Согрей, но не сжигай

Изуку возвращался домой после долгого учебного дня в академии, придерживая сумку с тетрадями на правом плече. Вечер выдался холодным и неприятным: шёл мелкий дождь, редкий ледяной ветер обдувал замёрзшие щёки, обжигая обветренные губы, что Мидория то и дело облизывал, делая ещё хуже. Тёмные половицы крыльца томно проскрипели под весом Изуку, звон ключей и типичное «Я дома» выдалось негромким. Мидория тут же стал снимать обувь в привычной манере. Но в ответ — тишина. Изуку насторожился. В нос ударил знакомый запах, и поначалу, когда пытаешься вспомнить источник, не сразу получается. Обычно его встречает мама с вопросами, как дела на учёбе, что давали на обед, но сегодня определённо было иначе. Прислушавшись, до Изуку донёсся смех матери и чей-то низкий голос, и опять до боли знакомый... Даже не сняв серую куртку, Мидория устремился в гостиную по небольшому коридору и застыл в проёме открывшейся двери. Рука дрогнула и сразу же сильно сжала ручку тонкой двери. Перед глазами была неописуемая картина: два дивана по обе стороны от кофейного столика, на одном Кацуки Бакуго, напротив — Инко, и оба мило беседуют о чём-то. Инко, завидев Изуку, схватилась за щёку пухленькой рукой, мило улыбаясь. Она явно сейчас находилась в безупречном настроении непонятно из-за чего, тогда как Мидория находился в тихом ужасе, чувствуя, как его лицо прожигает злостный свет алых глаз Кацуки. – Что здесь происходит.. – вполголоса, будто сам себе, произнёс Изуку, метаясь взглядом то на маму, то на Бакуго. Будь он сказал чуть громче, покажи своё недовольство — его тут же поставили бы на место, и отнюдь не родная мать. – Аа, Изуку, проходи, проходи! Кацуки пришёл навестить нас, а заодно сказать радостную новость! – После сказанного Инко тут же встала, засуетилась и смущённо подлила кипяток в чай Кацуки, пока тот спокойно сидел, даже чуть улыбался, наконец освободив Изуку от своего давящего, лишающего сил взгляда. Изуку робко сделал шаг в сторону диванов, но не более. Может, действительно стоит послушать Кацуки? Изуку на миг поймал себя на глупой мысли: а что, если Кацуки пришёл извиниться? Перед Инко за своё скверное поведение… и перед ним самим. Но эта мысль рассыпалась так же быстро, как возникла. С детства Кацуки досаждал всем в округе — и тогда, когда они жили по соседству, в отдалённом пригороде. Люди жалели Мицуки и Масару, поэтому никто не жаловался. Особенно доставалось Изуку. Сначала это были подшучивания и издёвки, потом — настоящее унижение, моральное и физическое. Изуку не помнил дня, чтобы прошёл мимо Кацуки без пинка, толчка или затрещины. Часто «затевались драки» — то есть Бакуго просто избивал его, пока Изуку не начинал извиняться, а после добавлял ещё пару ударов для острастки. Иногда обходилось без рукоприкладства: его запирали в кладовке спортзала, в туалете, заталкивали в шкафчик женской раздевалки — «мелочи», как он сам их называл. Но однажды Кацуки сорвался по-настоящему. Достал складной нож. Острый — Изуку до сих пор помнил, как блестело лезвие. Он оставил пару шрамов на животе Мидории. Остановили его тогда дружки — посчитали, что это уже перебор. Извиняться? Кацуки не умел извиняться. И Изуку знал это лучше всех. – Что ж ты раньше не сказал, что вы с Бакуго в таких отношениях?? – захихикала женщина, смахивая слезу. «В каких отношениях?» Он рассказал про свою неприязнь? Она села обратно на диван в свою закрытую, скромную позу, прикрывая рот ладонью. – Оба такие молодые, я так рада, что Бакуго сможет позаботиться о тебе! Я совсем не против вашей любви и.. – Инко перевела слезящиеся глаза на Изуку, пока тот в ступоре стоял в пяти шагах от диванов. По ней было видно, какое облегчение и радость она испытывает. – Не переживай, Изуку, я не против и того, чтобы вы жили вместе. Кацуки поделился со мной о твоих переживаниях, ты зря, зря всё это!! – Инко снова вскочила и буквально подлетела к Изуку, обхватив его за шею и крепко прижимаясь к сыну. Она хныкала и при этом ярко, широко улыбалась — кажется, Изуку давно не видел её такой счастливой, и от этого становилось только больнее. Его взгляд был прикован к Бакуго. Тот улыбался, отпивая чёрный чай из маленькой кружки, которая в его руках казалась хрупкой и почти игрушечной. Изуку открыл было рот, чтобы возразить, но выражение лица Кацуки в тот же миг изменилось. Стало страшно. Страшно, что он сделает, если Изуку сейчас начнёт что-то объяснять, пытаться перечить. «Мам, я потом тебе всё расскажу. Когда его рядом не будет». Изуку прикрыл глаза и обнял мать обеими руками, прижимая к себе ещё крепче — будто она могла раствориться, убежать, исчезнуть. На глаза навернулись слёзы. Но не такие, как у неё. Её были от радости. А его — от горечи и боли. Потому что с этого момента начались самые мучительные дни в жизни Мидории.. --------‐------ Вещи собрали быстро — и погрузили в багажник машины семьи Бакуго. А вот Изуку долго не решался сесть внутрь. Он медлил. Стоял у открытой двери, сжимая в кармане ключи от дома, которые, наверное, уже никогда не пригодятся. Мать махала ему с крыльца, улыбалась сквозь слёзы. Она была так счастлива за него. Решимость ему придали алые глаза Кацуки — угрожающие, давящие. И его лицо, не терпящее возражений. Машина рванула от родного дома. Изуку прижался к окну, пытаясь продлить прощание с матерью — хотя бы на секунду. Но её силуэт быстро уменьшался, а потом и вовсе исчез.. Мидория остался один. Хотя сидел не один. Но чувствовал себя так, будто его бросили посреди океана без спасательного круга. – Я предупреждал тебя, Деку. – прорычал мужчина, вдавливая газ чуть ли не в пол. Не только скорость и манера вождения Бакуго пугала Изуку, но и сам мужчина. Смысл слов Изуку не смог разобрать, да и не до этого сейчас было. Всю дорогу Мидория пытался успокоиться и прийти в себя. Оправдать поступок Кацуки, найти плюсы и прийти к компромиссу с самим собой, но удар по тормозам возле незнакомого дома привёл в себя Изуку. Бакуго вышел из машины, хлопнув дверью, и постучал по крыше над Мидорией, очевидно, призывая выйти. Багаж всучили чуть ли не в зубы, а после повели за собой. Изуку даже пикнуть не успел, как дверь квартиры за его спиной закрылась. В воздухе витал странный запах — строительная пыль и клей. Будто ремонт закончили только на днях. Да и в самой квартире было пусто: ни лишних вещей, ни следа чьей-то жизни. Возможно, здесь действительно никто не жил. Мидория снял обувь, стянул куртку, развязал шарф и поплёлся за Кацуки, держась на расстоянии вытянутой руки. Квартира оказалась просторной, однокомнатной: большая кухня-гостиная, спальня с одной широкой кроватью и шкафом, ванная, совмещённая с туалетом, и ещё одна закрытая дверь. Кладовая, наверное. Для редко используемых вещей. Бакуго остановился возле кухни, почти в проёме, и, не оборачиваясь, бросил взгляд на левое запястье — туда, где красовались чёрные часы. — Чтобы через час ужин был на столе. — Сказал, как отрезал. Но Мидорию это не устроило. Да, после всех школьных издевательств ему было страшно связываться с Кацуки. В академии Изуку до сих пор сторонился его. Но сейчас… Сейчас он ворвался в его жизнь, наплёл маме чёрт знает что и просто похитил его из родного дома. Робкое, хрупкое сердце Мидории разрывалось от злости и непонимания. При матери он не мог ничего сказать — не хотел расстраивать её, путать. Она уже не молода, лишний стресс ей ни к чему. Но сейчас мамы рядом не было. И Изуку сжал кулаки, поднял голову и заискивающе посмотрел на спину мужчины: — Каччан… — голос сел. — Это какая-то ошибка. Давай обсудим… попытка словами найти хоть каплю здравого смысла, о котором так грезил Изуку, будучи ещё в машине десять минут назад. Может, всё действительно не является таким, как кажется. Вот только внезапный удар наотмашь перебил, заткнул. Такой сильный, что Изуку еле устоял на ногах, в глазах на миг потемнело. Кацуки схватил Изуку за скулы одной рукой, надавив на щёки. В его глазах сверкали огни злости: алые, наполненные бурлящей кровью. Он смотрел из-подлобья, скалясь, как обычно это делает, когда срывает огромный куш или соревнуется. Вот только Мидория — не куш, и он не соревнуется с Бакуго. – Заткнись, урод. Я сказал — ты делаешь. Без лишних тупых слов с твоего тупого рта. Горячий ужин через час на столе. Если его не будет – Кацуки сдавил щёки ещё сильнее, показалось, будто кожа лопнет от напора. — …Сдохнешь, — прошипел Бакуго и с силой оттолкнул Изуку от себя. Мидория отшатнулся, прижался плечом к стене, накрыл нижнюю часть лица ладонью — и остался так стоять, загнанно глядя вслед уходящему Кацуки. Тот прошёл мимо, сунул в зубы сигарету, руки в карманы — и вышел. Хлопнула дверь. Изуку ещё долго не двигался. Челюсть ныла, но постепенно, с каждым вдохом, боль отступала. Или просто он привыкал. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Через какое-то время он заставил себя отлипнуть от стены и побрёл на кухню. Холодильник был пуст. Совсем. Ни крошки, ни замороженных овощей, ни старой булки. Только холодный свет и пустые полки. «Значит, здесь действительно никто не жил. Или не жил уже месяц. Ремонт только что закончили — и меня сразу сюда притащили». Изуку хлопнул дверцей, натянул куртку, обувь и вышел. До магазина дошёл быстро — ноги сами знали дорогу. Набрал самого нужного: рис, яйца, овощи, что-то к чаю. Оплатил последними деньгами со стипендии. Повышенной, между прочим. И еле-еле хватило. Пакеты оказались тяжёлыми, но он донёс их без проблем. Вернулся, поставил на кухонный стол, проверил время. – Минут 20 прошло... – Изуку всё же решил ускориться, челюсть болезненно напоминала о случившемся, а значит, пытать удачу не стоит. Мидория умел готовить, ему частенько приходилось делать завтраки или готовить ужины для матери, чтобы та так не напрягалась после работы. Мама всегда хвалила его стряпню и съедала всё до последней крошки, а после целовала в щёку в знак благодарности. Но сейчас вряд ли его похвалят. Времени оставалось совсем немного, а ужин уже был готов. Тарелки нашлись — всего четыре штуки, и столько же кружек. Изуку разложил карри, поставил тарелки на стол, а рядом — кружки с чаем. Не успел он и глазом моргнуть, как в прихожей хлопнула дверь. Так громко, что тело содрогнулось. Бакуго не заставил себя долго ждать — часа не прошло, а он уже тут как тут. Хотя у Мидории оставалось целых пять минут! Кацуки скользнул взглядом по столу. Цыкнул. Изуку замер — что не так? Всё сделано: горячий ужин, чистая кухня, разложено по тарелкам. Но Бакуго не объяснял. Он никогда не объяснял. Мужчина подошёл к столу, навис над одной из порций. Секунда тишины — а потом звук, от которого у Изуку свело живот: противное, влажное хлюпанье в горле. Кацуки сплюнул прямо в тарелку. Тягучая, белая слизь растеклась по рису, впиталась в карри, обволокла кусочки мяса. Мидория не успел даже сглотнуть подступившую тошноту — Бакуго смахнул тарелку на пол. Удар о стену, треск керамики, тысяча острых осколков разлетелась во все стороны. Еда шлёпнулась на линолеум — мерзко, влажно, оставляя бурое пятно на свежих обоях. Изуку зажмурился. Изо всех сил. И прижал ладони к ушам, будто это могло отменить реальность. Будто если он не будет смотреть и не будет слышать — этого не случилось. Но стена помнила. Пол помнил. И запах варёного риса, смешанный со слюной Кацуки, теперь надолго въелся в эту кухню. – Ты в этом доме не ешь. Он не может здесь есть. В этом доме, куда его притащили силой. Неужели он должен питаться святым духом? Изуку медленно опустил ладони от ушей. Сжал их в кулаки. Впился ногтями в кожу — больно, но это помогало не сорваться. Сердце стучало где-то в горле, в висках пульсировал гул разбитой тарелки. Бакуго стоял вполоборота. Не двигался. Только смотрел — из-подлобья, выжидающе. Его кулаки были сжаты, но дышал он ровно, будто ничего не случилось. Будто разбитая посуда — это норма. Будто плевок в еду — это норма. Кто здесь главный — понятно без слов. Кацуки ждал. Словно голодный пёс, который уже нацелился на добычу и только ждёт, когда жертва дёрнется. Изуку знал этот взгляд. Он видел его в школе, на пустыре, в спортзале. Дальше всегда была боль. И он не дёрнулся. Сжал кулаки ещё крепче. Спрятал злость, обиду, справедливость — всё, что делало его собой. Спрятал подальше, за панику, за дрожь, за опущенные глаза. «Может, потом…» Ведь он всегда был добрым. Неудобным. Слишком правильным — для Кацуки. И это бесило Бакуго сильнее, чем любой крик или сопротивление. Кацуки в целом много что бесило в Изуку. И его спокойствие, и жалкую попытку постоять за себя, когда его язык заплетается от страха, а голос так и скачет от напряжения. Как тот теребит пальцы, уводит глаза и делает этот жалостливый вид. Или когда берёт на себя ответственность за то, в чём не уверен, и с лёгкостью справляется. Бакуго снова цыкнул. Изуку не сказал ни слова. Просто развернулся к раковине, достал мусорное ведро и пошёл собирать осколки. Он делал это молча, аккуратно, стараясь не порезаться. Сглотнул — и стерпел. Обида подкатывала к горлу, но он заталкивал её обратно, глубоко внутрь. Стыдно? Наверное. Но стыд пришёл позже. Сначала нужно было просто сделать. Он понимал, чего добивается Бакуго сейчас. Тот хотел, чтобы Изуку сорвался, закричал, дал хоть какой-то повод. Чтобы «отыграться» по полной. Хотя, если так подумать, Кацуки и не нужен был повод — Изуку знал это с детства. Его били просто так, потому что он был рядом. Осколки собраны. Ведро на месте. Руки вымыты. Остался пол. Швабры не было. Тряпки — тоже. Изуку постоял секунду, глядя на жирное пятно на линолеуме. А потом достал из сумки свою футболку, которую взял из дома. Порвал её на неровные, рваные куски. Одним вытер пол. Второй оставил для стола. Бакуго даже не поднял головы. Ел, листая телефон. Изуку для него не существовало — только грязное пятно, которое само себя убрало. Когда Кацуки закончил, он бросил тарелку в раковину — грязную, не благодарил, даже не взглянул. Просто ушёл в спальню. Изуку остался стоять посреди кухни с мокрой тряпкой в руках. И вдруг понял, что может дышать. Глубоко. Свободно. Будто всё это время в комнате было нечем дышать — а теперь Бакуго ушёл, и воздух вернулся. И вдруг в голову врезалась мысль: «А может, поговорить с мамой? Рассказать ей, как всё на самом деле, пока не поздно». Изуку потёр ладонью челюсть, что до сих пор слегка ныла и при движении всё сильнее и сильнее. От мысли о матери сердце загнанно забилось снова, Изуку сжал в руках небольшую ткань, которой вытирал стол, а взгляд сразу же упал туда, куда Кацуки только что ушёл. За последние сутки он нервничал больше, чем за последние два месяца. Изуку сжался весь, смотрел так, будто ребёнок, ожидавший появления Всемогущего в момент отчаяния. Но кто сейчас его спасёт? Единственный герой, который есть сейчас, — это Бакуго, но не для Мидории. Кажется, Изуку не выживет, если решится рассказать всё матери — единственной, кто смогла бы уберечь его от тирана, но может, стоит попробовать..?