Сладкая горечь

Это случилось в марте. Снег уже таял, по карнизам стучала капель, и казалось, что жизнь потихоньку оттаивает вместе с городом. Мама не пила три недели. Три чёртовых недели, когда она снова улыбалась, снова готовила завтраки, снова гладила их по головам и говорила: «Всё налаживается». Джисон впервые за долгое время спал спокойно. Минхо даже позволил себе расслабиться — перестал проверять шкафы на наличие бутылок, перестал вздрагивать от каждого звонка в дверь. А потом мама не проснулась. Сердце просто остановилось во сне. Врачи сказали: «Осложнения на фоне длительного злоупотребления». Отец примчался через два часа, весь в чёрном, с красными глазами и трясущимися руками. Он пытался обнять Минхо, но тот отшатнулся. — Не подходи, — сказал он тихо. — Ты опоздал. Ты всегда опаздываешь. Джисон не сказал ничего. Он сидел на полу в коридоре, обхватив колени, и смотрел в одну точку. Когда Минхо попытался поднять его, он не сопротивлялся. И не плакал. Просто встал, зашёл в комнату, закрыл дверь и не выходил оттуда три дня. На похоронах было серо. Моросил дождь. Отец стоял в стороне, мял в руках воротник рубашки и не решался подойти к сыновьям. Люди говорили правильные слова — «светлая память», «держитесь», «она была хорошей» — но все они звучали как белый шум. Джисон стоял у гроба, смотрел на мамино лицо — спокойное, наконец-то спокойное — и не мог понять, почему он не чувствует ничего. Только пустоту. Огромную, липкую, которая заполнила всё изнутри. Минхо держал его за руку. Пальцы были холодными, но Джисон не чувствовал и этого. — Её больше нет, — сказал он, когда процессия уже расходилась. — Я знаю, — ответил Минхо. — Она единственная, ради кого я ещё... — Джисон замолчал. Не договорил. Минхо прижал его к себе. Впервые за много месяцев. Так, как в детстве — когда Джисон боялся темноты и забирался к нему под одеяло. Но сейчас темнота была внутри. И Минхо не знал, как её выжечь.

***

После похорон отец въехал в их квартиру. Не спросил разрешения — просто пришёл с двумя сумками и сказал: «Я буду за вами следить. Мама хотела бы». — Мама хотела бы, чтобы ты не уходил, — ответил Джисон, не глядя на него. — Но ты ушёл. Так что не надо теперь. Отец сжал губы, но промолчал. Он пытался. Честно пытался. Готовил ужины, которые никто не ел. Мыл посуду, стоя по ночам у раковины. Покупал продукты, набивал холодильник, хотя Джисон даже не открывал его. Пытался поговорить с Джисоном — о школе, о будущем, о погоде, о чём угодно. Джисон молчал. Игнорировал. Когда отец заходил в комнату, он вставал и уходил. Когда отец обращался к нему, он надевал наушники. И однажды, когда отец в сотый раз спросил «как дела», Джисон посмотрел на него так, что тот отшатнулся: — Отвали. Ты нам нужен был раньше. Сейчас толку нет. Вали к своей новой семье. — У меня нет новой семьи, — тихо сказал отец. — А у нас нет матери. Как-то так. Отец ушёл в другую комнату и долго сидел там в темноте. Минхо слышал, как он плачет — сдавленно, в подушку. Ему было жаль отца. Но он понимал Джисона. Потому что злость была единственным, что осталось у брата. И отнимать последнее было нельзя. — Ты слишком жесток с ним, — сказал Минхо однажды вечером, когда отец ушёл в магазин. — А он слишком жесток был с нами, когда уходил, — парировал Джисон. — Или ты забыл? — Я ничего не забыл. Но он пытается. — Пусть пытается в другом месте. Минхо замолчал. Он видел, как Джисон меняется. Не внешне — внешне он становился только красивее, острее, опаснее. Внутри. Взгляд стал колючим. Голос — ледяным. Он перестал смеяться. Вообще. Даже когда Минхо включал старые фильмы, которые они любили в детстве. Даже когда пытался шутить. Мама была его якорем. Теперь якорь ушёл на дно, и Джисона уносило течением. Как Джисон ломался, а Минхо не мог собрать Первая сигарета случилась через месяц после похорон. Минхо случайно зашёл на балкон и увидел брата — тот стоял, облокотившись на перила, и выпускал дым в серое небо. Дрожащими пальцами. С отсутствующим взглядом. — Ты что творишь? — Минхо выхватил сигарету и затушил о перила. — Курю. Не видно? — Зачем? — Затем, что хочется. — Джисон... — Не начинай, Минхо. Серьёзно. Ты мне не отец и даже не опекун. Мы оба дети-сироты при живом родителе. И если я хочу сдохнуть от рака лёгких — это моё дело. Минхо тогда промолчал. Но на следующий день нашёл пачку в рюкзаке Джисона и выбросил. Потом ещё одну. Потом ещё. Джисон бесился. — Ты не имеешь права! — Я имею право, потому что я твой брат. — Брат? — Джисон рассмеялся — горько, зло, совершенно незнакомо. — Ты исчез почти на 3 года, а теперь пришёл и решил, что можешь командовать? Меня не было, когда мама первый раз разбила бутылку об стену. Тебя не было, когда она не вставала с пола. Тебя не было — 3 года, Минхо! 3 года я держал это всё один. А теперь ты пришёл и говоришь, что имеешь право? Минхо не нашёлся с ответом. Потому что Джисон был прав. Каждое слово попадало в цель, и кровоточило, и не заживало. Он тоже иногда курил. Втайне. Выходил ночью во двор, доставал сигарету, зажигал и смотрел, как тлеет кончик в темноте. Не потому, что хотелось. А потому, что нужно было чем-то занять руки и мысли. Мысли — о брате, о матери, о том, что внутри него происходит что-то неправильное, тёплое, запретное, от чего хотелось выть. Но Джисону он этого не говорил. Никогда.

***

Ссора случилась из-за ерунды. Из-за пустяка, который накопился. Минхо снова нашёл электронку. В кармане куртки Джисона. Маленькую, блестящую, с приторно-сладким запахом клубники. Он молча взял её, вышел на балкон и сломал о перила. Жидкость растеклась по рукам, липкая и противная. Джисон зашёл через минуту. Увидел обломки. Посмотрел на Минхо. И в его глазах было столько ненависти, что Минхо на секунду отшатнулся. — Ты охренел, — сказал Джисон тихо. Слишком тихо. — Это был не твой. — А твой. Но я не хочу, чтобы ты убивал себя. — А я не хочу, чтобы ты лез в мою жизнь! — Джисон сорвался на крик. — Ты понял? Лезешь везде! В мою комнату, в мои карманы, в мою чёртову голову! Я не могу дышать, потому что ты всё время рядом! — Потому что я за тебя волнуюсь! — заорал Минхо в ответ. — Потому что я вижу, как ты рассыпаешься, и ничего не могу с этим сделать! А ещё потому, что я... Он замер. Не договорил. Слишком близко. Слишком опасно. — Что? — Джисон приблизился. — Что ты? Говори! — Потому что я устал, Джисон! — выдавил Минхо другое. Не то, что хотел. — Я устал спасать того, кто не хочет спасаться! Ты думаешь, легко смотреть, как твой младший брат превращается в тень самого себя? Легко знать, что мама умерла, и ты ничего не мог сделать? Легко? — А я просил тебя смотреть? — голос Джисона дрогнул. — Я просил тебя возвращаться? Ты уехал, Минхо. Ты выбрал отца. Ты оставил меня здесь одного с ней. Ты не писал. Ты не звонил. А теперь хочешь быть героем? — Я пытался! — закричал Минхо, и в его голосе прорвалось всё, что копилось месяцами. — Я пытался, но ты не даёшь! Ты отталкиваешь меня каждую секунду! И знаешь что? Видно тебе было лучше и без меня. Нахуй я приперся? Тишина ударила, как пощёчина. Джисон замер. Его лицо побелело, потом стало красным. Губы задрожали, но он сжал их в нитку. — Уходи, — сказал он. — Пожалуйста, уйди. Минхо развернулся и вышел. Хлопнул дверью так, что задребезжали стёкла. Спустился по лестнице, вылетел на улицу и пошёл, не разбирая дороги. Сердце колотилось где-то в горле. Он не знал ответа. Он знал только, что это правда. Может, и правда. Джисону не было больнее без него. С ним. Он бродил по городу час. Может, два. Не смотрел на часы. Не отвечал на звонки отца — тот названивал четыре раза. Просто шёл, сжимая кулаки в карманах куртки, и чувствовал, как в груди медленно что-то умирает. А потом развернулся и пошёл обратно.

***

Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. В прихожей было темно. Отец, видимо, ушёл или заперся в своей комнате — неважно. Минхо прошёл в коридор и замер. Дверь в их комнату была распахнута. Свет не горел, но уличные фонари пробивались сквозь шторы, и в этом сером полумраке было видно всё. Книги на полу. Разбитая рамка с фотографией — той самой, где они с мамой в парке. Перевёрнутый стул. Сломанная полка. И Джисон, сидящий посреди этого хаоса. Он сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрел в одну точку. Лицо опухшее, красное, мокрое от слёз. Дышал он тяжело, с присвистом, и плечи его тряслись, хотя он уже не плакал. Просто сидел и смотрел. Как кукла, у которой вынули батарейки. Минхо почувствовал, как внутри что-то оборвалось. — Джисон, — тихо позвал он. Никакой реакции. Он шагнул в комнату, переступая через осколки. Присел на корточки перед братом. Поднял руку, коснулся его щеки — она была горячей и влажной. — Сонни, — повторил он. — Я здесь. Прости меня.. Джисон моргнул. Медленно, как после долгого сна. Его взгляд сфокусировался на лице Минхо, и в нём не было злости. Только боль. Такая огромная, что, казалось, не помещалась в груди, распирала изнутри и вытекала слёзами, которые он больше не мог сдерживать. — Ты ушёл, — прошептал он. — Ты сказал... ты сказал, что я не хотел тебя. Что мне было лучше без тебя. Это неправда, Минхо. Это совсем неправда. — Я знаю, — голос Минхо сорвался. — Я дурак. Я не хотел этого говорить. Я хотел сказать другое, но... я испугался. — Чего ты испугался? Минхо не ответил. Вместо этого он обхватил Джисона под мышки, поднял — тот был тяжёлым, непослушным, как тряпичная кукла — и усадил на кровать. Сам сел рядом, взял его руки в свои. Пальцы Джисона были холодными, костяшки сбиты — видимо, когда крушил комнату, ударился обо что-то. — Прости, — сказал Минхо. — Прости меня за всё. За два с лишним года. За то, что не писал. За то, что сорвался сейчас. За то, что я... что я не могу быть тем, кем ты хочешь. — А кем я хочу? — Джисон поднял на него заплаканные глаза. Минхо посмотрел в них. Тёмные, блестящие, полные надежды, которую он боялся разбить. Он сглотнул. Провёл большим пальцем по тыльной стороне ладони Джисона. И сказал то, что должен был сказать. Единственное, что было правдой. — Я не знаю. Но я здесь. Я не уйду больше. Никогда. Джисон дрогнул. Его лицо исказилось, и он снова заплакал — тихо, беззвучно, закрыв лицо руками. Минхо притянул его к себе, обнял, прижал так сильно, как только мог, чувствуя, как колотится сердце брата у его груди. — Всё пройдёт, — прошептал он в макушку. — Я здесь. Я теперь всегда здесь. Он отстранился на секунду, взял лицо Джисона в ладони, большими пальцами стёр слёзы с щёк. Джисон смотрел на него — потерянный, сломленный, но живой. Живой, чёрт возьми. И Минхо поцеловал его в лоб. Мягко, долго, задержавшись губами на горячей коже. Не как брат. Не как друг. Как-то иначе, так, что у самого перехватило дыхание. Джисон вздрогнул. А потом его руки, до этого безвольно лежащие на коленях, поднялись и обхватили Минхо за шею. Он прижался всем телом, уткнулся носом в шею и замер. Просто дышал. Тепло. Неровно. Живо. — Не уходи больше, — прошептал он в кожу. — Пожалуйста. Я не выдержу ещё раз. — Никогда, — ответил Минхо и закрыл глаза. Они сидели так посреди разгромленной комнаты, среди осколков рамок и разбросанных книг, и мир за окном медленно засыпал. Где-то вдалеке лаяла собака. Тикали часы на кухне. И отец, который, оказывается, стоял в коридоре, бесшумно закрыл дверь в их комнату и отошёл, оставляя их наедине с тем, что не имело названия. Минхо гладил Джисона по спине и чувствовал, как его собственное сердце наконец перестаёт биться в агонии. Нет, не успокаивается. Просто находит новый ритм. Тот, в котором есть место только одному человеку. Тому, кто сейчас дрожал в его объятиях. Тому, кого он когда-то научил не бояться темноты. И кто теперь сам стал его светом — запретным, жгучим, невозможным. Но — светом.