Сладкая горечь

Минхо вернулся в середине ноября. Чуть позже, чем ожидали. Отец хотел оставить подольше, но Минхо настоял. Не потому, что хотел пойти наперекор. А потому, что мачеха сказала: «Или он, или я». Отец выбрал её. Минхо собрал рюкзак за десять минут, сел на поезд и ехал восемь часов, сжимая в кармане старую фотографию, где они с Джисоном сидят на качелях. Мама встретила его на вокзале. Она выглядела старше. Не на два с половиной года — на десять. Под глазами залегла синева, волосы были собраны в небрежный пучок, и от неё пахло не цветами, как раньше, а чем-то горьким и сладким одновременно. Минхо тогда ещё не знал, что это за запах. — Ты вырос, — сказала она, обнимая его. — Мам, — он хотел спросить, почему она такая бледная, почему у неё дрожат руки. Но не спросил. Побоялся ответа. В машине они молчали. Старое радио хрипело песню, которую Минхо не узнавал. Город изменился — появились новые вывески, новые светофоры, новая жизнь, в которой у него не было места. — А где Джисон? — спросил он, когда они уже подъезжали к дому. — Дома, — коротко ответила мама. — Учится. У него сейчас экзамены. Минхо кивнул. Он почему-то думал, что Джисон встретит его. Что будет стоять на перроне, маленький, щекастый, с этими своими вечными испуганными глазами. Что кинется на шею и скажет что-то нелепое. Вроде «ты не забыл про обещание ползти на локтях?». Но перрон был пуст. И это царапнуло где-то под рёбрами. Когда они зашли в квартиру, в коридоре было темно. Мама прошла на кухню, не включая свет. А Минхо остался стоять, сжимая лямку рюкзака, и вдруг почувствовал себя чужим в собственном доме. Всё пахло иначе. Старые обои сменились новыми. На месте вешалки висело зеркало. И посреди этого чужого пространства стоял человек, которого Минхо не узнал бы, если бы не родинка на шее. Джисон. Он стоял в дверях своей комнаты, прислонившись плечом к косяку. Босиком. В длинной чёрной футболке, которая висела так, будто была на два размера больше, но почему-то подчёркивала каждую линию. Его волосы отросли и падали на глаза. А сам он... он был выше. Выше Минхо. Это открытие ударило под дых так, будто кто-то вмазал кулаком. — Здарова, — сказал Джисон. Голос низкий. Чужой. Спокойный до мурашек. — Долго ты. Минхо открыл рот. Закрыл. В голове звенела пустота. Он представлял эту встречу сотни раз — в поезде, в машине, на скучных уроках в новой школе. Он репетировал шутки: «Ты что, в армию собрался?», «Кто это тут вымахал как сорняк?», «Мама, верни мне моего маленького брата обратно». Но сейчас ничего из этого не лезло на язык. — Ты... — выдавил он наконец. Голос сел куда-то в кадык. — Ты как будто подменыша привёз. — Растишка, — Джисон пожал плечом и чуть улыбнулся. Той самой улыбкой — спокойной, чуть насмешливой, совершенно не детской. — Пей больше её. Минхо хотел ответить что-то едкое, привычно-братское. Но вдруг заметил, как Джисон смотрит. Не на лицо. На его губы. На секунду — дольше, чем нужно. А потом отводит взгляд. — Проходи уже, — сказал Джисон и скрылся в комнате. — У меня зачёт по литературе, я не могу отвлекаться. Минхо остался стоять в коридоре. В груди было странно — тесно, горячо, неправильно. И он не мог понять, злится ли он от того, что его встретили так равнодушно. Или от того, что внутри промелькнула совсем другая, запретная мысль, от которой захотелось умыться ледяной водой. Как мама пила, а папа приходил спасать Первые две недели Минхо делал вид, что всё нормально. Он пытался вписаться в новый ритм: вставал рано, помогал по дому, ходил в школу, где его никто не знал. По вечерам они с Джисоном сидели в одной комнате — теперь уже в разных концах — и делали вид, что читают или смотрят в телефон. Но говорить было не о чем. Или слишком о многом. Настоящее рухнуло на третью неделю. Минхо проснулся от того, что в гостиной горел свет. Часы показывали час ночи. Он вышел и увидел маму. Она сидела на диване в халате, перед ней стояла наполовину пустая бутылка. Не вина — чего-то крепче. Её голова была опущена, плечи тряслись. — Мам? — тихо позвал он. Она подняла глаза. Красные, мутные, невидящие. — Иди спать, Минхо. Ничего не случилось. — У тебя бутылка. — Это чай. Иди. Он подошёл ближе. Запах ударил в нос — тот самый, который он уловил на вокзале. Горький. Сладкий. Похмельный. Минхо не знал, что делать. Он никогда не видел маму такой. Она всегда была сильной, собранной, гладила его по голове и говорила: «Всё будет хорошо». А теперь она сидела перед ним и рассыпалась на куски, а он не мог собрать её обратно. Он сел рядом. Взял бутылку. Молча убрал на полку, подальше. — Не надо, — сказал он. — Пожалуйста. — Ты не понимаешь, — прошептала мама. — Ты слишком молод. Ты не понимаешь, каково это — когда человек, с которым ты прожила 25 лет, просто берёт и перестаёт тебя любить. — Понимаю, — тихо сказал Минхо. Хотя не понимал. Совсем. Мама тогда уснула у него на плече. Он сидел, смотрел в стену и чувствовал, как внутри что-то трескается. А потом дверь в комнату Джисона приоткрылась, и в щели показалось сонное, испуганное лицо брата. — Минхо? — шёпот. Такой же, как в детстве, когда Джисон боялся монстров под кроватью. — Всё нормально, — соврал Минхо. — Спи. Джисон не ушёл. Он вышел в коридор, подошёл, сел на пол рядом с диваном и положил голову Минхо на колени. Так они сидели втроём — мать, потерявшая себя, и двое детей, которые не знали, как её спасти. Через неделю появился отец. Минхо увидел его из окна — тот стоял у подъезда, мял в руках пачку сигарет и смотрел на окна. Он не звонил в дверь. Просто стоял. Минуту. Пять. Десять. — Папа пришёл, — сказал Минхо Джисону, который в тот момент наливал себе чай. Джисон замер. Поставил чайник. Вышел в коридор, посмотрел в глазок. — Не открывай, — сказал он. Голос ровный, но слишком быстрый. — Почему? — Потому что мама увидит. И начнётся. Опять. Минхо хотел возразить, но тут же вспомнил. Крики из спальни. Стекло, разбитое о стену. Слёзы и слова, которые не должны слышать дети. Он знал, о чём говорит Джисон. Они не открыли. Но отец пришёл снова. На следующий день. И через день. Он приносил цветы, которые мама не брала. Продукты, которые оставались нетронутыми. И однажды он просто сел на лавочку у подъезда и заплакал. Минхо смотрел на него сверху и чувствовал странную смесь: жалость и злость. Потому что этот человек когда-то был его героем. А теперь он стоял внизу, мок под дождём и пытался вернуть женщину, которую сам разбил. — Он пытается, — сказал однажды Минхо за ужином. Мама тогда была трезвой — редкий вечер. — Поздно, — ответила она, не поднимая глаз. — Он пытается, когда уже нечем пытаться. Джисон молчал. Он сидел, сжимая вилку так, что побелели костяшки. А потом резко встал, убрал тарелку и вышел из-за стола. Минхо нашёл его в ванной. Тот сидел на полу, обхватив колени руками, и тяжело дышал. — Эй, — Минхо сел рядом. — Ты чего? — Я ненавижу, когда он приходит, — выдохнул Джисон. — Не потому, что он плохой. А потому что он заставляет маму плакать. А потом пытается её обнять, и она плачет ещё сильнее. И я ничего не могу сделать. Ничего. — Мы ничего не можем, — поправил Минхо. — Это не наше. — А чьё тогда? — Джисон поднял голову. В глазах — боль, знакомая до рези. — Если это не наше, то почему мы страдаем? Минхо не нашёлся с ответом. Он просто протянул руку и сжал ладонь брата. Тот не отстранился. Не убрал. Они сидели на холодном кафеле, слушая, как за стенкой мама снова открывает бутылку. Как Минхо пытался успокоить брата, но понял, что успокаивать надо сердце С каждым днём Джисон менялся на глазах. Не внешне — к этому Минхо уже начинал привыкать, хотя привыкнуть было невозможно. Менялось внутри. Раньше Джисон был мягким и податливым. Теперь в нём появилась сталь. Когда мама срывалась и начинала кричать, Джисон не плакал. Он просто выходил из комнаты, закрывал дверь и включал музыку на полную. Когда отец звонил в двадцатый раз за день, Джисон брал трубку и говорил спокойно, сухо, так что на том конце провода замолкали: — Папа, если ты правда хочешь помочь, не звони неделю. Дай маме передохнуть. И отключался. Минхо смотрел на это и не узнавал брата. Это был не тот мальчик, который боялся темноты. Это был кто-то другой — сильный, холодный, непроницаемый. И почему-то именно это пугало Минхо больше всего. — Ты стал жёстким, — сказал он однажды вечером. — Пришлось, — ответил Джисон, не отрываясь от учебника. — Кто-то же должен держать дом. — Но ты не должен нести всё один. — А кто ещё? — Джисон поднял глаза. В них не было обиды. Только усталость. — Ты только вернулся. Мама... сама знаешь. Папа в своём репертуаре. Так что давай без лекций, ладно? Минхо хотел сказать, что они вместе. Что он теперь здесь, и Джисон может положиться на него. Но слова застревали в горле, потому что он видел: Джисон не верит. Два года отсутствия сделали своё дело. Обещание ползти на локтях стало просто красивой фразой из детства. И тогда Минхо сделал то, что умел лучше всего — не говорить, а делать. Он начал готовить завтраки, чтобы Джисон мог поспать лишние полчаса. Он начал проверять, закрыла ли мама бутылки в шкафу, и выливать содержимое в раковину, когда она уходила в душ. Он начал отвечать на звонки отца, чтобы Джисону не приходилось. — Ты чего носишься? — спросил Джисон, застав его однажды ночью за мытьём посуды. — Тишина успокаивает, — соврал Минхо. — Ага. А я думал, ты просто не хочешь спать в одной комнате со мной. Минхо поперхнулся воздухом. — С чего ты взял? — Ты последние дни засыпаешь на диване в гостиной. — Ты храпишь. — Я не храплю. — Ты храпишь как медведь, — Минхо усмехнулся, но это была ложь. Причина была в другом. Он не мог спать рядом с Джисоном. Потому что каждую ночь, лёжа на своей кровати в двух метрах от брата, он чувствовал его тепло. Слышал его дыхание. Видел силуэт под одеялом — длинный, изогнутый, чужой и одновременно до боли родной. И внутри что-то щёлкало, как выключатель. Тёплое, тягучее, неправильное. Минхо не понимал, что это. Он только знал: это не должно быть. Не с братом. Не с тем, кого он научил есть ложкой и защищал от хулиганов. Но тело отказывалось слушать. Сердце колотилось, когда Джисон проходил мимо в одной майке. Пальцы немели, когда Джисон смеялся — низко, раскатисто, совсем не по-детски. И однажды ночью, когда Джисон во сне повернулся лицом к нему и прошептал его имя, Минхо вскочил, выбежал в ванную и долго стоял под холодной водой, чувствуя, как горит кожа. — Что со мной не так? — спросил он у своего отражения. Отражение не ответило. Оно только смотрело испуганными глазами и молчало.

***

Однажды вечером мама перебрала. Сильно. Настолько, что не смогла подняться с пола. Минхо пытался её поднять, но она была тяжёлой, безвольной, и пахла так, что к горлу подступала тошнота. Джисон, услышав шум, вышел из комнаты. Посмотрел. Молча подошёл, взял маму под руки, перетащил на диван. Укрыл пледом. — Всё, — сказал он. Голос дрожал, но он сжимал его стальными пальцами. — Завтра поговорим с ней. Трезвой. Сегодня всё. — Джисон, — начал Минхо. — Не надо. Я устал, Минхо. Я правда устал. Он развернулся и пошёл в свою комнату. Но не дошёл. Споткнулся о порог и рухнул на колени. Не заплакал — просто замер, уткнувшись лбом в пол, и тяжело дышал. Минхо опустился рядом. Обнял со спины. Прижался лбом к затылку брата и почувствовал, как дрожит его тело. — Я здесь, — прошептал он. — Я здесь, слышишь? Я больше никуда не уеду. — Обещаешь? — голос Джисона был едва слышен. — Обещаю. Минхо соврал. Потому что в тот момент, когда он обнимал брата, чувствуя под ладонями его рёбра, его тепло, его запах, он понял одну страшную вещь. Ему нужно было успокоить не брата. Ему нужно было успокоить своё сердце, которое билось так, будто хотело выпрыгнуть из груди и лечь в ладони Джисона. Но он не знал, как это сделать. Потому что лекарства от такой болезни не существовало.