Затмение

Луна заливала спальню молочным светом, было жарко. Так жарко, что казалось — воздух вот-вот заискрится от одного его дыхания.Он вошёл в комнату и замер на пороге. Гермиона лежала на кровати на боку, подперев голову рукой, уткнувшись в толстую книгу в кожаном переплёте. Её кудри разбегались по подушке золотистым хаосом. Сорочка сползла с плеча, открывая полоску кожи, которую луна подсвечивала так, будто дразнила. Она не заметила его. Или сделала вид. — Ты собираешься читать всю ночь? — спросил Драко, прислоняясь к дверному косяку. Голос был низким, чуть хриплым — намеренно. Гермиона медленно подняла голову. Взглянула на него поверх книги. В её глазах мелькнуло что-то тёплое, насмешливое, опасное. — А ты собираешься стоять там и пялиться? — парировала она. — Я на полпути к разгадке свойств оборотного зелья в условиях высокогорья. Драко усмехнулся — той самой кривой, самодовольной усмешкой, которая когда-то сводила её с ума на уроках зельеварения. — Оборотное зелье? — переспросил он, отклеиваясь от косяка и делая первый шаг в спальню. — Серьёзно? Ты выбрала ночь, чтобы читать об оборотном зелье, когда я рядом? — Ты всегда рядом, — ответила она, не отводя глаз. — Это перестало быть событием сказала она, зная, что его это может задеть и раздразнить. Он сделал ещё шаг. Потом ещё. Подошёл к кровати медленно, как хищник, который не торопится — потому что жертва никуда не денется. Босые ступни бесшумно ступали по тёплому полу. А процессе он начал расстегивать черную рубашку начиная с воротника — Перестало быть событием? — повторил он, нависая над кроватью. Гермиона запрокинула голову, чтобы смотреть на него. Книга так и осталась в её руках — барьер, тонкий, как бумага. — Тогда почему твой пульс участился? Я слышу. Она моргнула. Её пальцы чуть сильнее сжали корешок. — Мой пульс в порядке, — сказала она ровно. — Врёшь, — прошептал он, наклоняясь так, что его губы оказались в дюйме от её уха и шеи. Книга выпала из её рук. Глухой удар о ковёр — и барьер исчез. — Ты невыносим, — выдохнула она, но её руки уже потянулись к нему. — Знаю, — ответил он, позволяя ей обхватить его шею. — Иди сюда. Он лёг на неё — не рядом, именно на неё, опираясь на локти, прижимая своим весом, заставляя чувствовать каждую линию своего тела. Она выдохнула — длинно, с хрипотцой — и запустила пальцы в его платиновые волосы. — Ты пахнешь дымом, — прошептала она, зарываясь носом в его шею. — И чем-то горьким. — Это от тебя, — ответил он, проводя губами по её скуле. — Ты сводишь меня с ума. Она тихо засмеялась — и этот смех ударил его сильнее любого заклинания. Его пальцы прошлись по её щеке — медленно, почти невесомо, как перо. Он чувствовал под подушечками тепло её кожи, лёгкую пульсацию крови, крошечные мурашки, которые бежали вслед за его прикосновением. Гермиона закрыла глаза, выдыхая — долго, протяжно. — Открой, — сказал он, и голос его был низким, вибрирующим где-то глубоко в груди. — Я хочу видеть, как ты сходишь с ума. Она послушалась. В её глазах горело нетерпение — живое, почти болезненное. И страх, крошечный, на самом дне зрачков: страх, что он остановится. Он не остановился. Его рука скользнула по ключицам — слишком медленно, слишком легко. Кожа под его ладонью горела. По ложбинке между грудей — он почувствовал, как её сердце колотится о рёбра, часто, сбивчиво, как птица в клетке. По животу — она втянула его, напряглась, ожидая прикосновения там, где хотела больше всего. Но он прошёл мимо. Ладонь легла на её бедро — выше колена, но ниже того места, где она ждала. Ткань сорочки была тонкой, почти прозрачной в лунном свете. Гермиона выдохнула — со стоном, который она не смогла сдержать. — Ты издеваешься, — прошептала она. Глаза сверкнули. — Да, — ответил он, и его усмешка была тёмной, опасной, красивой. — Терпи. Он поцеловал её в уголок губ — мельком, украдкой, как вор, который боится попасться. Она потянулась за поцелуем, но он уже отстранился. Её губы нашли пустоту. Его губы спустились на шею — медленно, оставляя влажные дорожки. Он чувствовал вкус её кожи — чуть солёный, с оттенком лавандового мыла и чего-то глубокого, только её, родного. Каждый поцелуй был глубже предыдущего, но ни один не был там, где она хотела. Гермиона запустила пальцы в его волосы, вцепилась в них с такой силой, что потянула. Притянула его лицо к своей груди — резко, требовательно, отчаянно. — Драко, — её голос сорвался на хрип, пропитанный желанием. — Пожалуйста. Он поднял голову. Их взгляды встретились — и в этом молчаливом поединке было больше страсти, чем в любом прикосновении. Луна освещала её раскрасневшееся лицо, припухшие губы, расширенные зрачки. — Скажи, чего ты хочешь, — потребовал он. Голос был ровным — слишком ровным для человека, у которого внутри всё горело. — Чтобы ты перестал себя контролировать. Хотя бы раз, Драко. Разреши себе. Этого было достаточно. Он резко притянул её к себе, опрокидывая на спину, нависая сверху, опираясь на локти, но не оставляя ей пространства для дыхания. Их губы встретились — в этот раз без нежности, без игры. Жёстко, жадно, почти до боли. Он прикусил её нижнюю губу — достаточно сильно, чтобы она ахнула, — и она застонала ему в рот, низко, протяжно, с благодарностью. Обвивая ее руками и прижимая ближе, ещё ближе, до хруста позвонков. Он целовал её так, будто хотел выпить до дна. Его рука скользнула между её бёдер, и она раздвинула ноги без приглашения — широко, доверчиво, отчаянно. Он провёл пальцами по тонкой ткани белья, чувствуя жар ее тела. Гермиона выгнулась, вжимаясь в его ладонь, и издала звук — не стон, не всхлип, что-то среднее, что разорвало тишину как кинжал. Драко медленно, намеренно невыносимо медленно стянул с неё белье. Ткань ползла по бёдрам — сначала одно, потом другое, — и он следил за этим движением, не отрываясь, как заклинатель смотрит на змею, как голодный смотрит на еду. Гермиона приподняла таз, помогая ему, и когда последний клочок ткани упал на пол, она осталась полностью открытой — перед ним, перед своей собственной жаждой, которая уже не знала границ. Он замер на мгновение, глядя на неё. Провёл ладонью по внутренней стороне её бедра И остановился там, где она ждала. Убрал руку. Она выдохнула с рычанием. — Красивая. Это прозвучало так искренне, с такой болью и нежностью одновременно, что у неё перехватило дыхание. Глаза защипало. Она потянулась к нему, обхватила его лицо ладонями, провела большими пальцами по скулам — острым, породистым. — Я люблю тебя, — не выдержка добавил он. Он вошёл в неё резко. Одним движением — на всю глубину, без предупреждения. Гермиона вскрикнула — от неожиданности, от полноты ощущений. Драко замер. Его лоб прижался к её лбу. Локти упёрлись в матрас по обе стороны от её головы. Дыхание было тяжёлым, прерывистым, его грудь прижималась к её груди, и он чувствовал, как бьётся её сердце — бешено, как у пойманной птицы. — Слишком быстро? — спросил он, и в голосе проскользнула тень беспокойства — первая трещина в его броне, первый намёк на то, что он тоже боится. Боится сделать ей больно. Боится, что она исчезнет. — Слишком хорошо, — выдохнула она. Пальцы впились в его спину, притягивая ещё ближе. Сначала он двигался медленно — раз за разом, глубоко, чувствуя, как она пульсирует вокруг него, как её мышцы сокращаются в сладком ритме, подстраиваясь под него, обхватывая, сжимая. Каждый толчок был как удар — не больно, а до предела, до границы, где наслаждение становится почти невыносимым. Ритм нарастал, становился жёстче, почти хаотичным — но в этой хаотичности была своя музыка. Она вцепилась в его спину ногтями — оставляя алые полосы на бледной коже. Он зарычал — низко, гортанно — и прикусил её плечо, чтобы не закричать. Вкус крови — тонкий, металлический — коснулся языка. Она выгнулась под ним, прижимаясь теснее, требуя большего. — Смотри на меня, — приказал он, перехватывая её лицо ладонью, сжимая челюсть, заставляя повернуться. Она посмотрела. В её глазах были слёзы — не от боли, нет, от переполненности, от того, как много всего было внутри: любовь, боль, надежда, отчаяние, всё сразу. Волна накрыла их одновременно. Она выгнулась дугой, запрокинув голову, рот открылся в беззвучном крике, и её тело содрогнулось, — пульсируя вокруг него, сжимая его в себе. Его имя — сорвалось с её губ в тот момент, когда он вошёл в неё последний раз, кончая с глухим, почти звериным стоном, уткнувшись лицом в её влажную шею. Его тело дрожало — крупная, неконтролируемая дрожь, которая прошла от позвоночника до кончиков пальцев. Они рухнули на постель, сплетённые, мокрые, обессиленные. Долго лежали молча. Только дыхание — тяжёлое, прерывистое — нарушало тишину. Простыни под ними промокли насквозь. Волосы Гермионы прилипли к щекам. Его платиновая чёлка упала на глаза. Она первая заговорила: — Ты всегда был таким? — спросила она, перебирая его волосы — шёлковые, влажные на концах. — Или это я на тебя так действую? Он поднял голову. Усмехнулся — устало, но довольно, с той самодовольной ноткой, которая была чистой породой Малфоев — Это ты. Всегда была только ты, Грейнджер. С первого курса. Когда ты врезала мне. Когда спасла меня от огня в Выручай-комнате. Ты. Она притянула его к себе, поцеловала в лоб — нежно, почти по-матерински, а потом в губы — медленно, глубоко, с благодарностью. - Не исчезай, — прошептала она. — Пожалуйста. Он хотел ответить. Открыл рот. Но потолок спальни треснул — глубоко, неумолимо, как лёд под ногами. Сквозь трещину хлынул не лунный свет, а серый, промозглый, с запахом сырости и металла.