Сладкая горечь

Джисону было семь, когда воздух в доме изменился. Сначала это были просто тишины там, где раньше были разговоры. Папа перестал шутить за ужином. Мама перестала петь, нарезая салат. А потом тишины стали громкими — они превратились в голоса, которые повышались, когда дети якобы уже спали. Джисон лежал под одеялом, натянув его до самых глаз, и слушал. Слова были неразборчивыми, но интонации — острыми, как осколки. — Они просто громко разговаривают, — сказал он однажды Минхо утром, когда оба делали вид, что не слышали ничего. Минхо, которому тогда было одиннадцать, посмотрел на него так, как не смотрят на маленьких. Устало. По-взрослому. — Завязывай уже, Джисон. Ты не глупый. — А что тогда? — Тогда они ссорятся. Но это не твоё дело. Джисону стало обидно. Не оттого, что родители ссорились — он это и сам понимал. А оттого, что Минхо сказал «не твоё дело». Как будто он был посторонним. Как будто они не делили одну кровать по ночам, когда Джисону снились монстры. — Всё моё, — тихо сказал он. — Я здесь живу. Минхо тогда ничего не ответил. Только налил ему молока и поставил перед носом хлопья — не свои, любимые с шоколадом, а те, что Джисон терпеть не мог. Это был единственный способ, которым Минхо умел говорить «прости». Как Минхо помогал, даже когда самому было больно Развод не случился в один день. Он длился, как зубная боль — месяцами. Отец стал приходить поздно, потом перестал приходить вовсе. Мама плакала в ванной, включив воду, чтобы не было слышно. Именно тогда Минхо сделал то, за что Джисон будет благодарен ему всю жизнь. Он придумал «Операцию Нормальность». Каждый вечер, независимо от того, что творилось за стенкой, Минхо садился на пол в их комнате и говорил: — Так. Докладывай обстановку. — Какую? — хмурился Джисон. — Самую важную. Ты сегодня кого-нибудь пережил? Кого-нибудь переспорил? Кому-нибудь нахамил? — Я не умею хамить, — вздыхал Джисон. Он был мягким. Слишком мягким. Одноклассники это быстро просекли. — Тогда научимся, — Минхо хитро щурился и начинал тренировку. Он говорил обидные фразы, а Джисон должен был отвечать. Не молчать, не краснеть, а отвечать. — Ты похож на мокрого хомяка, — бросал Минхо. — А ты... ты... — Джисон краснел, как помидор. — Не кипятись, боец. Вдох-выдох. Ещё раз. — Ты похож на мокрого хомяка. — А у тебя вкус как у таксиста, который три дня не спал! Минхо замирал, а потом начинал хохотать так, что мама стучала по стене. Хотя то, что Джисон сказал, была полная чушь. Но зато смешная. Джисон сначала обижался, а потом тоже смеялся. Потому что в эти минуты можно было забыть, что папина зубная щётка больше не стоит в стаканчике рядом с маминой. А потом случилось то, чего Минхо боялся больше всего.

***

Джисон учился во втором классе, когда к нему прицепились старшеклассники. Трое. Они отобрали рюкзак, высыпали содержимое в лужу и начали пинать пенал, приговаривая: — Эй, мамина подстилка, слышал, твой папаша свалил, потому что ты родился криворуким уродом? Джисон не плакал. Он сжал кулаки и стоял, глядя в землю. Он уже знал, что если заплакать при них, то будет только хуже. Но внутри всё рушилось. Потому что эти слова попали в то самое место, которое болело каждый день. Он не заметил, как появился Минхо. Он просто вдруг услышал звук — резкий, мокрый, как удар мокрой тряпкой по столу. Поднял голову и увидел, как старший из обидчиков схватился за нос, а между пальцев текла кровь. — Ты чё творишь, кабель?! — заорал тот. — Идите отсюда. Минхо стоял перед Джисоном. В школьной форме, с расстёгнутым воротом и бешеными глазами. Он был ниже всех троих. Но смотрел так, будто готов был разорвать их голыми руками. — Я сказал, — его голос звучал тихо, и от этого становилось ещё страшнее, — валите отсюда, пока я не вспомнил, где здесь лежат камни. И где работает твоя мамка, — он сказал глядя на одного из парней. — Ты кому сказал, мелочь? — Вам, троим придуркам, — Минхо шагнул вперёд. — Смотрите внимательно. Запоминайте моё лицо. Потому что если я ещё раз узнаю, что вы тронули моего брата — не важно, через день, через год, через десять лет — я найду каждого из вас. Я вырою вам могилы в лесу и посажу сверху цветы. И никто никогда вас не найдёт. Тишина была такой густой, что можно было резать ножом. Обидчики переглянулись. Один из них, самый младший, побледнел и попятился. Тот, что с разбитым носом, сплюнул кровь и процедил: — Псих. Твой брат такой же псих. — Понятно теперь почему отец от них свалил. Но они ушли. Минхо развернулся к Джисону, и его лицо мгновенно смягчилось. Он присел на корточки, взял брата за плечи и сказал: — Ты цел? — Они сказали про папу, — голос Джисона дрогнул. — Это правда? Я правда... виноват? — Слушай меня, — Минхо встряхнул его. — Никогда. Слышишь? Никогда не верь тому, что говорят такие, как они. Ты понял? Джисон кивнул. А потом разревелся. Прямо там, в школьном дворе, уткнувшись в плечо старшего брата, который пах потом и дешёвым шампунем. И Минхо не оттолкнул его. Не сказал «хватит ныть». Он просто обнял его и прошептал на ухо: — Всё пройдёт. Я здесь. Я всегда буду здесь, понял? Даже если нас разлучат. Даже если придётся ползти на локтях. Я приду. В тот вечер они вернулись домой поздно. Мама ничего не спросила про разбитые костяшки Минхо. Она просто поставила на стол две тарелки с супом и ушла в свою комнату. — Развод, — сказал Минхо, когда мамина дверь закрылась. — Уже точно. Джисон не спросил «откуда знаешь». Он просто взял ложку. — Тебя заберёт папа? — спросил он тихо. Минхо помолчал. Долго. Потом кивнул. — На два года. Пока мама... пока она тут всё наладит. Мне нужно помочь отцу. — А я? — Ты останешься с ней. В кухне было тихо. Только часы тикали на стене. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — сказал Джисон в свою тарелку. — Я знаю, — ответил Минхо. И не добавил привычное «не ной». Не добавил ничего. Он просто поставил свою ладонь на стол раскрытой, и Джисон вложил в неё свою. Маленькую, ещё детскую. Они сидели так, пока суп не остыл. А потом Минхо сказал: — Давай договоримся. Ты за это время должен стать сильным. Таким, чтобы тебя никто не мог обидеть. Понял? — Понял. — И ещё... — Минхо запнулся. — Не забывай меня, ладно? А то я приеду, а ты меня даже не узнаешь. — Я тебя всегда узнаю, — твёрдо сказал Джисон. — Даже если я отращу усы? — Даже если ты побреешь голову. Минхо усмехнулся, но в глазах у него стояли слёзы. Он не заплакал — Минхо никогда не плакал при Джисоне. Но тот и так всё понял.

***

Шло время, но развод был все еще открытой темой. И тогда уже окончательно приняли решение. Два года — это двадцать четыре месяца. Сто четыре недели. Для шестнадцатилетнего Минхо это был шанс пожить в другом городе, сменить школу, стать «новым парнем». Для двенадцатилетнего Джисона это был первый в жизни опыт настоящего одиночества. Дом опустел. Исчез вечный шум, исчезли подколы в ванной, исчезло чувство, что за твоей спиной есть кто-то, кто в случае чего заслонит собой. Джисон не плакал, когда отец забирал Минхо. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и только сказал: — Пиши. — И не надейся, — усмехнулся Минхо, но в его глазах что-то дрогнуло. — Ладно. Буду иногда. Не скучай там без моих пинков. Машина уехала. Джисон стоял у окна и смотрел, как тает вдали красный задний фонарь. А потом пошёл в их комнату, лёг на Минхо кровать, которая уже не пахла братом, и уткнулся лицом в подушку.

***

Первое время Минхо звонил каждую неделю. Голос у него был бодрый, даже слишком. — Привет, лузер! Как там школа? — Нормально, — отвечал Джисон, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты уже выучил таблицу умножения или как? У тебя помню с ней проблемы были в 3 классе. — Выучил. — Врёшь. Скажи сколько будет семью восемь? — Пятьдесят шесть. — ...О. Я думал, ты скажешь пятьдесят два. Ты стал умнее без меня. Это подозрительно. Ты подменил моего брата? Говори, инопланетянин! Джисон смеялся. И в эти минуты боль уходила. Потом звонки стали реже. Раз в две недели. Раз в месяц. Минхо заводил новых друзей, у него появлялись свои секреты, свои проблемы. Ему было семнадцать — возраст, когда мир крутится только вокруг тебя и твоей тусовки. А Джисон оставался где-то на периферии. Но Джисон не обижался. Он просто ждал. И в этом ожидании начал меняться. Раньше он был тем самым «пухляшом с щеками», которого Минхо таскал за собой. Теперь щёки куда-то ушли. Ноги вытянулись. Плечи расправились. Он пошёл в секцию плавания, потом в легкоатлетическую. В тринадцать лет он обогнал по росту всех своих сверстников. Очки сменил на линзы. И от того мягкого, неуклюжего комочка, который путался в ногах у старшего брата, не осталось и следа. Джисон научился быть одному. Научился готовить (мама часто задерживалась на работе). Научился включать музыку на полную и танцевать перед зеркалом в одной майке, покачивая бёдрами, потому что тело вдруг стало упругим и послушным. Он поймал на себе пару взглядов девушек в школе, а потом и парней. Сначала не понял, в чём дело. Потом привык.

***

Он вспоминал Минхо реже, но острее. Особенно по ночам, когда снилось, что его снова бьют, а заступиться некому. Он просыпался и смотрел на пустую кровать. А потом шёл на кухню, наливал себе молока и сидел в темноте, вспоминая их «Операцию Нормальность». «Ты похож на мокрого хомяка». «А у тебя вкус как у таксиста». Джисон усмехался своим мыслям и шёл досыпать. Уже не боясь. Потому что где-то там, в другом городе, жил его старший брат. Тот, который обещал ползти на локтях. Тот, который разбил чей-то нос за обидное слово. Тот, который научил его не молчать… Джисон ждал. И в этом ожидании сам становился тем, кого больше нельзя было назвать слабым. А однажды, в четырнадцать, когда он стоял перед зеркалом и поправлял воротник школьной формы, поймал себя на странной мысли: «Интересно, а сейчас он узнал бы меня?». И улыбнулся. Той самой улыбкой, которой никогда не улыбался раньше. Уверенной. Спокойной. Опасной. Два года — это много. Достаточно, чтобы мир перевернулся, чтобы забыть запах чужой подушки и чтобы вырасти на целую голову. Но недостаточно, чтобы забыть, как звучит голос того, кто сказал: «Я всегда буду здесь». Дверь, за которой исчез красный фонарь машины отца, всё ещё ждала, когда же она откроется снова. И когда это случится, Джисон был готов. В отличие от того, кто войдёт.