Согрей, но не сжигай

Время неумолимо сжималось в тугую пружину под рваным ритмом сердца Изуку. Он влетел в подъезд, путая ступени, а дверь отозвалась на дрожащие пальцы не сразу, но вот замок щёлкнул - и порог был взят. Первым ударом о реальность стало тепло: оно выплыло из коридора, густое, чужое, пропитанное острым, пряным запахом, который принадлежал только одному человеку в этом мире. Кацуки. Ощущение было таким, словно тот уже стоял за углом, прожигая спину взглядом. Горло перехватило паникой, но взгляд лихорадочно метнулся к обувнице - пусто. Вдох. Выдох. Фора. Пакет с продуктами бесшумно лёг на пол. Следом скользнула куртка и мягко стукнула обувь. Не раздеваясь, даже не пытаясь унять одышку, Изуку рванул на кухню. Адреналин тек по венам ледяной водой, заглушая ноющую боль в скуле и тупую тяжесть в животе - сейчас это было не важно. Важно было успеть. Руки, ещё хранившие уличный холод, ловко скользили по кастрюлям. Ужин, украдкой разогретый на медленном огне, уже аппетитно дымился, когда входная дверь вдруг коротко, деловито стукнула - два резких звука, как выстрел стартового пистолета. Замок заворчал. В прихожей послышалась тяжелая возня, шуршание ткани о ткань, короткое недовольное хмыканье. Изуку замер у плиты, держа половник на весу, но мимо кухни, не удостоив даже взглядом, прошла вихревая тень. В спальню. Гулкая тишина длилась несколько мучительно долгих минут, прежде чем шаги раздались снова. Кацуки вышел в своём привычном домашнем образе, от которого у Изуку всё равно что-то сжималось в груди - будто невидимая постромка натягивалась до звона. Чёрная майка, простая и бескомпромиссная, плотно облегала широкие плечи, каждый контур мышц был выписан тенями так отчётливо, словно скульптор только что отложил резец. Ткань чуть натягивалась на мощной груди, подчёркивая сталь наплечных дуг. Серые спортивные штаны мягко обтекали сильные бёдра, а лёгкая, тяжеловатая походка выдавала в нём зверя, выпущенного из клетки собственного дома. Изуку сглотнул, чувствуя, как адреналин сменяется чем-то другим - тягучим и опасным. - Ужин готов, - выдохнул он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Кацуки только скользнул по нему равнодушно-цепким взглядом и сел за стол, и весь уютный свет кухни вдруг стал казаться Изуку слишком ярким, слишком беспощадным к его разбитым чувствам. Изуку сделал робкий шаг к выходу, стараясь ступать бесшумно, будто по раскалённым углям. Пальцы дрожали, пока он поправлял сползающий фартук, а затем завёл руки за спину, чтобы нащупать скользкий узел банта. Холодными, неуклюжими пальцами он потянул за конец тесёмки - раз, другой. - Где был? - вопрос обрушился на спину внезапно, тяжело, точно удар между лопаток. Мидория замер. Сердце, пропустив удар, прижалось к позвоночнику перепуганным зверьком. Он так надеялся, что сегодня обойдётся без разговоров - особенно после того, что случилось утром. Но для Кацуки это было нормой: перешагнуть через сцену, не заметить кровь на губах, сесть за ужин и спросить тоном, будто ничего не произошло. Будто Изуку просто в очередной раз раздражал его своим присутствием и ещё не получил за это положенную порцию оплеух. Изуку застыл в проёме, не оборачиваясь. Смотреть не хотелось. В зеркальную поверхность плиты, в темноту окна - куда угодно, только не на этот равнодушно-выжидающий взгляд. Он дал себе слово: если услышит скрип стула, шаги - тогда повернётся. Но Кацуки не двинулся с места. Изуку слышал размеренный хруст жующего, тихий скроллинг телефона. - В магазин отходил... - голос вышел глухим, придавленным. Мидория смотрел в пол перед собой - на стык плиток, на собственную тень, не решаясь поднять взгляд. - Смотрю, у тебя денег много, раз столько накупил. - Реплика упала в тишину с ленивой, почти равнодушной язвительностью, но Изуку кожей чувствовал скрытый за ней крючок. Он готов был поклясться: если бы глаза Кацуки умели прожигать, его спина давно превратилась бы в решето. Снова этот липкий, давящий взгляд - даже не глядя, даже через разделяющее их расстояние, Изуку чувствовал, как тот въедается между лопаток, ползёт по позвоночнику, заставляя невольно втягивать голову в плечи. И вдруг - холодная вспышка, игла в затылок: «Точно... Пакет». Сердце ухнуло вниз, пропустив удар. Он так сильно спешил, так отчаянно рвался успеть до прихода Бакуго, что бросил пакет в прихожей - на самом видном месте, даже подумав успеть разобрать его. Белая, кричащая улика в двух шагах от двери. Изуку застыл, чувствуя, как по спине течёт холодный пот. Кацуки сказал «столько накупил». Откуда он знает, что там много, если ещё не видел? Или... видел? Или просто проверяет? Мидория стоял спиной, боясь обернуться. Стоило сейчас повернуться - и можно прочитать всё по лицу. Стоило замешкаться - и пауза станет ответом хуже любых слов. А Бакуго молча жевал. И тишина между ними звенела, как натянутая струна. Тишина затягивалась. Изуку стоял, не смея обернуться, чувствуя, как по спине течёт холодный пот. Сейчас главное - молчать. Не оправдываться. Не дрогнуть. Но Бакуго не торопился вставать. - Ты воду в ступе толчёшь? - голос стал ниже, опаснее. Изуку слышал, как скрипит под пальцами Кацуки телефон - тот просто играл с ним, не отрывая взгляда от застывшей спины. - Я спросил: где шлялся? И не пизди про магазин. Я твою трясущуюся спину вижу. Мидория открыл рот, но слова застряли в пересохшем горле. Он чувствовал себя кроликом перед удавом - каждое движение только туже затягивает петлю. - Жди, - вдруг бросил Кацуки, и это короткое слово прозвучало хуже любого крика. - Я сам посмотрю. Скрежет стула по полу. Тяжёлые, неспешные шаги - шаги хищника, которому некуда спешить, потому что жертва всё равно никуда не денется. Каждый удар подошвы тапок о линолеум отдавался в позвоночнике Изуку глухим похоронным звоном. Бакуго поравнялся с ним. На секунду замер - так близко, что Изуку ощутил жар чужого тела, запах геля для душа и опасной, до боли знакомой близости. - Куда встал? - голос прозвучал прямо над ухом, и рука Кацуки легла на плечо, заставляя развернуться. Изуку поднял глаза. И сразу пожалел. Взгляд Бакуго прожигал не спину - теперь он смотрел прямо в лицо. И в этом взгляде читалось всё: и холодное любопытство, и едва сдерживаемое раздражение, и какое-то тягучее, опасное предвкушение. - А теперь покажи, - тихо сказал Кацуки, кивнув в сторону прихожей. - Что там у тебя. Не вопрос. Не просьба. Приговор. Мидория тормозит, будто перегрелся. Загнанно смотрит в алые глаза, теребит в пальцах фартук. Рука Кацуки, что лежала на плече, начала нагреваться. - Там просто продукты.. И снова тишина. Бакуго хмыкнул - понял, что нормального ответа не добьётся. А у Мидории сердце ухнуло, когда рука мужчины скользнула с плеча и тот направился в прихожую. В голове у парня крутились вопросы: «Что такого в том, что я просто сходил в магазин?» или «Даже если купил не просто продукты - и что?». Изуку знал: если Кацуки увидит косметику и лекарства, самое безобидное, что тот сделает - выкинет всё. Но Мидории были нужны купленные продукты. Тело дёрнулось в сторону коридора - глупая попытка остановить Бакуго, из-за которой можно было пострадать. Вдруг в тишину ворвался приглушённый рингтон - резкий, навязчивый, как будильник. Кацуки дёрнулся, сбитый с мысли, и его рука, уже тянувшаяся к сумке Мидории, замерла. Он вытащил телефон, хмуро уставившись на экран. Изуку замер. Сердце колотилось где-то в горле, пока он испуганно смотрел на широкую спину Бакуго. Каждое движение казалось угрожающим. Но мужчина всего лишь поднёс трубку к уху. - Алё, старая, че звонишь? - рявкнул он обычным своим тоном - грубым, раздражённым, без капли уважения. И именно этот тон заставил Мидорию выдохнуть, сам того не заметив. Потому что это был другой голос. Не тот, ледяной, тихий и вязкий, каким Бакуго говорил с ним минуту назад. С матерью он разговаривал как всегда - громко, по-хамски, почти по-детски и только они оба видели в их общении особую родственную связь и любовь. А с Изуку... с Изуку он говорил так, что кровь стыла в жилах. Бакуго, не прерывая разговора, шагнул в комнату и с грохотом захлопнул за собой дверь. Но даже толстые стены не спасали от его раскатистого голоса - каждое слово долетало до кухни отчётливо, будто он стоял рядом. Изуку не стал ждать ни секунды. Он рванул к пакету, пальцы дрожали, когда он вытряхивал содержимое на стол. Косметика - тюбики, баночки, помады - и аптечные упаковки замелькали в руках. Всё это полетело в дальний ящик кухонного гарнитура, тот самый, до которого можно было дотянуться только со стула (по крайней мере Мидории). Сердце колотилось где-то в горле. Он сполз с табуретки, судорожно выдохнул и заметался взглядом по кухне - не осталось ли чего на виду. Пачка каких-то таблеток валялась у раковины. Он схватил её, сунул в карман штанов и прижал ладонь сверху, словно это могло заглушить шуршание. - ...Да иди ты, старая! - рявкнул Бакуго из комнаты, и следом грохот. Вызов сброшен видимо. Тишина. А потом - шаги. Тяжёлые, неспешные, скрип половиц приближался к двери кухни. Изуку замер, прижимаясь спиной к холодильнику. Карман с таблетками будто горел. Ручка дёрнулась. - Что, уже всё успел спрятать, крыса? - выдавил из себя Кацуки с липкой, почти осязаемой ненавистью. Словно Мидория был жадным ребёнком, который отказывается делиться ни конфетами, ни раскрасками. Изуку опустил взгляд в пол и судорожно сжал край футболки - той самой рукой, которая ещё мгновение назад прятала таблетки. Бакуго застыл в дверном проходе, не шелохнувшись. Изуку был готов поклясться: сейчас он получит сполна. Удар обрушится в любую секунду. Но вместо этого на него давил только взгляд - дикий, кровавый, тяжелее любого кулака. Он ломал рёбра, сплющивал грудную клетку, превращая лёгкие в кашу. И от этого становилось только хуже. Однако Бакуго не мог оставить это просто так. Он медленно двинулся вперёд - привычной, хищной походкой, от которой у Изуку подкашивались колени. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. Мидория весь сжался, втянул голову в плечи, будто пытался стать меньше, незаметнее, исчезнуть. Тело крупно дрожало. Даже с закрытыми глазами, даже уставившись в пол под своими ногами, он точно знал, где находится Кацуки. Тот был словно очаг жаркого пламени: чем ближе, тем невыносимее жар, тем страшнее обжечься - или сгореть заживо. Кацуки зашёл со спины. Изуку почувствовал его дыхание на шее - горячее, рваное. А потом тяжёлая ладонь легла между лопаток, и пальцы медленно, почти ласково провели по позвоночнику, замерли. - Ты ведь знаешь, что будет, да? - голос Бакуго звучал спокойно, даже тихо, и от этой тишины волосы на затылке встали дыбом. Но Мидория то знал - Бакуго не может спокойно, это ложь. Изуку не успел ответить. Кацуки активировал причуду - короткий, точечный взрыв, приложенный прямо к коже. Жар впился в спину мгновенно, с противным треском прожигая ткань. Футболка пригорела к телу, и Изуку закричал - громко, надрывно, так, что крик разнёсся по всему дому, ударился о стены и вернулся искажённым эхом. Слёзы хлынули из широко распахнутых глаз, застилая мир мутной пеленой. От резкой боли перехватило дыхание - он открыл рот, но не смог сделать вдох, только беззвучно забился, пытаясь вырваться. Сопротивление было так же бесполезно, как кричать, но Мидория не контролировал себя. Там, где сейчас адски жгло, останется шрам, очередной изъян, подпись самого Кацуки Бакуго. Но Бакуго не отпускал. Он навалился всем телом, прижимая Мидорию к себе, и его горячие пальцы всё ещё касались обожжённой спины, заставляя каждый нерв кричать. - Это только начало, Деку, - грубо прошипел он прямо в ухо и вдавливая пальцы в сочащуююся рану - Ты же знаешь, как я ненавижу, когда от меня что-то прячут. Неужели специально это делаешь? Изуку судорожно выдохнул - сквозь всхлип, сквозь кашель, сквозь липкий ужас, разливающийся по всему телу вместе с болью. Он знал. Он всегда это знал. Но сейчас, с пригоревшей к ране тканью, с тяжёлой ладонью на спине и огненным дыханием за спиной, он понял: это не просто ненависть. Это голод. И сегодня Кацуки не наестся просто так. Бакуго рывком убрал руку. Пригоревшая ткань оторвалась от раны с противным, влажным треском - Изуку снова вскрикнул, глухо, сквозь стиснутые зубы. Пальцы Кацуки были перепачканы кровью, кое-где к ним прилипли обрывки спекшейся футболки. Он даже не стряхнул их - просто сжал ладонь в кулак и, не целясь особенно, ударил Мидорию чуть ниже спины, прямо по пояснице. Боль взорвалась новой, свежей вспышкой, перекрыв всё остальное. О том, чтобы удержать равновесие, не шло и речи. Ноги подогнулись мгновенно - Мидория рухнул на колени с глухим, костяным стуком, а затем сразу завалился на бок, сворачиваясь калачиком, поджимая руки к груди, вжимая голову в плечи. Со стороны он, наверное, выглядел как маленький напуганный ребёнок, которого только что ударили за очередную провинность. Бакуго с брезгливым видом пнул его по ногам - раз, другой, заставив сжаться ещё сильнее, ещё плотнее, почти в комок. - Завтра приедут родители, - голос Кацуки звучал ровно, буднично, словно он обсуждал погоду. - Придёшь в таком виде - я убью тебя. Он даже не взглянул на Изуку. Просто развернулся и пошёл к выходу - такой же расслабленно-хищной походкой, какой заходил сюда минуту назад. Шаги гулко отдавались в коридоре. Где-то вдалеке хлопнула дверь. Изуку остался лежать на холодном полу, скорчившись на боку, чувствуя, как спина горит огнём, как поясница пульсирует тупой, глубокой болью, а под веки всё ещё текут слёзы. Пахло гарью, железом и страхом, который пропитал каждую клетку тела. Он слышал, как стучит собственное сердце. Как хрипло выходит дыхание. Дверь в ванную скрипнула - Бакуго всё ещё был дома. И завтра он никуда не денется.