнила картину — огромный холст, черное море, серебряная лунная дорожка. Она действительно простояла перед ней почти час, забыв обо всем. — Я был там, — продолжал он. — Я смотрел на тебя. Ты не фотографировала, не писала в телефон, не обсуждала цену. Ты просто смотрела. И в какой-то момент по твоему лицу потекли слезы. Ты сама этого не заметила. А я заметил. И тогда я понял: я хочу, чтобы женщина, которая плачет над живописью, смотрела так же на меня. Даён молчала. Ее пальцы, сжимавшие пиалу, побелели. — Это не любовь, Чон, — выдохнула она. — Это одержимость. — А я не говорил, что это любовь, — он чуть склонил голову к плечу. — Пока не говорил… Между ними повисла тишина. Даён чувствовала, как воздух между ними наэлектризован до предела, как перед ударом молнии. — Чего ты хочешь? — спросила она. Он посмотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. А когда заговорил, голос звучал глухо, словно он повторял это себе самому уже много раз — ночами, перед зеркалом, в пустой квартире, куда некому возвращаться. — Я не прошу любви. Я прошу времени. Год. — Он выдержал паузу, и что-то в его лице дрогнуло — тень, промелькнувшая и исчезнувшая. — Если не захочешь — уйдешь. Я не держу тех, кому без меня лучше. — Ты лжешь. — Я никогда не лгу, — он чуть наклонился, приблизив лицо. — Я не обещал быть хорошим. Я обещал быть честным. Ложь — удел слабых. А слабость не про меня. Он развернулся к двери. Но на полпути остановился и, не оборачиваясь, добавил: — Но я надеюсь, что тебе со мной будет лучше. Когда-нибудь. И ушел. Замок щелкнул. Даён осталась одна. Она прижала ладони к горячему лицу и поняла, что по щеке снова течет слеза. Как тогда, перед «Ночным берегом».