Затмение

Реальность ударила не холодом и цепями. Реальность ударила тишиной. Той особенной, тяжёлой тишиной, которая бывает только перед рассветом вдали от дома. Драко открыл глаза. Над ним — потолок из тёмного дерева с грубой резьбой. Стены из серого камня, впитывающего влажность моря. Окно — высокое, узкое, с видом на Адриатику, затянутую предрассветным туманом островов Харватии. Драко лежал на спине, глядя в потолок. Кровать — деревянная, без балдахина, но широкая, с хорошим матрасом. Не убого, но и не шикарно. Родольфус не баловал своих верных псов. Но и не морил голодом — мёртвый пёс бесполезен. Сердце колотилось где-то в горле — глухо, больно, сбивчиво. Образ Гермионы всё ещё стоял перед глазами. Целая. Тёплая. Его. Во сне она читала книгу, смотрела с тем огнём, который Родольфус погасил три года назад. Драко всё ещё чувствовал тепло её кожи на своих пальцах. «Где ты теперь? — подумал он, глядя в потолок. — Спишь? Читаешь? Улыбаешься кому-то? И помнишь ли ты меня хоть каплю?» Он знал, что нет. Чары Затмения, которые Родольфус наложил на неё в тот же день, когда отнял Элеонору, стёрли не только память. Они выжгли саму способность любить. Не только его — любить вообще. Гермиона Грейнджер, которая когда-то любила так сильно, что это жгло, теперь существовала в сером мире без привязанностей. Она ходила на работу. Платила налоги. Иногда улыбалась. Но внутри неё была пустота. А внутри Драко была яма. Такая глубокая, что он перестал видеть её дна. Драко сел на кровати. Свесил ноги на холодный каменный пол. И медленно, как перед казнью, повернулся к тумбочке. На ней стояла рамка. Простая, деревянная, купленная когда-то на магловском рынке в Англии. Просто рамка за несколько фунтов. Но внутри было то, ради чего он просыпался каждое утро. Живая фотография. Драко взял её в руки. Пальцы дрожали. Стекло было тёплым от его дыхания — или это ему казалось. Фото ожило. Элеонора Малфой. Пять лет. Нет — на этом фото ей было два. За две недели до того, как Родольфус вошёл в их дом. Светлые, почти белые кудри. Они вились крупными кольцами, падали на лоб, лезли в глаза. Девочка сидела на траве в саду Мэнора, в белом платьице, которое Гермиона купила на магловском рынке за смешные деньги. Серые глаза — его глаза — смотрели с фотографии с тем особенным, серьёзным выражением, которое появлялось у неё, когда она думала, что никто не видит. На фотографии Элеонора поднимала голову, смотрела прямо в объектив — и улыбалась. Той самой улыбкой, от которой у Драко всегда начинало болеть в груди. Ямочки на щеках. Пухлые губы — от Гермионы. Весь отец в ней был только в цвете волос и глаз. Всё остальное — мать, уменьшенная копия, ходячее напоминание о том, что он потерял. У фотография не издавала звуков, но он помнил каждое сказанное слово на ней, — Папа, смотри, я бабочку поймала! Она протягивала в объектив пустую ладошку. Бабочки не было — она только что улетела. Но Элеонора смеялась, запрокидывая голову, и кудри разлетались в разные стороны. А потом фотография зацикливалась. Драко сжал рамку так, что пальцы побелели. — Элеонора, — прошептал он. Имя обожгло губы, как огонь. Он прижал рамку к груди, туда, где под рубашкой висел медальон с фотографией Гермионы — той, где она держала на руках новорождённую Элеонору и смотрела на неё так, будто та была центром вселенной. Он закрыл глаза. И сразу увидел её — живую, настоящую, до боли реальную. Он помнил день, когда она родилась. Помнил как стоял рядом, как она схватила интуитивно его за палец, и чувствовал, как что-то внутри него переворачивается навсегда. — Здравствуй, Элеонора, — сказал он тогда. Голос дрожал. — Я буду тебя защищать. Всегда. Он не сдержал клятву. Он помнил её первый шаг. В библиотеке Мэнора, босиком по тёплому ковру, прямо к нему. Она упала на третьем шаге, стукнулась коленкой, заплакала — но когда он подхватил её на руки, засмеялась Он закружил её по комнате, и она визжала от восторга, а Гермиона стояла в дверях и улыбалась. Он помнил, как она впервые назвала его «папа». Ей было полтора. Она сидела у него на коленях, тыкала пальчиком в книгу с картинками на дракона, и вдруг сказала: «Папа». Он помнил, как учил её летать на метле. Низко, над самой землёй, придерживая за курточку. Она визжала от восторга. Он помнил, как читал ей сказки перед сном. Она засыпала у него на груди, маленькая, тёплая, пахнущая молоком и детским шампунем. Он сидел так часами, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. Иногда она просыпалась и шептала: «Папа, ты здесь?» — «Здесь, малышка. Спи». Он помнил, как она боялась грозы. Как забегала к нему в кабинет, забиралась на колени и прятала лицо у него на груди. Он гладил её по голове и говорил: «Гром не тронет тебя». Он помнил всё. И это «всё» убивало его каждый день. Драко открыл глаза. И молча смотрел на потолок. Здесь, в четыре утра, в этой скромной комнате с геранью на подоконнике, никто не видел. Он мог быть слабым. Он снова посмотрел на фотографию. «Папа, смотри, я бабочку поймала!» — улыбалась Элеонора. Он поставил рамку на место. Аккуратно. Почти благоговейно. Потом подошёл к окну. Рассвет над Адриатикой был прекрасным — оранжево-розовым, как акварель. Море внизу было спокойным, почти зеркальным. Где-то вдалеке кричали чайки. Красивое место для тюрьмы. Он закрыл глаза и представил. Как открывает дверь их нового дома — маленького, вдали от магического мира, с садом и огородом. Как Элеонора бежит к нему по траве — вся в зелени, с плюшевым драконом под мышкой. Как он подхватывает её на руки, кружит, кружит, пока она не закричит: «Папа, у меня голова кружится!» Как Гермиона выходит на крыльцо, вытирает руки о фартук. Улыбается — той самой улыбкой, которую он не видел три года. За дверью комнаты послышались шаги часовых. Тяжёлые сапоги, лязг амулетов, грубые голоса. Родольфус собирал всех своих последователей на завтрак. Собрание. Драко Малфой, был правой рукой Родольфуса Лестрейнджа, отец отнятой дочери и муж женщины, которая его не помнит.